Пирогов Н. И. Сочинения. Т. 2. — 1916

Пирогов Н. И. Сочинения. — 2-е юбил. изд., испр. и доп. — Киев : Пирогов. т-во, 1914 — 1916
Т. 2.: Дневник старого врача. — 1916. — [7] с., 704 стб., [4] л. портр.
Ссылка: http://elib.gnpbu.ru/text/pirogov_sochinenia-2_1916/

I

СОЧИНЕНІЯ

H. И. ПИРОГОВА.

ТОМЪ ВТОРОЙ.

Съ 4 портретами автора.

2-е юбилейное изданіе, исправленное и дополненное.

ИЗДАНІЕ ПИРОГОВСКАГО ТОВАРИЩЕСТВА. КІЕВЪ.

1916.

II

Типографія Винницкаго Городского Управленія.
1916.

III

Предисловіе редактора.

Въ строкахъ, предпосланныхъ нами предшествовавшему (юбилейному) изданію мемуаровъ Н. И. Пирогова, мы высказывали сожалѣніе, что намъ, не по нашей винѣ, не удалось осуществить нашего намѣренія — сравнить печатный текстъ съ оригиналомъ мемуаровъ и дать русскому обществу свободныя отъ всякихъ искаженій, не урѣзанныя, a благоговѣйно сохраненныя въ полной неприкосновенности и цѣлости страницы «Дневника стараго врача, писаннаго исключительно для самого себя, но не безъ задней мысли, что, можетъ быть, когда-нибудь прочтетъ и кто другой».

He безъ чувства глубокаго нравственнаго удовлетворенія мы можемъ заявить, что въ настоящемъ изданіи это намѣреніе осуществлено. Въ этомъ отношеніи пришелъ на помощь С. Я. Штрайхъ, энергіи котораго удалось добиться возможности сличить печатный текстъ съ оригинальной рукописью. Считаемъ своей нравственною обязанностью принести за это С. Я. Штрайху нашу глубокую признательность.

Для настоящаго изданія намъ пришлось, слѣдовательно, редактировать полный текстъ «Дневника стараго врача». Прежде всего мы устранили тѣ измѣненія и искаженія, которыя были внесены въ изданія М. М. Стасюлевича и оттуда, естественно, перешли въ наше первое изданіе. Измѣненія являлись по преимуществу смягченіями рѣзкихъ и опредѣленныхъ выраженій, охотно употребляемыхъ Пироговымъ. Н. И., какъ любитель и знатокъ древнихъ классиковъ, усвоилъ себѣ ихъ мѣткій и выпуклый, но подчасъ грубоватый языкъ, любящій обходиться безъ фиговыхъ листковъ. Съ другой стороны Пироговъ, какъ натура прямая и цѣльная, привыкъ называть вещи ихъ настоящими именами. Неудивительно поэтому, что въ мемуарахъ Пирогова сплошь и рядомъ встрѣчаются эпитеты, далеко не ласкающіе слуха. Находя совершенно недопустимой тенденцію смягчать и обезцвѣчивать языкъ хирурга-мыслителя, мы сочли своей обязанностью всюду возстановить первоначальныя выраженія Пирогова.

Что касается пропусковъ и опущеній, то мы, разумѣется, постарались восполнить эти пробѣлы. Итакъ, читатели имѣютъ, наконецъ, предъ собой полное по содержанію и точное по формѣ изданіе мемуаровъ Пирогова.

IV

Въ тяжелое время, которое переживаетъ теперь все русское общество, a въ особенности русскіе врачи, послѣднихъ долженъ особенно привлекать свѣтлый образъ великаго врача-гражданина. Съ захватывающихъ страницъ мемуаровъ Н. И. на русскихъ врачей смотритъ ихъ геніальный собратъ, всегда и всюду беззавѣтно исполнявшій обязанности врача, но всегда и всюду безтрепетно отстаивавшій права врача, смотритъ и властно призываетъ слѣдовать своему примѣру. Именно въ настоящее страдное для врачей время болѣе чѣмъ необходимо вспомнить и напомнить объ этой сторонѣ личности великаго хирурга-мыслителя.

Ю. Малисъ.

Петроградъ.

Отъ Пироговскаго Т-ва.

Мы счастливы выпустить въ свѣтъ «Дневникъ» Н. И. Пирогова въ томъ видѣ, какъ онъ былъ написанъ авторомъ.

Текстъ «Дневника» свѣрялъ С. Я. Штрайхъ, которому было оказано содѣйствіе почетнымъ академикомъ A. Н. Веселовскимъ и глубокоуважаемымъ «Русскимъ Хирургическимъ О-вомъ Пирогова» въ лицѣ предсѣдателя О-ва проф. С. П. Ѳедорова.

Издательство приноситъ свою глубокую благодарность упомянутымъ выше лицамъ.

V

ІІ-й ТОМЪ
сочиненій Н. И. Пирогова.
Мемуары Н. И. Пирогова.
«Я признаюсь самъ себѣ, что вовсе не
желаю сохранять навсегда мои записки подъ
спудомъ; тѣ однако же лица, которымъ
когда-нибудъ будетъ интересно познакомить-
ся съ моимъ внутреннимъ бытомъ, не по-
брезгаютъ и моими повтореніями: они вѣрно
захотятъ узнать меня такимъ, каковъ я
есть, съ моими противорѣчіями и непослѣ-
довательностями».
(Мемуары Н. И. Пирогова, стр. 16).

VI пустая

VII

IX

Изд. Пироговскаго т-ва.
Н. И. ПИРОГОВЪ.
Съ рѣдкой дерптской литографіи, относящейся къ концу 1830-хъ годовъ.
Фотографія съ оригинала въ музеѣ Пирогова.

1—2

5 ноября 1879.
Отчего такъ мало автобіогра-
фій? Отчего къ нимъ недовѣріе?—
Вѣрно всѣ согласятся со мною, что
для мыслящаго, любознательнаго
человѣка нѣтъ предмета, болѣе до-
стойнаго вниманія, какъ знаком-
ство съ внутреннимъ міромъ, бытомъ
каждаго мыслящаго человѣка, даже
и ничѣмъ не отличавшагося на об-
щественномъ поприщѣ.
Какой глубокій интересъ заклю-
чается для каждаго изъ насъ въ сра-
вненіи собственнаго міровоззрѣнія съ
взглядами, руководившими другого,
намъ подобнаго, на пути жизни. Это-
го, конечно, никто и-не отвергаетъ; но
издавна принято узнавать о другихъ
чрезъ другихъ. Вѣрится болѣе тому,
что говорятъ о какой-либо личности
другіе или ея собственныя дѣй-
ствія. И это юридически вѣрно. Для
обнаруженія юридической, т.-е. внѣш-
ней, правды—и нѣтъ иного средства.
И современный врачъ при діагнозѣ
руководствуется не разсказами боль-
ного, a объективными признаками,
тѣмъ, что самъ видитъ, слышитъ и
осязаетъ.
Да кромѣ недовѣрія къ автобіо-
графіямъ, есть, я думаю, и другія
причины, почему онѣ такъ мало въ
ходу. Мало охотниковъ писать свои
автобіографіи. Однимъ цѣлую жизнь
некогда; другимъ вовсе не интересно,
a иногда и зазорно оглядѣться на
свою жизнь, не хочется вспомнить
прошлаго; иные — и изъ самыхъ мы-
слящихъ — полагаютъ, что, послѣ
изданныхъ ими твореній, имъ писать
о себѣ болѣе не нужно; есть и такіе,
которымъ дѣйствительно писать о се-
бѣ нечего: все будетъ передано дру-
гими; наконецъ, многихъ удержива-
ютъ страхъ и разнаго рода сообра-
женія. Разумѣется, въ наше скепти-
ческое время довѣріе къ открытой
исповѣди еще болѣе утратилось,
чѣмъ в.о времена Ж. Ж. Руссо. Съ
недовѣрчивою улыбкою читаются те-
перь его смѣлыя слова (которыми я
нѣкогда восхищался)х): «Que la trom-
pette du jugement dernier sonne
quand elle voudra, je viendrai, ce
livre à la main, me présenter devant
le souverain-juge. Je dirai haute-
ment: voilà-ce que j'ai fait, ce que
j-'ai pensé, ce que je fus». Ho автобіо-
графіи въ наше время и нѣтъ надобно-
сти быть исповѣдью передъ Верхов-
нымъ Судіею; a Ему, Всевѣдущему,
нѣтъ надобности въ нашей исповѣди.
Современная автобіографія не должна
быть, однако-же, чѣмъ-то въ родѣ
юридическаго акта, писаннаго въ за-
щиту или обвиненіе самого себя пе-
редъ судомъ общественнымъ. He одна
внѣшняя правда, a раскрытіе правды
внутренней предъ самимъ собою —
и вовсе не съ цѣлью оправдать или
осудить себя — должно быть назна-
ченіемъ автобіографіи мыслящаго
человѣка. Онъ не посторонняго чи-
тателя, a прежде всего — собствен-
ное сознаніе долженъ ознакомить
съ самимъ собою; это значитъ, —
автобіографъ долженъ уяснить себѣ
критическимъ разборомъ своихъ дѣй-
ствій ихъ мотивы и цѣли, иногда
глубоко скрываемые въ тайникѣ души
и долго непонятные не только для
другихъ, но и для самого себя.
Но вотъ вопросъ: можетъ ли авто-
біографъ говорить правду о сво-
ихъ, для него .прошлыхъ, мотивахъ.
Можетъ ли онъ справедливо оцѣнить,
что руководило нѣкогда его дѣйстві-

3—4

ями? Можетъ ли онъ навѣрное ска-
зать, что его міровоззрѣніе было
именно такое, какъ онъ пишетъ, a
не другое въ данную минуту его бытія?
Я полагаю, что эти вопросы рѣ-
шаются различно, смотря по харак-
теру, способностямъ и вообще смотря
по индивидуальности писателя. Для
увѣреннаго въ себѣ безъ тщеславія
существуетъ и непоколебимая увѣрен-
ность, что именно такое, какъ онъ пи-
шетъ, a не иное было его воззрѣніе,
когда онъ совершалъ то или другое
дѣло. Если же я самъ увѣренъ,
что онъ говоритъ правду безъ притвор-
ства, то больше отъ человѣка нельзя
и требовать. Неужели же тотъ, кто
хочетъ знать мотивы моихъ дѣйствій
и мое міровоззрѣніе того времени,
когда я дѣйствовалъ, повѣритъ болѣе
другимъ или самому себѣ, нежели
мнѣ? Онъ, или кто другой, можетъ
судить о внутреннемъ механизмѣ мо-
ихъ дѣлъ только по этимъ же самымъ
дѣламъ или по свидѣтельствамъ по-
стороннихъ мнѣ лицъ; a сужденія
по нашимъ дѣламъ и постороннимъ
свидѣтельствамъ о скрытомъ внутрен-
немъ механизмѣ дѣлъ требуютъ из-
вѣстной соотвѣтственности и не при-
знаютъ противорѣчій, хотя всякій
изъ насъ знаетъ по опыту, что наши
дѣйствія зачастую противорѣчатъ на-
шимъ собственнымъ міровоззрѣніямъ,
вѣрованіямъ и убѣжденіямъ. Весьма
часто также случается,что наши гран-
діозныя дѣла вызываются на свѣтъ
весьма слабыми мотивами, и наобо-
ротъ; поэтому и требованіе соотвѣт-
ственности не можетъ еще быть по-
рукою за внутреннюю правду.
Критическій анализъ собственныхъ
дѣйствій и ихъ мотивовъ, столь труд-
ный для насъ самихъ, неужели до-
ступнѣе для другихъ, вовсе незнако-
мыхъ съ нашимъ внутреннимъ бытомъ?
Правда, иногда посторонній намъ
сердцевѣдъ вѣрнѣе насъ самихъ мо-
жетъ угадать, почему мы въ данномъ
случаѣ поступили такъ или иначе;
правда,что мы не судьи самимъ себѣ;
но открыть невѣдомый для насъ са-
михъ мотивъ нашего дѣйствія можно
только въ двухъ случаяхъ: во-пер-
выхъ, когда мы сами скрытничаемъ
или притворяемся предъ нашимъ соб-
ственнымъ я; во-вторыхъ, когда мы
сдѣлали что-либо въ минуту забве-
нія или увлеченія, не справившись,
что дѣлалось въ эту минуту внутри
насъ, не заглянувъ въ себя. Если же
принципъ: никто не можетъ быть соб-
ственнымъ судьею — и вѣренъ, то
онъ относится только до правды внѣш-
ней, — юридической; судебный слѣдо-
ватель и прокуроръ, конечно, могутъ
изобличить притворщика и лгуна
легче, чѣмъ это сдѣлалъ бы онъ самъ.
Но для внутренней правды
нѣтъ другихъ болѣе вѣрныхъ и ком-
петентныхъ судей, чѣмъ мы сами,
когда мы не притворщики и не лгуны.
Все, слѣдовательно, сводится на то,
кто такой тотъ, кто обнаруживаетъ
свой внутренній бытъ; сужденіе объ
этомъ, по малой мѣрѣ, такъ же труд-
но, какъ и сужденіе о постороннихъ
лицахъ, взявшихъ на себя обязан-
ность обнаружить внутреннюю сто-
рону какого-либо дѣятеля. Даже и
тогда, если онъ завѣдомо былъ иногда
лгуномъ и притворщикомъ, еще не
доказано, что онъ былъ всегда та-
кимъ. Есть случаи въ нашей богатой
противорѣчіями жизни, что именно
лгунъ и притворщикъ, въ извѣст-
ные моменты бытія, дѣлается болѣе
способнымъ сказать о себѣ слово
правды, чѣмъ другіе, знавшіе его толь-
ко извнѣ. Въ этомъ не болѣе проти-
ворѣчія,какъ и въ томъ, что подлецъ
иногда способенъ бываетъ на чест-
нѣйшее дѣло, a честнѣйшій человѣкъ
дѣлаетъ иногда крупную подлость.
Для кого и для чего пишу я все это?
По совѣсти — въ эту минуту только
для самого себя, изъ какой-то внутрен-
ней потребности, хотя и безъ намѣ-
ренія скрывать то, что пишу, отъ
другихъ. Пришедъ на мысль писать о
себѣ для себя и рѣшившись не изда-
вать въ свѣтъ о себѣ ничего при моей
жизни, я не прочь, чтобы мои за-
писки обо мнѣ читались, когда меня
не будетъ на свѣтѣ, и другими. Это —
говорю положа руку на сердце —
вовсе не потому, чтобы я боялся при
жизни- быть критикованнымъ, осмѣ-

5—6

яннымъ или вовсе нечитаннымъ. Хотя
я и не мало самолюбивъ и не безраз-
лично отношусь къ похвалѣ, но самое
самолюбіе все-таки болѣе внутреннее,
чѣмъ внѣшнее. Притомъ я — эго-
истическій самоѣдъ, и потому опа-
саюсь самого себя, чтобы описаніе
моего внутренняго быта во всеуслы-
шаніе не было принято мною самимъ
за тщеславіе, желаніе рисоваться и
оригинальничать, a все это, въ свою
очередь, не повредило бы внутренней
правдѣ, которую я желалъ бы со-
хранить въ наичистѣйшемъ видѣ въ
моихъ запискахъ. Я, какъ самоѣдъ,
.знаю однако же, что нельзя быть со-
вершенно откровеннымъ съ самимъ со-
бою, даже когда живешь въ себѣ, такъ-
сказать, на-распашку. Иногда, ни съ
того,ни съ сего, приходятъ мысли до
того низкія и подлыя, что при пер-
вомъ своемъ появленіи изъ тайника
души невольно бросаютъ въ краску,—
иногда даже чувствуешь, какъ будто
эти мысли не твои, a другого — самаго
низкаго существа, живущаго въ тебѣ.
Апостолъ Павелъ уже давно замѣтилъ,
что не хочешь дѣлать зло, a дѣлаешь
его нехотя. Великая правда! И еще
чаще замѣчаемъ это на мысли: не хо-
чешь мыслить мерзко, a мыслишь, — и
бѣда, если вначалѣ же не убережешь-
ся, не подмѣтишь самого себя и впо-
ру не остановишься.
Итакъ, я, какъ и другіе, не могу,
при всемъ желаніи, выворотить свой
внутренній бытъ наружу предъ собою,
сдѣлать это начисто, ни въ прошед-
шемъ, ни въ настоящемъ. Въ прошед-
шемъ я, конечно, не могу предъ со-
бою поручиться, что мое міровоззрѣ-
ніе въ такое-то время было именно то
самое, какимъ оно мнѣ кажется те-
перь. Въ настоящемъ — не могу ру-
чаться, чтобы мнѣ удалось схватить
главную черту, главную суть моего
настоящаго міровоззрѣнія. Это дѣло
не легкое. Надо прослѣдить красную
нить чрезъ путаницу переплетенныхъ
между собою сомнѣній й противо-
рѣчій, возникающихъ всякій разъ,
какъ только захочешь сдѣлать для
себя руководящую нить болѣе ясною.
И вотъ я, для самого себя и съ са-
мимъ собою, хочу разсмотрѣть мою
жизнь, подвести итоги моимъ стремле-
ніямъ и міровоззрѣніямъ (во множе-
ственномъ, — ихъ было нѣсколько) и
разобрать мотивы моихъ дѣйствій.
Стой,однако же! на первыхъ же по-
рахъ! He притворничаю ли съ самимъ
собою? Точно ли хочу писать только
для себя. Если я й рѣшилъ,чтобы пи-
санное о себѣ осталось при моей жиз-
ни необнародованнымъ, то развѣ я не
желалъ бы, чтобы оно прочиталось
когда-нибудь и другими, хоть бы, на-
примѣръ, моими дѣтьми и знакомыми?
Жена же, вѣрно,уже прочтетъ. Если
же я этого не хочу, то значитѣ все-
таки даю себѣ поводъ, хотя передъ
самыми близкими людьми, да все-
таки порисоваться и что-нибудь
скрыть или подрумянить. Самоѣду
это сейчасъ же приходитъ на мысль.
И это хорошо,что приходитъ на мысль.
Какъ только это имѣется въ виду, то
есть надежда и на достаточное проти-
водѣйствіе. Вѣдь самоѣдство
не допуститъ меня, чтобы я не слѣ-
дилъ за собою во время моей работы
съ самимъ собою; слѣдя же, подмѣчу;
a подмѣтивъ, остановлюсь и не дамъ
простору притворству и скрытности.
Впрочемъ, я заранѣе знаю, что
цинически откровеннымъ я и предъ
самимъ собою не хочу быть. Чисто-
плотность нужна не на показъ
только. Циническіе поступки въ жиз-
ни лучше оставить, не трогая и не под-
вергая анализу, — это лучше для са-
мого себя; иначе попадешь въ рети-
рады души и оттуда напустишь вони
и въ то, что искренно хотѣлось бы
оставить чистымъ, какъ оно есть па
самомъ дѣлѣ. У насъ y всѣхъ на днѣ
души довольно грязи; если, опустив-
шись на это дно, ее взбаламутишь,
то потомъ самъ не отличишь чистаго
отъ грязнаго. Но, разумѣется, если
цинизмъ и душевная нечисть были мо-
тивами какого-либо дѣйствія, повлі-
явшаго на всю жизнь, то поневолѣ
не минуешь заглянуть и въ ретира-
ды.
Но способенъ ли я писать о себѣ —
для себя?

7—9

Опять вопросъ — что нужно для
этого?
Главное—откровенность съ самимъ
собою.
Навѣрное я могу сказать про себя
только то, что я не скрытенъ съ со-
бою; вѣдь есть люди, скрытничающіе
болѣе съ собою, чѣмъ съ другими; я
не принадлежу къ нимъ, хотя и со
мною случалось, что я открывался се-
бѣ только послѣ того, какъ былъ от-
кровененъ съ другими; случалось, что,
сообщая откровенно другимъ что-либо
вслухъ, начинаешь какъ будто лучше
понимать, что дѣлается внутри тебя
самого. Иногда только тогда узнаешь
хорошенько, что дѣлается y тебя, ког-
да разговоришься о себѣ съ другимъ.
Иногда стыдишься себѣ признаться въ
томъ, что на душѣ, пока, случайно
какъ будто (хотя и вовсе не случайно),
разскажешь другому вдругъ съ какою
то циническою откровенностью, —
вслухъ, что скрывалъ отъ себя.
Записки, которыя веду теперь о се-
бѣ,. замѣняютъ, въ такомъ случаѣ не-
откровенности съ самимъ собою, со-
общеніе или разговоръ съ другимъ;
бумага замѣняетъ другое лицо; къ
запискѣ, хотя и собственной, отно-
сишься объективнѣе, чѣмъ къ мыслен-
ной бесѣдѣ съ собою. Пиша, дѣлаешь-
ся смѣлѣе съ собою и притомъ не даешь
мысли распускаться въ разныя сторо-
ны и бродить; мысль при записываніи
превращается въ нитку и ловче тянет-
ся изъ мозга, чѣмъ при- размышленіи,
безъ письма.
Итакъ я надѣюсь, ведя мои записки,
быть не менѣе, a гораздо болѣе от-
кровеннымъ съ собою, чѣмъ въ заду-
шевныхъ изліяніяхъ съ другими, хотя
бы и съ самыми близкими къ сердцу
людьми.
Второе условіе. чтобы быть (правди-
вымъ)истиннымъ автобіографомъ для
самого себя, это — хорошая память.
Для безпамятнаго, хотя бы остро-
умнаго и здравомыслящаго человѣка,
его прошедшее почти не существуетъ.
Такая личность можетъ быть весьма
глубокомысленная и даже геніальная,
мо едва ли она можетъ быть неодносто-
ронняя, и уже, во всякомъ случаѣ
ясныя и живыя ощущенія прошлыхъ
впечатлѣній безъ памяти невозможны.
Но память, какъ я думаю, есть двухъ
родовъ : одна — общая, болѣе идеаль-
ная и міровая, другая — част-
ная и болѣе техническая, какъ па-
мять музыкальная, память цвѣтовъ,
чиселъ и т. п. Первая (общая) хотя
и отвергалась иными. но она-то имен-
но и удерживаетъ различнаго рода
впечатлѣнія, получаемыя въ теченіе
всей жизни, и событія, пережитыя
каждымъ изъ насъ. Глубокомыслен-
ный и геніальный человѣкъ можетъ
имѣть очень развитую память, не
обладая почти вовсе общею памятью.
Моя память общая и въ прежніе
года была острая. Теперь же, въ ста-
рости,какъ и y другихъ. яснѣе предста-
вляется мнѣ многое прошлое, не
только какъ событіе, но и какъ ощу-
щеніе, совершавшееся во мнѣ самомъ,
и я почти увѣренъ, что не ошибаюсь,
описывая, что и какъ я чувствовалъ
и мыслилъ въ разные періоды моей
жизни. Но память для прошлыхъ ощу-
щеній и составившихся изъ нихъ убѣ-
жденій, мыслей п взглядовъ, можетъ
быть, и не есть та, которую я называю
общею памятью. Она можетъ
быть также, какъ и память звуковъ,
цвѣтовъ ит.п., спеціальная, такъ-ска-
зать техническая, и не всякій
одаренъ ею; память собственныхъ ощу-
щеній требуетъ сверхъ того еще и
культуры. Такая культура именно
и рождаетъ въ насъ самоѣдство.
Къ этому, т.-е. къ развитію самоѣд-
ства, необходимо еще и вниманіе, со-
средоточенное на собственныя ощуще-
нія и ихъ дальнѣйшее развитіе. Во-
обще, запоминается хорошо только то,
на что обращено вниманіе. Вниматель-
ность — необходимый атрибутъ па-
мяти. Но и вниманіе, и память не
всегда сознательны; первое, впрочемъ,
рѣдко не сознательно, тогда какъ па-
мять, именно спеціальная (техниче-
ская), нерѣдко, и даже зачастую, дѣй-
ствуетъ для насъ безсознательно. Мы
многое запоминаемъ и многому вни-
маемъ невольно и незамѣтно для насъ
самихъ. Нерѣдко, вспомнивъ что-пи-

9—10

будь, удивляешься, когда успѣлъ это
припомнить.
Какъ остаются въ мозгу почти цѣ-
лую жизнь нѣкоторыя ощущенія и
воспоминанія не только о прошлыхъ
событіяхъ, но еще и воспоминанія объ
ощущеніяхъ, испытанныхъ нами при
давно прошедшихъ событіяхъ,—труд-
но себѣ представить. Мозгъ, какъ и
всѣ органы, подверженъ постоянной
смѣнѣ вещества; атомы его тканей по-
стоянно замѣняются новыми, и нуж-
но предположить, что атомы его, замѣ-
няясь при смѣнѣ вещества другими,
новыми, передаютъ имъ тѣ самыя ко-
лебанія, которымъ они подвергались
при ощущеніи различныхъ впечатлѣ-
ній. И вотъ, мягкая мозговая мякоть
ребенка, оплотнѣваясь и измѣняясь
въ ея физическихъ свойствахъ, про-
должаетъ задерживать отпечатки са-
мыхъ раннихъ ощущеній и впечатлѣ-
ній и передаетъ эти ощущенія нашему
сознанію въ старости еще живѣе и яс-
нѣе, чѣмъ прежде, въ зрѣломъ воз-
растѣ. He говоритъ ли это въ пользу
моего взгляда (нѣсколько мистиче-
скаго), что атомистическія колебанія
(которыя необходимо предположить
при ощущеніяхъ) совершаются не въ
однѣхъ видимыхъ и подверженныхъ
измѣненіямъ клѣточкахъ мозговой
ткани, a въ чемъ-то еще другомъ, бо-
лѣе тонкомъ, эфирномъ элементѣ,
проникающемъ чрезъ всѣ атомы и не
подверженномъ органическимъ из-
мѣненіямъ.
Замѣчательны также и безсозна-
тельныя ощущенія, остающіяся и не
остающіяся въ памяти. Нашъ внут-
ренній бытъ составленъ весь изъ
постоянныхъ, сознательно и без-
сознательно для насъ безпрестан-
но колеблющихъ и волнующихъ
насъ ощущеній, приносимыхъ къ
намъ извнѣ и изнутри насъ. Съ
самаго начала нашего бытія и до кон-
ца жизни всѣ органы и ткани прино-
сятъ къ намъ и удерживаютъ въ насъ
цѣлую массу ощущеній, получая впе-
чатлѣнія то извнѣ, то изъ собственнаго
своего существа. Мы не ощущаемъ на-
шихъ органовъ; мы, смотря на пред-
метъ, не думаемъ о глазѣ; никто въ
нормальномъ состояніи ничего не
знаетъ о своей печени и даже о без-
престанно движущемся сердцѣ; но ни
одинъ органъ не можетъ не приносить
отъ себя ощущеній въ общій орга-
низмъ, составленный изъ этихъ орга-
новъ.. Ни одинъ органъ, какъ часть
цѣлаго, не можетъ не напоминать
безпрестанно о своемъ присутствіи это-
му цѣлому. И вотъ, эта вереница ощу-
щеній, извнѣ и изнутри, безъ сомнѣ-
нія извѣстнымъ образомъ регулиро-
ванныхъ, и потому скажу лучше —
сводъ (ensemble) ощущеній и есть Ha-
rne л, въ теченіе всего нашего земного
бытія. Что такое наше л безъ этихъ
ощущеній — этого мы не можемъ себѣ
представить; но и не можемъ не до-
пустить возможности существованія
ощущающаго начала безъ ощущеній.
Одно я основано на опытѣ, другое —
на логикѣ; есть и третье, основанное
на вѣрованіи. Декартово: cogito,
ergo sum можетъ быть безъ ошиб-
ки замѣнено: sentio, ergo sum;
ибо слово: «ощущаю наше я» —
можно сказать и не мысля. «Я есмь»
не есть продуктъ мышленія, a ощу-
щенія, т.-е. чувства, — не мысли, —
что существую. Правда, младенецъ,
дѣлающій первый вздохъ, вышедъ на
свѣтъ, не говоритъ еще: я суще-
ствую, хотя, безъ сомнѣнія, ощу-
щаетъ, вбирая въ себя впервые воз-
духъ, нѣчто для него новое; но болѣе
сознательное чувство существованія,
приходящее къ ребенку постепенно,
безъ сомнѣнія, не есть продуктъ мы-
шленія, a болѣе регулированное и
окрѣпшее ощущеніе, приносимое из-
внѣ и изнутри его органами.
Декартово я мышленія есть нѣчто
другое; но гораздо прежде, чѣмъ про-
изнесется нами это осмысленное и про-
думанное я есмь, мы уже успѣва-
емъ добраться посредствомъ однихъ
ощущеній и представленій (но не мы-
шленія) до нашего самоощущенія и
выразить его: Дѣло въ томъ, что со-
знаніе нашего я приходитъ къ намъ
безсознательно; мы до этого сознанія
вовce не додумываемся. Сознаніе бытія
собственной личности не есть достояніе
одрой человѣческой натуры; оно об-

11—12

ще намъ со всѣми животными; какъ
бы животное могло защищать
себя, отыскивать пищу, вести борьбу
за существованіе, если бы въ немъ не
было сознанія своей личности? Но
полное уясненіе себѣ своего л словомъ
sum, есмь, — конечно, можетъ про-
явиться только въ такомъ существѣ,
какъ человѣкъ, т.-е. одаренномъ сло-
вомъ и способностью производить въ
умѣ членораздѣльные звуки и комби-
нировать ихъ въ умѣ же въ слова. Эти
двѣ способности и мысль — одно и
то же; безъ слова нѣтъ мысли, безъ
мысли нѣтъ слова. Ощущеніе и пред-
ставленіе превращаются въ мозгу
въ мысль только посредствомъ члено-
раздѣльныхъ звуковъ слова. Нѣтъ
надобности,чтобы способность комби-
нировать изъ ощущеній слова была
непремѣнно соединена съ способно-
стью говорить, т.-é. произносить сло-
ва. Глухо-нѣмой мыслитъ по своему и
можетъ понимать другихъ, не имѣя
способности произносить слова; онъ
замѣняетъ ихъ въ головѣ непремѣнно
подобными же членораздѣльнымъ
звукамъ знаками; a ощущеніе, не-
обходимое для возбужденія этой спо-
собности къ дѣйствію, доставляется
ему, конечно, не органомъ слуха, a
зрѣнія и другими. Но, кромѣ органовъ
чувствъ, и y насъ, и y животныхъ со-
знаніе не только личнаго бытія, но и
ощущеніе всего пріятнаго и непрі-
ятнаго, аффекты и страсти — возбуж-
даются всѣми другими органами. Ан-
самбль (ensemble) ощущеній, доста-
вляемыхъ всѣми нашими органами (со-
общающимися и не сообщающимися
съ внѣшнимъ міромъ, съ нашимъ не-я),
и есть наше бытіе,сущность котораго,
какъ и всего другого на свѣтѣ, намъ
неизвѣстна.
Въ книгахъ старинныхъ анатомовъ
находимъ это высказаннымъ чрезвы-
чайно пластически:
Gor ardet, loquitur pulmo, fei promovet ira,
Spien rudere facit, cogit amare jecur2).
Въ наше время, когда наблюденія
доказываютъ, что дѣйствія органовъ
чувствъ и особливо глаза нельзя ина-
че объяснить, какъ принявъ безсоз-
нательное (инстинктивное) мышленіе,
нельзя болѣе сомнѣваться и въ томъ,
что мы доходимъ до вполнѣ сознатель-
наго грамматическаго я есмь не
иначе, какъ путемъ еще задолго ему
предшествующаго безсознательнаго
мышленія. Но и это вполнѣ сознатель-
ное мышленіе имѣетъ свою безсозна-
тельную логику, требующую непре-
мѣнно, роковымъ образомъ, чтобы мы
мыслили такъ, a не иначе, и притомъ,
къ нашему счастью, съ полнымъ вну-
треннимъ убѣжденіемъ, что мысль
наша свободна. Она дѣйствительно
свободна только y лишенныхъ ума,
да и y нихъ эта свобода — другими
словами, ерунда мышленія — вѣроят-
но въ зависимости отъ разныхъ ненор-
мальныхъ ощущеній собственнаго бы-
тія, приносимыхъ болѣзнью органовъ.
Но стараться убѣдить себя и дру-
гихъ, что наши мысль и воля дѣйстви-
тельно не свободны, есть также своего
рода безуміе.
Противъ дѣйствительности ощу-
щеній ничего не подѣлаешь; если мы
всѣ галлюцинируемъ, то галлюцина-
ціи для насъ уже не существуетъ; кто
будетъ тогда разувѣрять насъ, что мы
обманываемся? Да еще есть возмож-
ность разубѣдиться, когда y всѣхъ
насъ галлюцинируетъ только одинъ
органъ чувствъ: другіе нормальные
органы могутъ поправить ошибку/
Но что подѣлаешь, когда y всѣхъ и
всѣ ощущенія приводятъ къ убѣжде-
нію, что ихъ мысли и воля свободны,
когда на этомъ уже успѣли образо-
ваться всѣ основы жизни? Упорство-
вать въ убѣжденіи себя и всѣхъ въ
противномъ поведетъ въ этомъ случаѣ
убѣждающаго мудреца къ тому, что
собственныя его мысль и воля сдѣ-
лаются дѣйствительно до того сво-
бодными, что онъ будетъ готовъ къ по-
ступленію въ домъ умалишенныхъ.
Только съ ненормальными ощущенія-
ми мы еще можемъ кое-какъ, да и то
съ трудомъ, бороться; съ нормальны-
ми же, какъ бы они намъ ни казались
безсмысленными, борьба — пагубна.
Между молодежью въ послѣднее
время встрѣчались и такія личности,

13—14

которыя никакъ не хотѣли и настоль-
ко закабалить мысль, чтобы остано-
виться на дважды-два — четыре.
«Мысль моя свободна», утверждали
они, и «я хочу — приму, хочу — нѣтъ
какую ни на есть математическую ак-
сіому». Этимъ лицамъ и въ голову ни-
когда не приходило, что распущен-
ность мысли и воли есть страшный
недугъ, отъ развитія котораго въ себѣ
долженъ беречься каждый изъ насъ,
кто не хочетъ покончить съ собою са-
моубійствомъ или домомъ умалишен-
ныхъ. Каждый настолько долженъ
быть свободенъ, чтобы избрать для
себя то или другое міровоззрѣніе, но,
избравъ, долженъ на немъ остановить-
ся по крайней мѣрѣ до той поры, пока
замѣнитъ его другимъ, новымъ.
Установленіе извѣстнаго modus vi-
vendi необходимо не только для со-
гласія семействъ, обществъ и наро-
довъ, но и для согласія съ самимъ со-
бою; a этого можно достигнуть только
извѣстнымъ и болѣе или менѣе опре-
дѣленнымъ міровоззрѣніемъ.
He думаю, что кому-нибудь изъ
мыслящихъ людей удалось въ теченіе
цѣлой жизни руководствоваться од-
нимъ и тѣмъ же міровоззрѣніемъ; но
полагаю, что вся умственная наша
жизнь, въ концѣ концовъ, сводится на
выработку, хотя бы для домашняго
обихода, какого-либо воззрѣнія на
міръ, жизнь и себя самого. Эта посто-
янная работа, правда, мѣшаетъ уста-
новленію status quo, но все-таки, не
прерываясь, тянется красною нитью
чрезъ цѣлую жизнь и не перестаетъ
руководить, какъ и управлять болѣе
или менѣе нашими дѣйствіями. Коле-
банія й сомнѣнія при этой разработкѣ,
конечно, неизбѣжны, но они далеко не
тѣ, которыя обременяютъ человѣка,
считающаго для себя остановку на
чемъ-нибудь опредѣленномъ наруше-
ніемъ свободы мысли и воли.
Разсматривая мою жизнь, я опишу
нѣсколько міровоззрѣній, которымъ
я слѣдовалъ, останавливаясь на нихъ
болѣе или менѣе продолжительное
время; полагаю, что мнѣ удастся также
выяснить для себя и то, почему я
принималъ ихъ и слѣдовалъ имъ; те-
перь же постараюсь уяснить себѣ то
міровоззрѣніе, на которомъ я, какъ
кажется, уже окончательно остано-
вился; приведу покуда только часть
моего настоящаго міровоззрѣнія, от-
носящагося до моего взгляда на осно-
вы нашего бытія.
Остановиться мыслію на вѣчно дви-
жущихся и вѣчно существовавшихъ
атомахъ я не могу теперь, хотя и могъ
прежде. Мой умъ впадаетъ въ безыс-
ходное положеніе въ обоихъ случа-
яхъ,т.-е.когда онъ хочетъ себѣ пред-
ставить эти атомы безконечно дѣлимы-
ми и безформенными, или же ограни-
ченными и имѣющими извѣстный
видъ. Безконечно дѣлимое, движу-
щееся и безформенное само по
себѣ какъ-то случайно дѣ-
лается ограниченнымъ, оформленнымъ
и спокойнымъ: это такъ несовмѣстимо
въ моемъ умѣ, что я не могу на немъ
остановиться. Мнѣ невозможно также
остановиться на атомахъ, размель-
ченныхъ въ какіе-то крупинки, ша-
рики, математическія точки и т. п.
Если вся вселенная переполнена
этими непроницаемыми, т.-е. сохраня-
ющими главное свойство вещества,
атомами, — и между тѣмъ они должны
находиться въ безпрестанномъ движе-
нія, то гдѣ же, въ чемъ и какъ совер-
шается ихъ движеніе? Мой слабый
умъ, производя свой анализъ веще-
ства, дѣля и разлагая его атомы, ни-
какъ не можетъ на нихъ остановиться
и незамѣтно, невольно переходитъ отъ
нихъ, въ концѣ концовъ, къ чему-то
другому, имѣющему всѣ отрицатель-
ныя свойства матеріи; мой умствен-
ный анализъ роковымъ образомъ при-
ходитъ къ необходимости принять внѣ
атомовъ нѣчто проницаемое и все и
всюду проникающее, недѣлимое, без-
форменное, вѣчно движущееся и имен-
но этими своими свойствами сообщаю-
щее, движущее, скопляющее, разсѣе-
вающее атомы, образующее тѣмъ фор-
мы вещества и, само проникая въ нихъ
и чрезъ нихъ, принимающее (такъ-
сказать, укладываясь въ нихъ) на се-
бя, хотя бы и временно, тотъ или дру-
гой видъ, смотря по тому, въ какую и

15—16

чрезъ какую форму матеріи оно прони-
каетъ.
Перенося мой анализъ на органи-
ческія вещества и на самого себя, я
невольно спрашиваю себя: откуда мог-
ла взяться способность органиче-
скаго міра ощущать и сознавать свое
бытіе? Основные его атомы, какъ бы
я ихъ себѣ ни представлялъ, останут-
ся для меня все-таки безконечно дѣ-
лимыми, непроницаемыми и т.. п.,
то-есть имѣющими такія свойства,
которыя не объясняютъ. мнѣ ихъ спо-
собности ощущать и сознавать себя;
необходимо будетъ допустить, что отъ
вѣка вѣковъ существуютъ и атомы,
одаренные этими свойствами, и своимъ
скопленіемъ въ одно цѣлое образую-
щіе, чувствующіе и сознающіе свое
существованіе организмы. Мой умъ
не допускаетъ, чтобы од&а группиров-
ка атомовъ въ извѣстныя формы (какъ,
напримѣръ, мозговыя клѣточки) могла
ихъ сдѣлать, ео ipso, способными ощу-
щать, хотѣть и сознавать, если бы въ
нихъ не была вложена способность
къ ощущенію и сознанію.
Вотъ это основное начало, — этотъ-
то элементъ чувства, воли и сознанія,
самый основной бытія, — начало, безъ
котораго міръ не существовалъ бы
для насъ, мой умственный анализъ и
отыскиваетъ за предѣлами атомовъ,
— въ томъ, что онъ по необходимости
признаетъ существующимъ внѣ ихъ
и имѣющимъ отрицательныя, т.-е.про-
тивоположныя атомистическимъ, свой-
ства, безъ которыхъ и положительныя
свойства матеріи для насъ были бы
несуществующими.
Это отвлеченное,какъ и самые атомы,
произведеніе. умственнаго анализа,
основанное на природной способ-
ности ума переносить свои функціи внѣ
себя, должно содержать въ себѣ и са-
мое главное отрицательное свойство
вещественныхъ атомовъ — самостоя-
тельное жизненно&начало съ его глав-
нымъ атрибутомъ: способностью къ
ощущенію и самосознанію, не такимъ,
конечно, которымъ одарены мы.
Я представляю себѣ, — нѣтъ, это не
представленіе, a греза, — и вотъ мнѣ
грезится безпредѣльные., безпрерывно
зыблющійся и текущій океанъ жизни,
безформенный, вмѣщающій въ себѣ
всю вселенную, проникающій всѣ ея
атомы, безпрерывно группирующій
ихъ, снова разлагающій ихъ сочета-
нія и аггрегаты и приспособляющій
ихъ къ различнымъ цѣлямъ бытія.
Къ какому бы разряду моихъ огра-
ниченныхъ представленій я ни отнесъ
этотъ источникъ ощущенія и ощущаю-
щаго себя бытія — къ разряду ли
силъ, или безконечно утонченнаго ве-
щества—онъ для меня все-таки пред-
ставляетъ нѣчто независимое и отлич-
ное отъ той матерія, которая извѣстна
намъ по своимъ чувственнымъ (подле-
жащимъ чувственному изслѣдованію)
свойствамъ.. У меня нѣтъ другихъ
средствъ къ изслѣдованію этого источ-
ника ощущенія и моего сознательнаго
бытія, какъ полученная мною изъ это-
го же источника способность ощуще-
нія. A разслѣдовать и познать что-либо
вполнѣ мы можемъ только тогда, ког-
да станемъ выше познаваемаго. Но
свойство нашего ума искать цѣли
цѣлесообразности не можетъ не ви-
дѣть цѣлесообразности въ .проявле-
ніяхъ жизни. Нѣтъ ничего цѣлесооб-
разнаго, придуманнаго нашимъ умомъ
что не обрѣталось бы готовымъ, такъ
сказать, въ окружающемъ насъ мірѣ.
Напрасно говорятъ, что организмъ
нашъ есть машина; — наоборотъ,
каждая придуманная нами машина
есть не что другое, какъ сколокъ съ
существующихъ уже въ природѣ и въ
нашемъ организмѣ приборовъ и сна-
рядовъ.
Все органическое въ природѣ тѣмъ
и поразительно для насъ, что въ немъ
начало или сила жизни приспособила
всѣ механическіе и химическіе про-
цессы къ извѣстнымъ цѣлямъ бытія.
Если же умъ нашъ не можетъ не найти
цѣлесообразности въ проявленіяхъ
жизни и творчества различныхъ ти-
повъ по опредѣленнымъ формамъ, то
этотъ же умъ не можетъ въ этомъ не ви-
дѣть самого себя, — то-есть, видѣть
разумное; и вотъ нашъ умъ по необхо-
димости долженъ принять безпредѣль-
ный и вѣчный разумъ, управляющій
океаномъ жизни.

17—18

(21 ноября. 1879).
Я началъ писать мои записки 5-го
ноября 1879 года, и сегодня, 21-го но-
ября, опять принимаюсь, послѣ про-
межутка въ нѣсколько дней.
Пишу для себя и не прочитываю,
до поры до времени, писаннаго. Поэто-
му найдется не мало повтореній, не-
домолвокъ; найдутся и противорѣчія,
и непослѣдовательности. Если я начну
исправлять все это, то это было бы
знакомъ, что я пишу для другихъ.
Я признаюсь самъ себѣ, что вовсе
не желаю сохранять навсегда мои за-
писки подъ спудомъ, тѣ, однако-же,
лица, которымъ когда-нибудь будетъ
интересно познакомиться съ моимъ
внутреннимъ бытомъ, не побрезгаютъ
и моими повтореніями: они, вѣрно,
захотятъ узнать меня такимъ, каковъ
я есть, съ моими противорѣчіями и
непослѣдовательностями.
И вотъ, я сегодня повторяю себѣ
мое теперешнее міровоззрѣніе. Повто-
ряя, можетъ быть, удастся уяснить его
себѣ какъ можно болѣе.
Спрашиваю себя: что собственно за-
ставляетъ меня не остановиться съ
моимъ міровоззрѣніемъ на атомахъ
вещества, какъ на чемъ-то закончен-
номъ, вѣчномъ, безпредѣльномъ, са-
мостоятельномъ, слѣдовательно абсо-
лютномъ и не допускающемъ суще-
ствованія ничего другого?
Атомы вещества—это такое же от-
влеченное начало, какъ и предпола-
гаемое мною жизненное міровое на-
чало. Для чего допускать два отвле-
ченія, когда можно остановиться ' на
одномъ? Почему не принять, что атомы
вещества всегда существовали и все-
гда, вмѣстѣ съ другими свойствами
матеріи, были способны ощущать и
сознавать себя? Гдѣ и кѣмъ найдено
въ мірѣ ощущеніе и сознаніе безъ при-
сутствія вещества? Кто изъ насъ со-
знавалъ себя и мыслилъ безъ мозга?
Почему матерія при другихъ свой-
ствахъ не могла бы ощущать, созна-
вать себя и мыслить? He потому ли
только мы не можемъ допустить это,
что мы, по нашему невѣдѣнію, не-
опытности и близорукости сужденія,
слишкомъ, и притомъ произвольно.
ограничили наши понятія о свой-
ствахъ вещества—и, сдѣлавъ это,
принудили себя допустить существо-
ваніе какого-то, нами же выдуманнаго
духовнаго (психическаго) начала?
Да, такъ спрашивалъ я себя нѣког-
да и отвѣчалъ положительно на всѣ
эти вопросы.
Неоспоримый фактъ: нѣтъ сознанія
и мысли безъ мозга и умозаключенія
по извѣстному и общепринятому шаб-
лону; c-rni hoc, ergo propter hoc—каза-
лись мнѣ до того естественными и не-
преложными, что не допускали во мнѣ
и тѣни сомнѣнія.
Но тотъ же самый умъ, признавав-
шій прежде безъ всякаго сомнѣнія мы-
слящіе и сознающіе себя мозговые
атомы, впослѣдствіи началъ усматри-
вать себя самого не только въ себѣ,
но и во всей міровой жизни. Тогда
умъ мой не могъ не усмотрѣть, что
главныя его проявленія—мышленіе
и творчество, согласныя съ законами
цѣлесообразности и причинности, яс-
но обнаруживаются и во всей міровой
жизни безъ участія мозговой мякоти.
He странно ли, что мысль, выходящая
изъ мозга, находитъ себя тамъ, гдѣ ни
одинъ индивидуальный мозгъ не от-
крытъ нашими чувствами?
Вотъ это-то открытіе собственнымъ
своимъ мозговымъ мышленіемъ мы-
шленія мірового, общаго и согласнаго
съ его законами причинности и цѣле-
сообразности творчества вселенной—
и есть то, почему умъ мой не могъ оста-
новиться на атомахъ, одаренныхъ чув-
ствомъ, ощущающихъ, сознающихъ
себя, мыслящихъ и дѣйствующихъ
только посредствомъ себя же, безъ
участія другого, высшаго начала со-
знанія и мысли. Способность творче-
ства нашего ума и свойственное ей
стремленіе сообразоваться въ своихъ
твореніяхъ съ предначертанными пла-
нами и цѣлями не могутъ не разли-
чать въ каждомъ изъ своихъ дѣлъ
мысль и. цѣль отъ- средствъ и мате-
ріала, служащихъ для исполненія мы-
сли и цѣли.
Цѣль и мысль,пойманныя, такъ-ска-
зать, въ сѣть матеріала,—на полотно
въ краскахъ живописца, въ мраморъ

19—20

зодчаго, на бумагу въ условные знаки
и слова поэта,—живутъ потомъ цѣлые
вѣка своею жизнію, заставляя и по-
лотно, и мраморъ, и бумагу сообщать
изъ рода въ родъ содержимое въ нихъ
творчество. Мысль, проникая чрезъ
кисть, рѣзецъ въ грубый матеріалъ,
дѣлаетъ его своимъ органомъ, способ-
нымъ рождать и развивать новыя мыс-
ли въ зрителяхъ и читателяхъ.
Если это неоспоримый фактъ, то для
меня не менѣе неоспоримо и то, что
высшая міровая мысль, избравшая
своимъ органомъ вселенную, проникая
и группируя атомы въ извѣстную фор-
му, сдѣлала и мой мозгъ органомъ мы-
шленія. Дѣйствительно, его ни съ чѣмъ
нельзя лучше сравнить, какъ съ музы-
кальнымъ органомъ, струны и клави-
ши котораго приводятся въ постоянное
колебаніе извнѣ; a кто-то, ощущая
ихъ ѵ присматриваясь, прислушиваясь
къ нимъ, самъ приводя и клавиши, и
струны въ движеніе, составляетъ изъ
этихъ колебаній гармоническое цѣлое.
Этотъ кто-то> приводя мой органъ въ
униссонъ съ міровою гармоніею, дѣ-
лается моимъ л: тогда законы цѣлесо-
образности и причинности дѣйствій
міровой идеи дѣлаются и законами
моего я,ия обрѣтаю ихъ въ самомъ
себѣ, перенося ихъ проявленія извнѣ
въ себя и изъ себя въ окружающую
природу.
Ощущеніе, сознаніе, мысль—про-
цессы, немыслимые безъ колебаній
атомовъ, составляющихъ наше общее
чувствилище—не могутъ состоять изъ
однихъ только колебаній и движеній,
не достигающихъ до чего нибудь, что
къ нимъ относилось бы такъ же, какъ
глазъ къ свѣтовымъ и ухо къ звуко-
вымъ колебаніямъ, то-есть, восприни-
мало бы эти колебанія и превращало
бы ихъ въ нѣчто другое и сообщало
бы ихъ, дѣйствуя отъ себя, внѣшнему
міру. He самыя ли эти колебанія ато-
мовъ органа—и сул£> нашего я? При-
нять это, значило бы для меня при-
нять въ веществѣ такое невеществен-
ное и отвлеченное свойство, которое
не имѣетъ никакихъ чувственныхъ от-
ношеній къ матеріи, обладающей
этимъ свойствомъ. Теплота, свѣтъ,
электричество, какъ эффекты колеба-
нія частицъ, всѣ имѣютъ прямыя и не-
посредственныя отношенія къ нашимъ
чувствамъ и способность дѣйствовать
своими колебаніями непосредственно
на сцѣпленіе и сродство атомовъ: a
самое чувство и мысль, отыскиваю-
щія въ природѣ и свѣтъ, и теплоту, и
электричество, чисто субъективныя по
своей натурѣ, дѣлаются объектомъ не
прямо, a посредствомъ другихъ силъ,
дѣйствуя на вещества.
Жизнь, сила, движеніе и мысль—для
меня понятія, такъ неразрывно связан-
ныя между собою, что я ни одного изъ
нихъ не могу себѣ представить безъ
другого. Въ жизни есть движеніе, сила
и мысль; въ мысли—движеніе и сила,
a въ силѣ—движеніе и мысль. Этому
ассоціированному представленію о
жизни не достаетъ почвы, которую мы
привыкли имѣть подъ ногами; въ немъ
нѣтъ ничего конкретнаго и объектив-
наго. Но представленіе объ общей
міровой жизни и не можетъ y насъ
быть конкретнымъ или чисто факти-
ческимъ; это фикція, но неизбѣжная,
неотвратимая для насъ, потому что
эта жизнь существуетъ, и мы суще-
ствуемъ, мыслимъ е дѣйствуемъ въ ея
непостижимомъ для насъ, по своей гро-
мадности, круговоротѣ. Но вѣдь и
наши объективныя разслѣдованія,
намъ кажущіяся имѣющими самую
твердую почву, въ сущности не что
другое, какъ разслѣдованіе нашей,
субъективной мысли; иначе они были
бы безсмысленны и не заслуживали
бы названія разслѣдованій. Правда,
въ нихъ (въ этихъ изслѣдованіяхъ)
мысль наша находитъ себѣ постоянно
матеріальную подкладку или канву,
на которой она выдѣлываетъ для себя
узоры изъ располагаемаго ею веще-
ственнаго матеріала.
При изслѣдованіи отвлеченнаго по-
нятія о міровой жизни мы не въ си-
лахъ сладить съ громоздкимъ веще-
ствомъ, которымъ она располагаетъ
для своихъ проявленій, a изслѣдованіе
частныхъ ея проявленій дѣлаетъ
наше представленіе о міровой жизни
отрывочнымъ, одностороннимъ и ча-
сто ложнымъ. Одно только неоспоримо

21—22

для каждаго безпристрастнаго и не-
близорукаго наблюдателя,—это цѣ-
лесообразность, причинность, планъ
и мысль во всякомъ проявленіи міро-
вой жизни. Это значитъ не что дру-
гое, какъ совпаденіе нашей мысли,
нашихъ стремленій къ отысканію цѣ-
лей и причинъ—съ тѣмъ, что мы нахо-
димъ въ міровой жизни.
И въ меня невольно вселяется убѣ-
жденіе, что мозгъ мой и весь я самъ
есть только органъ мысли міровой
жизни, какъ картины, статуи, зданія
суть органы и хранилища мысли ху-
дожника.
Для вещественнаго проявленія міро-
вой мысли и понадобился приборъ,
составленный по опредѣленному пла-
ну изъ группированныхъ извѣст-
нымъ образомъ атомовъ,—это мой ор-
ганизмъ; a міровое сознаніе сдѣлалось
моимъ индивидуальнымъ посред-
ствомъ особеннаго механизма, заклю-
чающагося въ моихъ нервныхъ цен-
трахъ. Какъ это сдѣлалось,—конечно,
ни я, ни кто другой не знаемъ. Но то
для меня несомнѣнно, что сознаніе
мое, моя мысль и присущее моему уму
стремленіе къ отысканію цѣлей и при-
чинъ не можетъ быть чѣмъ-то отры-
вочнымъ, единичнымъ, не имѣющимъ
связи съ міровою жизнію и чѣмъ-то за-
конченнымъ и заканчивающимъ міро-
зданіе, то-есть не имѣющимъ ничего
выше себя.
Наконецъ, самый отчаянный эмпи-
ризмъ, не признающій, не желающій
знать ничего, кромѣ фактовъ и чув-
ственныхъ впечатлѣній, въ концѣ
концовъ, все-таки руководится от-
влеченіемъ, то-есть мыслью; кромѣ
того, что безъ нея не обходится ни одно
чувственное впечатлѣніе (основанное
на безсознательной логикѣ); одни чув-
ственныя впечатлѣнія безъ сознатель-
ной руководящей мысли пригодны
развѣ для одного эмпирика-эпику-
рейца, но никакъ не эмпирика-на-
блюдателя и изслѣдователя.
Все въ мыслящемъ мірѣ сводится къ
отвлеченію, всѣ наши представленія
и понятія, какъ бы они ни основыва-
лись на фактахъ и чувственномъ
опытѣ, дѣлаются чистыми отвлече-
ніями, какъ скоро мы подвергнемъ ихъ
умственному анализу; a не подвер-
гать—не въ нашей волѣ. Этотъ-то
разъѣдающій анализъ и превращаетъ
вещество въ силу. Все, что считается
свойствомъ вещества, умственнымъ
анализомъ превращается въ нѣчто су-
ществующее внѣ подверженнаго на-
шимъ чувствамъ вещества, то-есть
опять-таки-въ силу или вещество, про-
тивоположное веществу.
Атомы, принимаемые умственнымъ
анализомъ за основу матеріи, превра-
щаются имъ или въ математическія, то-
есть невещественныя, точки, или цен-
тры, притягивающіе къ себѣ другіе
атомы, или же въ безконечно малыя,
то-есть безконечно дѣлимыя величины.
И въ томъ, и въ другомъ случаѣ
вещество перестаетъ быть тѣмъ, чѣмъ
оно намъ кажется; теряетъ свое чув-
ственное (подверженное нашимъ чув-
ствамъ) существованіе; другими сло-
вами,—дѣлается силою, и потому
именно силою, что, разложивъ его на
атомы, намъ нельзя уже представить
его спокойнымъ и бездѣйствующимъ;
допустивъ же дѣйствіе, мы этимъ и
придадимъ ему самый главный атри-
бутъ силы (—дѣйствіе). A чтобы оста-
вить за веществомъ его самыя харак-
терны& свойства, намъ нужно поло-
жить предѣлъ разлагающему его ум-
ственному анализу;—такъ, если бы
мы, продливъ нашъ анализъ безпре-
дѣльно, допустили безконечную дѣли-
мость матеріи, то превратили бы ее,
какъ я сказалъ, въ силу или въ нѣчто
неуловимое, не подверженное нашимъ
чувствамъ, и тѣмъ лишили бы ее дру-
гихъ ея главныхъ свойствъ—непрони-
цаемости и тяжести. Ограничить же
умственный анализъ, не доведя его до
конца, значитъ принять за вещество
не послѣдній продуктъ анализа—ато-
мы, a только скопленіе или скученіе
ихъ, и въ такомъ случаѣ нужно бу-
детъ допустить возможность образо-
ванія вещества изъ скопленія силы.
И я не вижу логической невозможно-
сти принять этотъ конечный резуль-
татъ моего умственнаго анализа мате-
ріи. Правда, я не знаю, что такое сила
безъ проявленія ея въ веществѣ;

23—24

но въ веществѣ, подвергнутомъ
умственному анализу, я ничего
не вижу, кромѣ проявленія силы,
и всѣ свойства вещества въ мо-
ихъ глазахъ—проявленія силы, a не
что-либо присущее самому веществу;
такъ,вещество сдѣлалось бы такимъ же
проницаемымъ, если бы частицы.его
(то-есть скученіе атомовъ) не удер-
живались притягательною, атомисти-
ческою силою ; безъ этой первобытной
силы не было бы ни малѣйшихъ ве-
щественныхъ частицъ, и безпредѣльно
раздѣленная матерія исчезла бы изъ
нашего чувственнаго міра. Но сила,
обнаруживавшаяся моимъ чувствамъ
въ свойствахъ и движеніяхъ матеріи,
могла бы существовать. и не скоплен-
ная въ видѣ атомистическихъ частицъ.
Насколько бы она осталась, послѣ
разсѣянія матеріи, вещественною,—
разумѣется подъ этимъ словомъ не
то, насколько бы она осталась чув-
ственною (подверженною чувствамъ),
a то лишь, насколько она осталась бы
уловимою нашею мозговою мыслію,
— этого я не знаю; но, убѣжденный,
что сверхъ моей мозговой мысли су-
ществуетъ еще другая, высшая міро-
вая, я вѣрю, что сила продолжала бы
существовать и дѣйствовать въ этой
міровой мысли. Мысль же эта и дѣй-
ствующая чрезъ нее сила — это мі-
ровая жизнь.
Да, жизнь — это для меня поня-
тіе коллективное. Это я уже сказалъ;
жизнь — это осмысленная, безгра-
нично-дѣйствующая сила, управля-
ющая всѣми свойствами вещества (то-
есть его силами), стремясь при томъ
непрерывно къ достиженію извѣстной
цѣли: осуществленію и поддержкѣ
бытія.
Простое описательное эмпириче-
ское опредѣленіе жизни, данное En-
ma 8) и другими, также довольно
вѣрно: по этому опредѣленію жизнь
сводится на собраніе отправленій,
— ensemble des fonctions,—противо-
дѣйствующихъ смерти, — qui resis-
tent à la mort.
Дѣйствительно, въ живомъ орга-
низмѣ, какъ и во всемъ живомъ мірѣ,
всѣ отправленія, всѣ функціи на-
правлены къ тому, чтобы сохранить
бытіе и противодѣйствовать разру-
шенію; ошибка, или лучше, недо-
молвка этого опредѣленія — только
въ томъ, что не отправленія организ-
ма сами по себѣ стремятся и болѣе
или менѣе достигаютъ этой цѣли, a
другое, руководящее ихъ начало эмпи-
рическое, — осмысленное, —то-есть
стремящееся къ цѣли и дѣлающее всѣ
функціи организма цѣлесообразными,
—сила жизни.
Всѣ механическія дѣйствія орга-
ническихъ снарядовъ и приборовъ,
всѣ химическіе процессы, весь про-
цессъ развитія въ организмѣ, все цѣ-
лесообразно, вездѣ мысль, планъ и
стремленіе осуществить, сохранить и
поддержать бытіе. Механизмъ устрой-
ства органовъ, химизмъ различныхъ
функцій и т. п., все это чѣмъ болѣе
разслѣдуется и чѣмъ болѣе подвер-
гается чувственному анализу, тѣмъ
яснѣе обнаруживаются въ замысло-
ватости устройства цѣлесообразность
и причинность; но то, что направля-
етъ механическіе и химическіе про-
цессы организма къ цѣли, то остается
и останется для насъ сущимъ и перво-
бытнымъ, хотя и сокровеннымъ для
чувственнаго представленія.
2 декабря.
Прошло опять нѣсколько дней, въ
которые я не бесѣдовалъ съ собою.
Найду-ли опять нить, не прочитавъ
записаннаго прежде — нужды нѣтъ;
я не претендую на званіе философа
и пишу для себя.
Что для моего склада ума, наклон-
наго къ эмпиризму и въ немъ окрѣп-
шаго, казалось прежде абсурдомъ,—
это мысль безъ органа мышленія.
Да, мозговая мысль немыслима
безъ мозга.
Но вѣдь и міровая — не есть ли
одинъ только продуктъ мозговой?
Гдѣ органъ мышленія для міровой
мысли? Гдѣ ея проявленія безъ моз-
говой мысли? Въ томъ-то и дѣло, —
отвѣчу на это, — что то же самое чув-
ство, которое убѣждаетъ насъ въ на-
шемъ бытіи, неразлучно съ этимъ
убѣжденіемъ вселяетъ въ насъ и дру-

25—26

roe — o существованіи міра, то-есть,
о проявленіяхъ міровой мысли. И
тотъ же самый умъ, который убѣжда-
ется въ цѣлесообразности нашихъ
жизненныхъ функцій, въ то же время
видитъ и цѣлесообразность въ бытіи
другихъ міровыхъ функцій; другими
словами, нашъ же собственный умъ,
какъ бы онъ настроенъ (эмпиризмомъ
или идеализмомъ) ни былъ, не мо-
жетъ не замѣтить присутствія мысли
внѣ себя, точно такъ же, какъ не мо-
жетъ не убѣдиться въ присутствіи
вещества въ нашемъ организмѣ и внѣ
его. Одно изъ двухъ: онъ (нашъ умъ)
долженъ принять — или все суще-
ствующее внѣ его одна иллюзія, или
существованіе міра, — нашего не я
— такъ же непреложно, какъ я соб-
ственное бытіе. Чтобы не помѣшать-
ся и не угодить въ домъ умалишен-
ныхъ, необходимо принять послѣд-
нее, какъ непреложную истину, то-
есть такую же, какъ наше собствен-
ное ощущеніе бытія. Принявъ же
это, неминуемо нужно признать и
существованіе — кромѣ нашей мозго-
вой мысли — другой, высшей, міро-
вой. Постоянное ея проявленіе въ
окружающей насъ вселенной тѣмъ
непреложнѣе для насъ, что все про-
являющееся въ нашемъ умѣ, все изо-
брѣтаемое имъ, все, наконецъ, до
чего мы только можемъ додуматься,
— уже есть существующее, есть го-
товое въ проявленіяхъ міровой мыс-
ли...
2 декабря.
Усталъ немного послѣ 2-хъ часо-
вой прогулки по снѣгу при 9° Рео-
мюра; но, отдыхая, продолжаю раз-
боръ моего міровоззрѣнія. Мнѣ са-
мому любопытно знать, насколько я
смогу сдѣлать его себѣ яснымъ и за-
конченнымъ.
Да, уму, воспитавшему себя на
эмпиризмѣ, гораздо легче себя пред-
ставить простою функціею мозга.
Въ практической жизни эмпири-
ческій умъ можетъ, нисколько не за-
трудняясь, остановиться на такомъ
взглядѣ, повидимому безупречномъ
и основанномъ на безспорныхъ фак-
тахъ. Неминуемымъ слѣдствіемъ этого
взгляда должно быть то, что міровая
цѣлесообразность п творчество по
опредѣленному плану суть произве-
денія нашего ума, функціи нашего
же мозга. A принявъ это, нужно бу-
детъ допустить и другое слѣдствіе,—
то именно, что самъ мозгъ, находя-
щій посредствомъ своей функціи (ума;
планъ и цѣлесообразность въ міро-
вомъ устройствѣ, дѣлаетъ это только
потому, что онъ уже такъ устроенъ,
что атомы, составляющіе мозгъ, подъ
вліяніемъ внѣшнихъ условій и слу-
чайно, такъ, a не иначе сложились.
Нужно будетъ допустить, что могло
бы быть и иначе. Выйдетъ что-то
странное: если цѣлесообразность и
планъ навязаны вселенной моимъ
мозгомъ, a онъ самъ, какъ и все въ
мірѣ, продуктъ случайнаго сочетанія
атомовъ, отъ извѣстной формы груп-
пировки и состава которыхъ произо-
шло то, что воздѣйствіе на нихъ внѣ-
шняго міра производитъ и чувство,
и мышленіе; если, говорю, допустить
все это, какъ ultimum refugiim ума,
то все, что я отношу ш> творчеству
міровой мысли и жизни, должно быть
дѣломъ случая. Случайно, — ибо
нѣтъ начала, дѣйствовавшаго само-
стоятельно, цѣлесообразно и разум-
но, —случайно, говорю, при безчис-
ленномъ множествѣ разныхъ формъ
и составовъ, въ которые группиро-
вались, посредствомъ собственныхъ
своихъ свойствъ, атомы вещества,
состоялась и группировка атомовъ
мозга; сначала, конечно, въ иномъ
первобытномъ видѣ, a потомъ, измѣ-
няясь и осложняясь подъ вліяніемъ
внѣшнихъ условій, образовался и
нынѣ дѣйствующій органъ ощущенія
и мышленія.
Итакъ, случай — вотъ творческое
начало; отъ сочетанія его дѣйствій
съ воздѣйствіемъ внѣшнихъ, также
происшедшихъ когда-то отъ случая»,
силъ, произошелъ тотъ бастардъ, ко-
торый мы называемъ міромъ.
Въ такомъ міровоззрѣніи необхо-
димо, прежде всего, остановиться на
случаѣ, какъ самой мощной силѣ;
но о случаѣ я скажу мой взглядъ при

27—28

случаѣ, потомъ, — полагая, что онъ
мнѣ столько же знакомъ и незнакомъ,
сколько и другимъ особамъ, припи-
сывающимъ ему такое первостепен-
ное значеніе.
Есть, однако-же, въ этомъ край-
немъ взглядѣ доля правды.
Изслѣдуя природу хотя бы самымъ
эмпирическимъ способомъ, то-есть
довѣряя только однимъ чрезъ внѣ-
шнее чувство добытымъ фактамъ, мы
все-таки, собственно, ничего другого
не дѣлаемъ, какъ только переносимъ
наше мышленіе и вообще всѣ наши
умственныя способности на внѣшній
міръ; и, наоборотъ, мы не можемъ
иначе изслѣдовать наше собственное
я, какъ сдѣлавъ его внѣшнимъ объ-
ектомъ, то-есть перенося его внѣ насъ.
Но, принимая это какъ неоспоримый
фактъ, я, при моемъ воззрѣніи, не
могу не принять въ то же время, что
открываемая моимъ мышленіемъ цѣ-
лесообразность мірового устройства
была бы чѣмъ-то ему произвольно
или непроизвольно мною навязан-
нымъ, чѣмъ то не вполнѣ дѣйстви-
тельнымъ, то-есть столько-же непре-
ложнымъ, какъ и мое собственное
бытіе.
Но всего болѣе и яснѣе обнаружи-
вается различіе моего міровоззрѣнія
отъ эмпирическаго въ томъ, что уму,
принимающему себя за одну органи-
ческую функцію мозга, кажется ка-
кимъ-то нелѣпымъ абсурдомъ дру-
гое, противоположное убѣжденіе въ
существованіи другого, первобытна-
го, разумнаго, жизненнаго начала,—
не функціоннаго и не органическаго,—
которое, не завися отъ группировки
атомовъ и дѣйствія атомистическихъ
силъ, — само организуетъ и приво-
дитъ въ дѣйствіе атомистическія си-
лы; орудіемъ же или органомъ его
проявленій служитъ вселенная. Моз-
говой умѣ нашъ и находитъ себя,
то-есть свойственное ему стремленіе
къ цѣлесообразности и творчеству,—
внѣ себя только потому, что онъ самъ
есть не что иное, какъ проявленіе
высшаго мірового ума.
3 декабря.
Также послѣ долгой прогулки въ
прекрасный зимній день на чистѣй-
шемъ и, вѣроятно, озонированномъ
воздухѣ.
Такому органическому (мозговому)
уму, какъ нашъ, конечно, трудно
себѣ вообразить другой, да еще выс-
шій умъ безъ органической почвы;
a для современнаго склада нашего
ума такое воззрѣніе неминуемо долж-
но казаться нелѣпымъ. Въ наше вре-
мя не одни дипломаты мирятся все-
го скорѣе съ совершившимся су-
ществующимъ уже фактомъ; и дѣй-
ствительно, въ житейской практикѣ
всего удобнѣе остановиться на томъ,
что видимо и осязаемо, a при разслѣ-
дованіи причинъ и слѣдствій — дер-
жаться извѣстнаго всѣмъ по опыту
cum et post hoc, ergo propter hoc;
какъ ни обветшалъ этотъ лозунгъ,
какъ онъ ни преслѣдуется логикою,
но въ сущности онъ неизбѣженъ въ
эмпиризмѣ. Испытывая что-либо и
опровергая или подтверждая одинъ
опытъ другимъ, мы все-таки ничего
другого. не дѣлаемъ съ нашими эм-
пирическими или индуктивными умо-
заключеніями, какъ замѣняемъ од-
но cum et propter hoc другимъ.
Да, въ практической жизни и въ
эмпиризмѣ нельзя уходить слишкомъ
далеко; но гдѣ остановиться?
Вотъ вопросъ, рѣшаемый не иначе,
какъ индивидуально различнымъ
складомъ ума y каждаго изъ насъ.
Но какъ бы мы ни старались ограни-
читься одними фактами и чисто индук-
тивными умозаключеніями, все-таки
приходится почти на каждомъ шагу
считаться съ отвлеченными предста-
вленіями и понятіями. Безъ отвлече-
нія не существуетъ и ни одно умоза-
ключеніе, какъ бы оно индуктивно
ни было. Пространство — фактъ, вре-
мя — фактъ, движеніе—фактъ,жизнь
— фактъ, и въ то же время и простран-
ство, и время, и движеніе, и жизнь—
самыя крупныя и первостепеннѣйшія
отвлеченія.
Каждый ребенокъ мѣряетъ про-
странство и можетъ довольно легко
и правильно судить о немъ, пока оно

29—30

подвергается тремъ измѣреніямъ; но
о пространствѣ вообще, безмѣрномъ
и безграничномъ, и весьма дѣльные
умы еще не совсѣмъ увѣрены, сколь-
кими измѣреніями оно способно мѣ-
риться,— и математики толкуютъ о
возможности четвертаго, — найдутъ,
можетъ быть, необходимымъ или воз-
можнымъ и пятое.
Вѣроятно, нашъ мозговой умъ до-
ходитъ до всѣхъ этихъ отвлеченныхъ
понятій о пространствѣ, времени и
т. п. путемъ эмпирическимъ, чрезъ
ощущеніе наружными чувствами. Но
то не эмпиризмъ, когда мы, всегда и
вездѣ видящіе и ощущающіе границы
пространства, начинаемъ помышлять
и о безграничномъ. Кантовы ли это
какія-то категоріи или ящики въ кон-
торкѣ нашего мозгового ума, или
другой какой-то скрытый его меха-
низмъ; но присутствіе отвлеченія въ
такихъ фактическихъ истинахъ, ка-
ковы пространство и время, — та-
кой же фактъ. Мы роковымъ обра-
зомъ, неминуемо, не видя и не ощу-
щая измѣримаго и безграничнаго,
признаемъ фактическое его существо-
ваніе; — вотъ не-фактъ существуетъ
такъ же фактически, какъ и фактъ;
и въ существованіи безграничнаго и
безмѣрнаго мы гораздо болѣе убѣж-
дены, чѣмъ былъ убѣжДенъ Колумбъ
въ существованіи Америки до ея от-
крытія. Разница только въ томъ, что
мы нашу Америку никогда не откро-
емъ такъ, какъ онъ свою.
4 декабря.
(Вмѣсто вчерашнихъ 15° сегодня 3°,
съ сильнымъ западнымъ вѣтромъ, такъ
что гулялъ не болѣе одного часу).
Нужно замѣтить,что наши понятія
о пространствѣ, времени и жизни со-
вершенно отличны отъ обыкновенныхъ
обобщеній, какъ, напримѣръ,понятій
о человѣкѣ. Въ обобщеніи *человѣкъ»
мы понимаемъ не болѣе какъ свойства,
несомнѣнно характеризующія человѣ-
ческія особи.
Но въ понятіи о пространствѣ исче-
заютъ всѣ свойства отдѣльныхъ про-
странствъ, какъ-то: ихъ измѣреніе,
форма, содержимое и проч.; намъ (по
крайней мѣрѣ мнѣ), при размышленіи
о пространствѣ, сдается, что всѣ из-
вѣстные намъ по чувственнымъ пред-
ставленіямъ пространства и предметы
заключаются въ чемъ-то иномъ—неиз-
мѣримомъ, безформенномъ, безгранич-
номъ.
To же самое находимъ и въ понятіи
о времени: фактически мы судимъ о
немъ только по движенію въ простран-
ствѣ; но сверхъ этого фактическаго
опредѣленія времени мы сознаемъ еще,
что и безъ движенія, то-есть безъ
средства къ измѣренію времени въ
пространствѣ, существуетъ наше л въ
настоящемъ, подобно тому, какъ оно
существовало въ прошедшемъ, и что
это же самое настоящее и прошедшее
существуютъ не для нашего одного л,
a должны существовать и безъ него.
Понятіе о мѣрѣ пространства и вре-
мени,невольно сопровождающее мысль
о самомъ пространствѣ и самомъ вре-
мени, намъ служитъ не къ уясненію
нашего понятія, a къ убѣжденію насъ
въ томъ, что измѣряемое въ простран-
ствѣ и времени не есть еще самое про-
странство и самое время.
Понятіе о жизни также не есть одно
обобщеніе.
Оно относится, по моему, къ той же
категорій, какъ и понятіе о простран-
ствѣ и времени.
Первый толчокъ къ образованію въ
нашемъ умѣ понятій объ этихъ трехъ
(отвлеченіяхъ) иксахъ даетъ намъ ощу-
щеніе нашего бытія. Это ощущеніе,
конечно, фактъ, но какой? Можно ли
<-его причислить къ категорій фактовъ
обыкновенныхъ, добываемыхъ нашими
внѣшними чувствами и основанныхъ
именно на этомъ главнѣйшемъ фактѣ—
на ощущеніи бытія, безъ котораго
для насъ все другое немыслимо? Это
фактъ sui generis, выходящій изъ ря-
ду вонъ.
Какъ проявляется чувство бытія въ
животныхъ—это тайна, такъ же не
разрѣшимая, какъ и проявленіе на-
шихъ понятій о пространствѣ и вре-
мени. Первымъ толчкомъ служатъ, ко-
нечно, дѣйствія внѣшняго міра на на-
ши чувства, но только толчкомъ, a са-
мая суть и ощущенія бытія, и понятій

31—32

о времени и пространствѣ—скрыва-
ются глубоко въ существѣ самого жиз-
неннаго начала.
Возьмемъ для примѣра моментъ ро-
жденія па свѣтъ теплокровнаго живот-
наго. Что заставляетъ его ощутить
свое бытіе первымъ вдыханіемъ возду-
ха, издать первый звукъ жизни?
Рефлексъ отъ прикосновенія возду-
ха къ его периферическимъ нервамъ
или отъ внезапнаго измѣненія въ кро-
вообращеніи новорожденнаго.
Значитъ, машина такъ устроена, что
прикосновеніе внѣшняго міра къ пери-
ферическимъ нервамъ неминуемо дол-
жно отразиться на ту пружину, нахо-
дящуюся въ продолговатомъ мозгѣ,
которая приводитъ въ движеніе ды-
хательный приборъ, заставляя его по-
тянуть въ себя наружный воздухъ; a
это первое вдыханіе, въ свою очередь,
должно отразиться на чемъ-то ощу-
щающемъ самого себя и отличающемъ
себя отъ внѣшняго міра. Но связь-
то именно этого чего-то съ меха-
низмомъ животной машины и есть
иксъ, потому неразрѣшимый, что
для фактическаго его разрѣшенія не-
обходимо бы было не только подмѣ-
тить на себѣ или другомъ животномъ,
но и прочувствовать эту связь перваго
вдыханія съ ощущеніемъ бытія. Да и
такое невозможное наблюденіе было
бы еще недостаточно. Ощущая, нельзя
слѣдить за ощущеніемъ, не измѣняя и
не нарушая его. Мы всякій день ви-
димъ, какъ родятся люди и животныя,
какъ выводятся цыплята изъ яицъ,
и мы такъ привыкли къ жизни, что мо-
жемъ думать, будто мы сами даемъ
жизнь другимъ существамъ (такъ ду-
маютъ, пожалуй, и многіе);—не му-
дрено. поэтому, что жизнь намъ кажет-
ся вовсе не тайною, a простымъ, обы-
деннымъ дѣдомъ.
Жизнь и бытіе едва-ли не кажутся
многимъ изъ насъ однимъ»и тѣмъ же.
И нельзя не согласиться, что разли-
чіе между живымъ и неживымъ неуло-
вимо на окраинахъ жизни. Наше по-
нятіе о жизни, какъ о цѣломъ, прежде
всего основано на нашемъ собствен-
номъ ощущеніи бытія и присущемъ
этому ощущенію чувствѣ мощи или
Силы жизни;—мы, прежде чѣмъ опытъ
научаетъ насъ разузнавать жизнь по
ея рѣзкимъ проявленіямъ, невольно
склонны принимать эти же ощущенія
жизни (болѣе или менѣе) во всемъ
насъ окружающемъ и, конечно, всего
болѣе въ томъ, что обнаруживаетъ дви-
женіе, то-есть силу и мощь. Я полагаю,
что ребенокъ, прежде чѣмъ онъ дой-
детъ опытомъ отличать свое я отъ
окружающаго его не-ч, принимаетъ все
его окружающее въ такой же степени
живымъ, какъ и онъ самъ.
Живя, наблюдая и учась, мы, нако-
нецъ, научаемся отличать болѣе или
менѣе раціонально проявленіе жизни
отъ простого бытія; но и тогда мы уз-
наемъ не болѣе и не менѣе, какъ ме-
ханизмъ организмовъ, управляемый
тѣми же силами, которыми управляет-
ся и бытіе: тяготѣніемъ, сцѣпленіемъ и
сродствомъ атомовъ, электричествомъ,
теплотою и т. п., a начало, цѣлесооб-
разно направляющее эти силы и меха-
низмъ къ сохраненію организма, инди-
видуальности и ихъ опредѣленныхъ
по предначертанному плану отноше-
ній къ внѣшнему міру, остается для
насъ невѣдомымъ и, говоря языкомъ
юристовъ, не подлежащимъ обсужде-
нію (разслѣдованію) по существу, a
только по формѣ.
Одинъ нашъ мозговой умъ неминуе-
мо убѣждается въ существованіи этого
начала жизни, находя въ немъ самого
себя, то-есть разумное стремленіе къ
цѣли, самобытности, творчеству по
опредѣленному плану. Нашъ умъ, на-
ходя въ самыхъ разнообразнѣйшихъ
проявленіяхъ жизни свои собственныя
существеннѣйшія стремленія въ неиз-
мѣримо высшемъ размѣрѣ, не можетъ
не признать первобытнаго и самостоя-
тельнаго бытія высшаго начала, дѣй-
ствующаго по тѣмъ же, какъ и онъ
самъ, законамъ цѣлесообразности и
творчества. Бытіе этого начала поэто-
му же самому должно быть для нашего
ума независимымъ отъ управляемой
имъ матеріи и такъ же точно перво-
бытно и независимо отъ частныхъ его
вещественныхъ проявленій (проявле-
ній въ веществѣ), какъ пространство и

33—34

время независимы отъ частныхъ про-
странствъ и частей времени.
.Какъ пространство и время, такъ и
жизненное начало, въ нихъ существую-
щее, должны быть,по требованію на-
шего же ума, первобытны, безпредѣль-
ны, безформенны. И самобытное, без-
форменное начало жизни творитъ въ
безграничныхъ и также первобытныхъ
пространствѣ и времени всѣ возмож-
ныя формы вещества, направляя всѣ
другія силы къ борьбѣ за существова-
ніе въ оформленномъ и оживленномъ
веществѣ.
Но какъ бы ни соотвѣтствовало тре-
бованіямъ нашего ума убѣжденіе въ
необходимости существованія внѣ ве-
щества первобытнаго и самобытнаго
жизненнаго начала, управляющаго
атомами и присущими имъ силами, мы,
конечно, никогда не будемъ въ состоя-
ніи составить себѣ о немъ ясное по-
нятіе. Всегда и неизбѣжно сомнѣніе
найдетъ мѣсто въ нашемъ умѣ, и чѣмъ
болѣе опытъ и наблюденіе знакомятъ
насъ съ устройствомъ и механизмомъ
функцій*органовъ, необходимыхъ для
жизни, тѣмъ болѣе правдоподобнымъ
будетъ казаться намъ самая жизнь не
чѣмъ инымъ, какъ отправленіемъ
(функціею) этихъ органовъ; a наши по-
нятія о самобытности и цѣлесообраз-
ности дѣйствій жизненнаго начала бу-
дутъ казаться намъ одними вообража-
тельными отвлеченіями нашего же ума,
не существующими фактически.
Дѣйствительно наша умственная
дѣятельность, получивъ однажды из-
вѣстное направленіе, не легко откло-
няется отъ него, и тѣмъ труднѣе, чѣмъ
болѣе она удовлетворится результа-
тами своихъ изслѣдованій въ приня-
томъ ею направленіи. He мудрено, что
именно тѣ результаты, въ достиженіи
которыхъ участвовали по преимуще-
ству наши внѣшнія чувства, и наибо-
лѣе должны казаться намъ ясными и
удовлетворительными. Но, къ сожа-
лѣнію, именно при индуктивномъ или
фактическомъ способѣ разслѣдованія
мы обыкновенно упускаемъ изъ виду,
что наши чувственныя разслѣдованія
имѣютъ значеніе не сами по себѣ, a no
тѣмъ заключеніямъ, которыя мы выво-
димъ—сознательно и безсознательно—
изъ видѣннаго, слышаннаго и вообще
прочувствованнаго нами. Заключенія
же эти, такъ-же, какъ и другіе логиче-
скіе выводы, все-таки не что иное,
какъ отвлеченія,—и также сознатель-
ныя и безсознательныя.
Умъ нашъ по необходимости во вся-
комъ фактѣ и во всей вселенной усма-
триваетъ только самого себя, внѣ себя;
это онъ дѣлаетъ и при индукціи, и при
дедукціи: и тамъ, гдѣ онъ судитъ по
даннымъ, пріобрѣтеннымъ чувствами,
и тамъ,гдѣ онъ судитъ по предста-
вленіямъ фантазіи.
He перенося себя внѣ себя, мы не
имѣемъ другого способа умствованія.
Мы, не перенося нашего я внѣ насъ,
не можемъ убѣдиться умственно и въ
существованіи міра, ибо ощущенія
чувственныя существующаго внѣ свой-
ственны всѣмъ животнымъ и, можетъ
быть,и всѣмъ органическимъ тѣламъ,—
ошущенія безсознательныя или созна-
ваемыя, такъ сказать, per contactum,
—конечно,не то, что мы называемъ
убѣжденіемъ.
Умъ нашъ, перенося себя внѣ себя
и усматривая здѣсь самого себя, то-
есть свойственныя ему одному стре-
мленія, какъ творчество, цѣлесообраз-
ность, соотвѣтственность причинъ и
слѣдствій, не можетъ однако же не
придти къ заключенію, что все это, имъ
усматриваемое для себя, дѣйствитель-
но существуетъ такъ-же, какъ и онъ
самъ, то-есть всѣ стремленія, находи-
мыя имъ въ себѣ, и все узнаваемое и
творимое имъ—существуютъ уже внѣ
его. Онъ ничего не изобрѣлъ такого,
чтобы не было предварительно имъ от-
крыто внѣ себя,—въ окружающемъ
его мірѣ и въ себѣ самомъ, какъ ча-
стицѣ этого внѣшняго міра *).
16 декабря.
15° R.; отличный воздухъ; немного
N. Е.; солнечный день; снѣгу выпало
*) Здѣсь въ подлинникѣ(Рукоп., л. 17,
стр. 3) на поляхъ нѣсколько строкъ, не-
извѣстно куда относящихся и разобран-
ныхъ такимъ образомъ: «Но цѣли выше
въ жизни. Ноги ходятъ. Что за функціи,
убивающія свой органъ произвольно».

35—36

вчера и третьяго дня порядочно съ мя-
телью. Предшествовавшія два-три
листа писалъ между 7 и 16 декабря
урывками при погодѣ, переходившей
почти въ оттепель, между 0+2°—3° R.
Занятъ былъ въ это время больными,
операціями и продажею пшеницы (по
1 руб. 50 коп. за пудъ). Хотя снѣгъ
выпалъ въ началѣ ноября (8—13) на
талую землю, но, по изслѣдованіямъ на
этихъ дняхъ, она замерзла на 3—4" и
только въ низменностяхъ, подъ глу-
бокимъ снѣгомъ, еще стоитъ талая;
всходы, однако же, и тутъ еще зелены
и не подмокли.
Да, нашъ мозговой умъ, изслѣдую-
щій свой genesis дедуктивнымъ спосо-
бомъ, скоро и легко,—слишкомъ скоро
и слишкомъ легко, я полагаю,—убѣж-
дается, что онъ есть не что другое,
какъ функція мозга. Разсматривая
свой главный атрибутъ—мышленіе,
нашъ умъ убѣждается при этомъ, что
оно есть коллективная способность
и потому должно быть функціею раз-
личныхъ частей и различныхъ гисто-
логическихъ элементовъ мозга.
Въ процессѣ мышленія принимаютъ
участіе: 1) способность—сознатель-
ная и несознательная—ощущать и
воспринимать впечатлѣнія (perceptio);
2) сознаніе этихъ впечатлѣній,—хотя
и не всегда, такъ какъ и при безсо-
знательныхъ ощущеніяхъ можно еще
и мыслить безсознательно; 3) способ-
ность удерживать впечатлѣнія (па-
мять), также не всегда сознатель-
ная; 4) способность (которую я
бы назвалъ понятливостью) соче-
тать, ассоціировать, группировать
въ извѣстномъ порядкѣ задержан-
ныя памятью ощущенія и со-
ставлять изъ нихъ понятія;а для этого,
въ свою очередь, необходимо еще и 5)
conditio sine qua non мышленія—спо-
собность означать знаками или пере-
мѣщать въ фонетическіе и мимиче-
скіе знаки (членораздѣльные звуки и
слова) ощущаемыя впечатлѣнія, пере-
дающія ихъ въ этомъ новомъ видѣ и па-
мяти. Комбинаціи, группировка и
ассоціація впечатлѣній, безъ превра-
щенія ихъ въ фонетическіе и мимиче-
скіе знаки, хотя н возможны, но отно-
шенія тогда этой способности къ созна-
нію для насъ непостижимы, и мы назы-
ваемъ такую группировку и ассоціа-
цію безсознательными или инстинктив-
ными. Мы должны признаться, однако
же, что названіемъ нисколько не объ-
ясняемъ себѣ отношеній и роли со-
знанія въ этомъ случаѣ. 6) Напослѣ-
докъ вѣнецъ въ процессѣ нашего мы-
шленія составляютъ стремленіе и спо-
собность его различать причину и
слѣдствія, цѣль и средства (законы
причинности и цѣлесообразности), на-
ходить связь между ними, предпола-
гать въ каждомъ дѣйствіи цѣль и
стремленіе къ ея достиженію, словомъ
—стремленіе и способность къ твор-
честву. И все это въ процессѣ нашего
мышленія соединено съ чувствомъ;'
свободы, воли и произвола.
Всѣмъ намъ кажется, что мы сво-
бодны мыслить такъ или иначе и какъ
хотимъ; но съ другой стороны всякій
изъ насъ чувствуетъ и знаетъ,что этой
кажущейся свободѣ положенъ пре-
дѣлъ, вышедъ изъ котораго, мышленіе
дѣлается безуміемъ. Это потому, что
мышленіе наше подлежитъ законамъ
высшаго мірового мышленія. Между
тѣмъ мозговой умъ нашъ, не знающій
иного мышленія, кромѣ своего, и
убѣжденный опытомъ въ зависимости.
его отъ мозга, при разсматриваніи
внѣшняго міра, можетъ дойти до
такой иллюзіи, что въ немъ нѣтъ ни-
какой иной мысли, кромѣ нашей соб-
ственной. Эта иллюзія можетъ дойти
и до того, что намъ кажется міровая
мысль по-просту вовсе несуществую-
щею сама по себѣ, a только какъ про-
изведеніе нашего собственнаго ума.
Да если бы мы не были увѣрены въ
бытіи внѣшняго міра такъ же твердо,
какъ и въ своемъ собственномъ, то все>
что наше разслѣдованіе открываетъ въ
немъ цѣлесообразнымъ и какъ бы на-
мѣренно и независимо отъ насъ устро-
еннымъ, мы могли бы, пожалуй, при-
нять за произведеніе одного нашего
ума и нашей фантазіи.
И вотъ мы находимъ себя запертыми
въ волшебный кругъ; съ одной сто-
роны мы фактически не знаемъ дру-
гого ума,,кромѣ своего органическаго,

37—38

съ другой стороны этотъ же самый умъ
указываетъ намъ на внѣшнія произ-
веденія творчества, несомнѣнно сви-
дѣтельствующія о существованіи дру-
гого ума съ атрибутами не только
сходными, но и несравненно болѣе
превышающими творчество нашего.
И вотъ рождается невольно вопросъ:
дѣйствительно ли мы, не могли бы
иначе ходить, какъ съ помощью ногъ,
или же мы только ходимъ, потому
что y насъ есть ноги? Дѣйствительно
ли только при посредствѣ мозга мы
могли бы мыслить, или же мы мыслимъ
только потому, что есть мозгъ? Видя
неисчерпаемое множество средствъ, съ
которыми въ окружающей насъ все-
ленной достигаются извѣстныя цѣли,
можемъ ли мы утверждать, что умъ
могъ и долженъ былъ быть единственно
только функціею мозга? Развѣ пчела,
муравей и т. п. животныя и безъ по-
мощи мозга позвоночныхъ животныхъ
не представляютъ намъ. примѣровъ
удивительной сообразительности,
стремленія къ цѣли и даже творче-
ства. И что это за странная функція,
держащая въ зависимости отъ себя
существованіе своего органа? Вы-
стрѣлъ изъ револьвера, направленный
этою функціею,—и ея органъ разру-
шенъ. Что за безпримѣрная функція,
способная разсматривать и анализи-
ровать себя и свой органъ, какъ объ-
ектъ, какъ нѣчто внѣшнее? He потому
ли умъ нашъ и находитъ себя, т.-е.
мысль и цѣлесообразное творчество,
внѣ себя, что онъ самъ есть проявленіе
того же самаго высшаго, мірового,
жизненнаго начала, которое присут-
ствуетъ и проявляется во всей вселен-
ной. Міровая мысль, присущая этому
началу, совпадаетъ, такъ-сказать, съ
нашею мозговою мыслію, служащею
ея проявленіемъ ,и потому тѣ же стре-
мленія и сходные атрибуты находимъ
ни въ той и другой. Совпаденіе сви-
дѣтельствуетъ объ одномъ и томъ же
источникѣ, но различіе неизмѣримо
велико, несравненно болѣе велико,
чѣмъ мы, напримѣръ, полагаемъ меж-
ду особью и родомъ или племенемъ.
Наша мысль есть, дѣйствительно,
только индивидуальная, и именно по-
тому, что она—мозговая, органиче-
ская. Другая же мысль, проявляю-
щаяся въ жизненномъ. началѣ всей
вселенной, именно потому, что она
міровая, и не можетъ быть органиче-
скою. A нашъ, хотя бы и общечело-
вѣческій, но все-таки индивидуаль-
ный умъ, и именно по причинѣ своей
индивидуальности, a слѣдовательно,
органичности и ограниченности, и не
можетъ возвыситься до пониманія тѣхъ
высшихъ цѣлей творчества, кото-
рыя присущи только уму неоргани-
ческому и неограниченному—міро-
вому. A потому и жизненное начало,
какъ одно изъ проявленій этого ума,
для насъ останется навсегда тайною.
Ignorabimus.
17 декабря.
Морозъ 25°—R.; но тихо, ясно и
превосходно на воздухѣ. Въ пер-
сичной *) подъ стеклами и ставнями,
прикрытыми навозомъ, 12°—R.
Вселенная, жизнь, сила, простран-
ство и время,—все это—какъ бы ихъ
назвать?—назову: отвлеченные
фaкты. Названіе, пожалуй, аб-
сурдное, но оно вмѣщаетъ въ себѣ
именно два противорѣчія и потому,
мнѣ кажется, выражаетъ то, что я
хочу сказать. Наше понятіе о жизни,
силѣ, пространствѣ, времени и о все-
ленной основано, по моему, прежде
всего на ощущеніи, слѣдовательно, на
фактѣ. Ощущая сознательно (а без-
сознательное ощущеніе жизни хотя и
существуетъ несомнѣнно, но я его не
знаю и судить о немъ не могу), мы
вмѣстѣ съ тѣмъ ощущаемъ и силу
(мощь), и пространство, и время, и
міръ, т. е., наше не-я. Ощущая все это,
мы сначала не анализируемъ нашего
ощущенія и принимаемъ все d'emblée,
за одинъ и тотъ же фактъ; несмотря,
однако-же, на отсутствіе анализа,
мы все таки сознаемъ (не знаю какъ:
сознательно или безсознательно?!)
и приходимъ даже къ твердому убѣж-
денію, что, кромѣ того ограниченнаго
пространства, которое мы сами за-
нимаемъ, и даже кромѣ видимой nauiL
*) Оранжереѣ.

39—40

границы горизонта, существуетъ еще
пространство, a за нимъ еще и еще.
Такъ и для времени,и для силы, и
для жизни мы въ нашемъ ощущеніи
не находимъ опредѣленныхъ гра-
ницъ. Мы не помнимъ начала этого
ощущенія, не знаемъ его и конца.
Только фантазія и долговременный
опытъ, показывающій начало и ко-
нецъ различныхъ предметовъ и раз-
личныхъ дѣйствій, приводятъ насъ къ
иллюзорнымъ убѣжденіямъ, заставля-
ющимъ насъ думать, что есть конецъ
свѣта, конецъ жизни и т. п. Ощуще-
ніе же, какъ фактъ, переживаемый
нами, убѣждаетъ насъ въ противномъ,
т.е. въ существованіи безпредѣльнаго
и безграничнаго. Въ ощущеніи, вы-
ражаемомъ нами звукомъ или сло-
вомъ: «я есмь», заключаются и «я
былъ», и «я буду». Мы живо чувству-
емъ, что настоящее — иллюзія, что
мы живемъ только въ прошедшемъ,
безпрерывно переходящемъ въ буду-
щее. И когда мы хотимъ нѣсколько
оріентироваться въ нашихъ ощуще-
ніяхъ жизни, силы, пространства,
времени и вещества, т. е. довести
эти ощущенія до степени понятія, то
мы не поступаемъ такъ, какъ при дру-
гихъ нашихъ обобщеніяхъ. Понятіе
складывающееся y насъ объ ощуще-
ніяхъ жизни, силы, времени, прост-
ранства и вещества, не есть квинтъ-
эссенція свойствъ отдѣльныхъ пред-
метовъ или особей, какъ наши дру-
гія отвлеченныя обобщенія. Нѣтъ,
это отвлеченный фактъ, выведенный
изъ ощущенія чего-то безпредѣльнаго
и безграничнаго, противорѣчащій то-
му, что мы называемъ дѣйствитель-
нымъ фактомъ, т.-е. такимъ, который
по своей ограниченности подлежитъ
повѣркѣ внѣшнихъ чувствъ или вооб-
ще какой-либо внѣшней (докумен-
тальной, какъ, напримѣръ, истори-
ческіе факты) повѣркѣ.
Что бы мы ни говорили о неиз-
бѣжности смерти, но жизнь, даже на-
ша собственная, представляется HaM'b
какъ бы безконечною; по крайней
мѣрѣ, конца ея—пока мы не прибли-
зились къ смерти старостью или бо-
лѣзнью—мы себѣ ясно представить
не можемъ*
Какъ бы мы ни были знакомы по
опыту съ свойствами матеріи, мы
убѣждаемся, что всѣ наши знанія
этихъ свойствъ недостаточны для опре-
дѣленнаго понятія о веществѣ или,
другими словами, для его ограниченія.
Какъ бы ни казалась намъ сила не-
раздѣльною отъ вещества, мы все-
таки не можемъ ее понять какъ свой-
ство' матеріи, a принуждены допу-
стить ея самостоятельное безпредѣль-
ное бытіе, какъ и самого вещества, въ
безграничномъ пространствѣ и време-
ни. Да если бы удалось намъ, какъ уда-
лось астрономамъ, опредѣлить, хотя
бы приблизительно, границы и мѣры
того, что намъ кажется или нами ощу-
щается безпредѣльнымъ и безгра-
ничнымъ, то и тогда бы, какъ и въ
астрономіи, вышли бы такія цифры и
числа, представить себѣ которыя на-
глядно и фактически мы будемъ не въ
состояніи; что толку, если бы получи-
лись милліарды милліардовъ? —
представленія наши о нашихъ чи-
слахъ будутъ такъ же неопредѣленны,
какъ и о безграничномъ и безпре-
дѣльномъ.
25 декабря.
Рождество Христово. He писалъ
дневника нѣсколько дней, но зато на
моихъ утреннихъ прогулкахъ по имѣ-
нію старался привести въ порядокъ
и ясность для себя мои понятія о на-
чалѣ жизни.
Я долженъ привести себѣ въ яс-
ность—насколько я матеріалистъ; эта
кличка мнѣ не по-нутру, какъ Гес-
сенъ-Кассельскому гер-
цогу, который никакъ не могъ тер-
пѣть, чтобы его гессенскаго профес-
сора Либиха4) считали матеріали-
стомъ. «Sein Vater war Materialist
(т.-е. аптекарь), nicht er», говорилъ
герцогъ обвинителямъ Либиха въ ма-
теріализмѣ.
Но что за дѣло до клички? Глав-
ное—сдѣлать для себя яснымъ свое
міровоззрѣніе. Если я только не слу-
кавлю предъ Богомъ и моей соб-
ственной совѣстью, излагая мое міро-

41—42

воззрѣніе, то дѣла нѣтъ—буду ли я
матеріалистъ или глупецъ въ отно-
шеніи къ другимъ.
Я измѣнилъ себѣ и прочиталъ на-
писанное .нѣсколько дней назадъ.
Прочитавъ, вижу, что къ понятіямъ
о безпредѣльномъ, къ которому я от-
ношу пространство, время, силу и
жизнь, я отнесъ и понятіе о веществѣ.
Откровенно сознаюсь, что вещество
мнѣ кажется такимъ же безпредѣль-
нымъ, какъ пространство, время, сила
и жизнь* Мнѣ кажется, то-есть, моему
воображенію не представляется невоз-
можнымъ, что вещество могло бы пе-
рейти въ силу, и сила—въ вещество.
Сила должна быть безформенна, но
и матерія въ крайнихъ ея предѣлахъ
едва ли мыслима съ сохраненіемъ
формы. И жизненное начало, какъ
сила, какъ нѣчто безпредѣльное и
безформенное въ моемъ представленіи,
должно имѣть свойства силы, пере-
ходить въ матеріальные атомы, подоб-
но тому ,какъ допускается возможность
перехода туманныхъ пятенъ мірового
эфира въ небесныя тѣла. Сравненіе,
правда, самое грубое. Тутъ переходъ
вещества въ вещество, слѣдовательно
—одно видоизмѣненіе. A переходъ си-
лы въ вещество!—Это что? Ахинея?
Но вѣдь сила не ничто,—и, разсма-
триваемая мышленіемъ отдѣльно отъ
вещества, она есть нѣчто отличное отъ
матеріи, хотя бы только и отрица-
тельными свойствами. Только одно
понятіе a Богѣ, или—y атеистовъ—
понятіе о мірѣ (ихъ Богѣ), можетъ
быть понятіемъ безъ отрицанія; все
другое на свѣтѣ, понимаемое или пред-
ставляемое нами, должно имѣть и соб-
ственное свое отрицаніе въ нашемъ
умѣ.
Понятіе о безпредѣльномъ простран-
ствѣ имѣетъ свое отрицаніе въ из-
мѣряемыхъ и оформленныхъ предме-
тахъ; понятіе о безконечности времени
отрицается часами и минутами; для
жизни служитъ отрицаніемъ смерть;
даже для уясненія одного изъ свойствъ
Божеской натуры—добра—сдѣлался
необходимымъ дьяволъ. Потому и по-
нятіе о веществѣ вызвало въ умѣ
представленіе о противоположномъ
началѣ—силѣ; безъ нея, безъ ея ан-
тагонистическихъ веществу атри-
бутовъ, самое вещество съ его инер-
ціею и другими свойствами было бы
немыслимо. Но отрицательное (то-
есть, не матеріальное) свойство силы
можно и—для болѣе яснаго предста-
вленія—нужно перевести въ положи-
тельное, принявъ за исходную точку
главный атрибутъ силы—дѣйствіе и
движеніе. И дѣйствительно, съ моимъ
представленіемъ безграничнаго про-
странства и времени соединяется и
представленіе о движеніи; время—
это отвлеченное движеніе въ простран-
ствѣ, то-есть, сила, дѣйствующая въ
пространствѣ и своимъ дѣйствіемъ
приводящая себя въ вещество. Могу
ли я требовать, чтобы представленія
мои о такихъ отвлеченныхъ предме-
тахъ были ясны и отчетливы, какъ
чувственные факты?—вѣдь и о самыхъ
наглядныхъ вещахъ нерѣдко имѣешь
одно смутное представленіе. Слѣду-
етъ ли изъ того, что мнѣ представляет-
ся неяснымъ, заключить, что это
темное представленіе ложно и без-
смысленно? He бываютъ ли, напро-
тивъ, именно галлюцинаціи, то-есть
призраки, весьма ясны и неоспоримы
для .галлюцинирующихъ? Извѣстно,
что, при неясности представленій, мы
прибѣгаемъ къ сравненіямъ.
И вотъ мнѣ кажется, что въ моемъ
понятіи жизненное начало ни съ чѣмъ
не можетъ быть такъ сравнено, какъ
съ свѣтомъ. Источникъ свѣта хотя и
извѣстенъ намъ фактически, но раз-
стояніе его отъ насъ такъ далеко и
дѣйствія его на насъ и все окружаю-
щее насъ такъ многочисленны и раз-
нообразны, что мы въ обыкновенной
жизни называемъ, безъ дальнѣйшаго
размышленія, свойствами тѣлъ—свой-
ства свѣта. Мы говоримъ и думаемъ,
что тотъ или другой цвѣтъ принадле-
житъ не солнечнымъ лучамъ, a тому
или другому тѣлу, хотя это тѣло по-
тому только цвѣтное, что атомы его
задерживаютъ, отражаютъ или пре-
ломляютъ лучи свѣта. Лучи же свѣта
могутъ достигать до насъ и быть ви-
димыми нами, можетъ быть, цѣлые
вѣка послѣ того,какъ источникъ ихъ

43—44

свѣта уже давно погасъ. Колебанія
свѣтового эфира,—чего-то непохо-
жаго на вещество, способнаго прони-
кать чрезъ вещества, непроницаемыя
для всякой другой матеріи, и вмѣстѣ
съ тѣмъ сообщающаго имъ новыя
свойства,—мнѣ кажутся подходя-
щими для сравненія съ дѣйствіями
жизненнаго начала.
26 декабря.
Бесѣда съ самимъ собою заманчива.
Какъ я ни убѣжденъ, что мнѣ не удаст-
ся уяснить себѣ вполнѣ мое міровоз-
зрѣніе, но самая попытка уясненія
заключаетъ уже въ себѣ какую-то
прелесть.
Погода все время измѣняется: NW
и NNW, иногда переходящіе SO. Тем-
пература между—б°—6° и-\-2° R.
Да, мозгъ представляется мнѣ по-
добнымъ стеклянной призмѣ, имѣю-
щей свойство разлагать лучъ свѣта и
преломлять его. Если бы я не боялся
насмѣшки надъ самимъ собою за
фантазерство, я бы назвалъ мозгъ
призмою мірового ума; воспринимать
и пропускать чрезъ себя колебанія или
дѣйствія этой міровой силы—было
бы функціею мозга, если бы сравненіе
мое было вѣрно. Но, ставя себя на
точку зрѣнія матеріалиста-эмпирика,
я вижу непроходимую пропасть между
моимъ сравненіемъ и тѣмъ воззрѣ-
ніемъ, къ которому неминуемо при-
водитъ,—на первыхъ порахъ и, такъ-
сказать, сгоряча,—скептицизмъ эмпи-
ріи. He говоря уже о томъ, что com-
paraison n'est pas raison, есть ли—
спрашивается—для эмпирика хотя
малѣйшій смыслъ въ употребленныхъ
мною выраженіяхъ, какъ: колебанія
силы, міровой умъ безъ мірового моз-
га,сила безъ вещества, жизненное на-
чало внѣ организма? что это, съ точки
зрѣнія эмпирика, какъ не идеологи-
ческій наборъ словъ?
Да, согласенъ, помирить чистый
эмпиризмъ съ существованіемъ силы
внѣ матеріи, мысли внѣ мозга, жиз-
неннаго начала внѣ органическихъ
тѣлъ—немыслимо. Это contradictio in
adjecto. И тѣ чистые эмпирики, кото-
рые, останавливаясь на фактахъ, не
идутъ далѣе своихъ непосредствен-
ныхъ (прямыхъ или ближайшихъ)
умозаключеній изъ этихъ фактовъ,
совершенно правы въ моихъ глазахъ;
я самъ былъ и даже есмь такой;
но какъ скоро переступается ими
эта граница волшебнаго круга, какъ
скоро они берутся за разрѣшеніе та-
инственнаго икса, то тутъ выводы эм-
пиризма оказываются нисколько не
осмысленнѣе идеологическихъ пред-
положеній. He забудемъ, однако-же,
что то, что мы называемъ смысломъ,
не. есть непоколебимое и безусловно
вѣрное мѣрило истины. Хотя законы
мышленія всегда были и будутъ одни
и тѣ же, дважды два всегда будетъ че-
тыре, но осмысленными и безсмыслен-
ными намъ кажутся не всегда и не
всѣмъ одни и-тѣ-же предметы. To, что
считалось безспорнымъ и очевид-
нымъ лѣтъ сто тому назадъ, то мо-
жетъ быть безсмысленнымъ для жи-
вущихъ въ концѣ XIX вѣка. Смыслъ
мѣняется не отъ одного процентнаго
содержанія знанія въ нашемъ умѣ,
a часто и отъ психическихъ повѣтрій
и другихъ внѣшнихъ условій, къ ко-
торымъ надо отнести и моду. Мода же
является также и въ видѣ повѣтрія.
Вообще нашъ смыслъ, a вмѣстѣ съ
нимъ всѣ наши міровоззрѣнія подчи-
няются закону періодичности, играю-
щей въ нашей, какъ и всей міровой
жизни, важную роль. Старое и забы-
тое является въ извѣстные періоды
снова на свѣтъ, но, конечно,всегда въ
иномъ видѣ; новыя скопившіяся пріоб-
рѣтенія опыта вызываютъ на свѣтъ
забытое и придаютъ ему свѣжесть
и новую силу. Ново то только, что хо-
рошо забыто,—это изреченіе скептика
имѣетъ свою долю правды. Періодиче-
ское и вѣковое господство различ-
ныхъ противоположныхъ одна дру-
гой доктринъ въ наукахъ и въ міровоз-
зрѣніяхъ различныхъ націй доказы-
ваетъ намъ наглядно, насколько мы
можемъ довѣрять нашему смыслу.
Современный эмпиризмъ есть также
своего рода доктрина, хотя послѣдо-
ватели ея и желали бы не быть доктри-
нерами. Всякая же доктрина хотя бы
и претендующая на однѣ чисто факти-

45—46

ческія основы, какъ это дѣлаетъ эм-
пиризмъ—всегда одностороння; ина-
че она не господствовала бы, не слѣдо-
вала бы одному и тому же направле-
нію, считая его непогрѣшимымъ, и
признала бы достоинство и другихъ
убѣжденій, основанныхъ не на од-
нихъ только чисто чувственныхъ фак-
тахъ. Безсмысленнымъ называется
то, что противорѣчитъ нашимъ убѣ-
жденіямъ,—именно убѣжденіямъ, a
не знаніямъ, ибо убѣжденія вліяютъ
на насъ сильнѣе знанія.
28 декабря.
Мятель и вьюга при сильномъ NW
цѣлую ночь и продолжается теперь
при+1 о R., все вокругъ занесено снѣ-
гомъ, нельзя высунуть носа, и я при-
нужденъ остаться безъ моей утренней
прогулки. Попробую писать,—что-то
выйдетъ.
Если смыслъ нашъ зависимъ отъ
нашихъ современныхъ убѣжденій,—a
они, въ свою очередь, преходящи и
не всегда, по своей силѣ и упорству,
соотвѣтствуютъ нашимъ знаніямъ,—
то ни одна господствующая доктрина,
ни одно умственное направленіе не
должно смотрѣть свысока на другія,
имъ противорѣчащія, доктрины и на-
правленія; a умы безпристрастные,
не увлекающіеся и не довѣрчивые, не
должны пугаться насмѣшекъ, раз-
ныхъ кличекъ и обвиненій въ отста-
лости, нераціональности и безсмысліи.
Кто пережилъ уже кое-что на своемъ
вѣку, тотъ вспомнитъ, съ какимъ пре-
небреженіемъ относились въ двадца-
тыхъ-тридцатыхъ годахъ нашего сто-
лѣтія гегельянцы и натурфилософы
къ скромнымъ и приниженнымъ (въ
то время) эмпирикамъ, платящимъ
теперь, въ свою очередь, прежнимъ
мудрецамъ тою же монетою. Всего
вѣрнѣе и надежнѣе, конечно, было бы
остановиться на позитивизмѣ, оста-
вить въ покоѣ неизъяснимое, при-
нявъ за аксіому, что существуютъ
предметы, не подлежащіе нашему зна-
нію. Но это воззрѣніе на практикѣ
дѣлается, подобно другимъ, доктри-
ною, какъ скоро оно будетъ прово-
диться послѣдовательно и обязатель-
но для его послѣдователей. Доктри-
нерство же — я сказалъ — всегда
односторонне и узко. Можно ли тре-
бовать отъ каждаго ума, чтобы онъ
обязался не затрогивать тотъ или
другой предметъ размышленія; что-
бы онъ остановился именно тамъ, гдѣ
ему назначаетъ остановиться другой
умъ! Дѣйствительно, какъ, кажется,
утверждаетъ позитивизмъ, въ жизни
человѣчества замѣчается извѣстная
послѣдовательность въ направленіи
мышленія и міровоззрѣніяхъ, соот-
вѣтствующая степени знаній, пріобрѣ-
таемыхъ жизнью человѣчества. Но
эта послѣдовательность не уничто-
жаетъ возможности періодичныхъ воз-
вратовъ того или другого изъ пред-
шествовавшихъ направленій, такъ
какъ уму нашему не суждено окон-
чательно убѣждаться въ непрелож-
ности истины принятаго имъ напра-
вленія. Временныя наши убѣжденія,
хотя и всегда сильнѣе нашихъ зна-
ній, но еще менѣе прочны, чѣмъ са-
мыя знанія, пріобрѣтенныя однимъ
опытомъ. Поэтому, какъ бы ни было
позитивно направленіе современныхъ
умовъ, нельзя отвергать наклонность
къ возврату другого противопози-
тивнаго (позитивному) направленія,
хотя бы въ отличномъ отъ прежняго
видѣ. И вотъ я, не оспаривая досто-
инствъ позитивизма и его пригодно-
сти для многихъ высокихъ умовъ,
считаю его, однако же, для моего соб-
ственнаго ума непригоднымъ, и что-
бы я могъ сдѣлаться позитивистомъ, —
я долженъ бы изнасиловать себя.
Какъ бы;размышленіе и опытъ ни
убѣждали меня, что я не въ состоя-
ніи выйти изъ очерченнаго вокругъ
меня волшебнаго круга, что я не мо-
гу разрѣшить ни одной изъ занимаю-
щихъ меня проблемъ, — я не могу
осилить мои влеченія и не занимать-
ся тѣмъ, что я считаю вопросами моей
жизни. Но я съ тѣмъ вмѣстѣ не док-
тринеръ. Стараться осмыслить про-
изведеніе фантазіи въ разрѣшеніи
этихъ вопросовъ для меня не значитъ
отказаться вовсе отъ эмпиріи или
пренебрегать ею, считать ея вырабо-
танные уже наукою и опытомъ ме-

47—48

тоды ложными или малозначащими
и не признавать ея заслугъ. Нѣтъ,
я одинъ изъ тѣхъ, которые еще въ
концѣ двадцатыхъ годовъ нашего сто-
лѣтія, едва сошедъ съ студенческой
скамьи, уже почуяли вѣяніе времени
и съ жаромъ предавались эмпири-
ческому направленію науки, несмо-
тря на то, что вокругъ ихъ еще про-
стирались дебри натуральной и ге-
гелевской философіи, Прослуживъ вѣ-
рою и правдою этому (тогда еще но-
вому) направленію моей науки слиш-
комъ пятьдесятъ лѣтъ, я убѣдился,
однако же, что для человѣка съ мо-
имъ складомъ ума невозможно оста-
ваться по всѣмъ занимающимъ меня
вопросамъ жизни въ этомъ одномъ
направленіи или, другими словами,
сдѣлаться позитивистомъ и сказать
себѣ: «стой! ни шагу далѣе»!
Вотъ я при такомъ убѣжденіи и
дозволяю моей фантазіи, при помощи
моихъ, какихъ ни на есть, знаній,
доказывать, — конечно, мнѣ же са-
мому, — что raison d'être всего под-
властнаго чувствамъ, опыту и на-
блюденію скрыто за кулисами эм-
пирической сцены и потому и под-
властно лишь ей одной (фантазіи)
да размышленію, да и то въ самыхъ
ограниченныхъ размѣрахъ. He бывъ
отъявленнымъ позитивистомъ, я не
могу искоренить въ себѣ желанія
заглянуть за кулисы, и не только изъ
одного любопытства, но и съ (утили-
тарною) цѣлью ограниченія слиш-
комъ назойливыхъ претензій опыта
на самовластіе и вмѣшательство въ
рѣшеніе вопросовъ, касающихся то-
го закулиснаго резондэтра.
Итакъ, начну съ того, на чемъ оста-
новился, и что должно казаться, съ
перваго взгляда, безсмысленнымъ.
29 декабря.
Мятель утихла, небольшой N0—
5° R. Послѣ утренней прогулки.
«In's Innere der Natur dringt kein
geschaffener Geist». Это великая, глу-
боко продуманная мысль великаго
естествоиспытателя 5). Да, какъ бы
глубоко ни проникали внутрь орга-
низма опытъ и наблюденіе, внутрь
самой натуры имъ входъ запрещенъ.
Научный прогрессъ дѣлаетъ опытъ и
наблюденіе болѣе утонченными, изощ-
ряетъ чувства наблюдателя, по-
могаетъ замѣнять какъ можно луч-
ше одно чувство другимъ, какъ, на-
примѣръ, зрѣніемъ — осязаніе; рас-
крываетъ механизмъ и химизмъ ор-
ганической фабрики *); но то,что за-
правляетъ ею, что направляетъ дѣй-
ствующія въ ней силы къ охранѣ и
поддержанію бытія въ извѣстномъ,
опредѣленномъ заранѣе (типичномъ),
видѣ, какъ en ^ros, во всей органи-
ческой массѣ, такъ и въ частностяхъ,—
въ каждой особи, въ каждомъ органѣ,
въ каждой ткани, — это неподсуд-
но изысканіямъ и неизъяснимо; хо-
тя игнорировать это начало или силу—
назовите какъ угодно — мы не мо-
жемъ, если бы и хотѣли. Наша мысль
и фантазія не могутъ не стремиться
привести въ какую либо связь про-
явленіе этого мірового начала съ
нашимъ собственнымъ я. Мы и мы-
слимъ потому, что находимъ мысль
во всемъ окружающемъ насъ. Безъ
участія мысли и фантазіи не состо-
ялся бы ни одинъ опытъ, и всякій
фактъ былъ бы безсмысленнымъ. На-
ши мысль и фантазія, какъ причина,
производящая и опытъ, и наблюде-
ніе, не могутъ, однако же, по особен-
ности своей натуры, ограничиться
этими двумя способами знанія. Умъ,
употребивъ опытъ и наблюденіе, то-
есть направивъ и заставивъ дѣйство-
вать извѣстнымъ образомъ наши чув-
ства, потомъ разсматриваетъ съ раз-
ныхъ сторонъ, связываетъ и даетъ но-
вое направленіе собраннымъ чувствами
впечатлѣніямъ, и всегда не иначе,
какъ съ участіемъ фантазіи.
30 декабря.
Снѣгу навалило въ этн два дня
(третьяго дня и вчера) мѣстами въ
человѣческій ростъ.—10° R.
Мнѣ хочется доказать себѣ, что
*) Здѣсь въ подлинникѣ, на поляхъ, не-
извѣстно куда относящіяся слова: «Что
живетъ? Поддержаніе цѣли бытія. Зерно
и ферменты».

49—50

умственный мой процессъ въ насто-
ящее время, когда я стараюсь уяснить
себѣ мое міровоззрѣніе, дѣйствуетъ,
въ сущности, тѣмъ же способомъ,
какъ и въ то время, когда я ничего
другого не хотѣлъ знать, кромѣ фак-
товъ. Мнѣ кажется, что рѣзкое раз-
личіе, дѣлаемое между сужденіями
a priori и a posteriori, или между де-
дуктивнымъ и индуктивнымъ спосо-
бами, есть чисто доктринерское и
справедливо развѣ въ крайностяхъ,
похожихъ на безуміе. Въ сущности,
апріористъ, такъ-же какъ и эмпирикъ,
берутъ за исходную точку своихъ
сужденій фактъ — factum, нѣчто для
нихъ обоихъ неопровержимое и прі-
обрѣтенное первоначально чувствами
и опытомъ; различіе только въ томъ,
что апріористъ даетъ впослѣдствіи
другое значеніе факту и опыту и въ
пріобрѣтеніи своихъ знаній (которыя
безъ опыта невозможны) не ограни-
чивается одними впечатлѣніями, до-
ставляемыми ему внѣшними чувства-
ми. У него играютъ болѣе важную роль
не столько непосредственныя чув-
ственныя впечатлѣнія, сколько за-
ключенія, сложившіеся въ умѣ и фан-
тазіи изъ этихъ впечатлѣній. Но такъ
называемый раціональный эмпиризмъ,
къ послѣдователямъ котораго я от-
ношу и себя, также не довольству-
ется однимъ собираніемъ приноси-
мыхъ чувствами впечатлѣній. Изобрѣ-
тая различные способы наблюденія
я опыта, контролируя одинъ опытъ
другимъ. раціональный эмпирикъ
неминуемо пускаетъ въ ходъ фанта-
зію, и умозаключенія его почти ни-
когда не могутъ удержаться въ не-
посредственной (прямой) связи съ
чувственными впечатлѣніями, до-
ставляемыми прямо опытомъ и на-
блюденіями. Всегда есть пробѣлъ
между умозаключеніемъ и чувствен-
нымъ фактомъ, и, чтобы уменьшить,
сколько можно. этотъ пробѣлъ, — y
насъ нѣтъ другого средства, какъ
повтореніе или скопленіе однород-
ныхъ фактовъ; a это средство подвер-
гаетъ насъ заблужденіямъ, которыя
нерѣдко вреднѣе увлеченій фанта-
зіи, потому что обманываютъ насъ
своею кажущеюся точностью.
Вообще, мнѣ кажется слишкомъ
школьнымъ и тотъ анализъ нашего
мышленія, которымъ мы обыкновенно
руководствуемся. Мы принимаемъ
ощущенія, внимательность (perceptio),
память, ассоціацію идей, свойство
означать ощущенія членораздѣль-
ными звуками, сужденіе, фантазію
за совершенно отдѣльно и какъ бы
независимо другъ отъ друга дѣйству-
ющія способности. Это, конечно, не-
обходимо для уясненія себѣ умствен-
наго процесса. Но вполнѣ независи-
мыя одна отъ другой функціи этихъ
способностей я считаю невозможными
въ нормальномъ состояніи. Правда,
одна изъ нихъ можетъ быть сильнѣе
развита, чѣмъ другая, и потому функ-
ція одной изъ этихъ способностей
можетъ быть для насъ замѣтнѣе дру-
гой; но безъ ощущенія немыслимо
мышленіе; безъ внимательности и
памяти ощущаемое было бы
однимъ эфемернымъ и безслѣднымъ
возбужденіемъ; a безъ фантазіи не
можетъ обойтись и самый точный ма-
тематическій пріемъ мышленія. Прав-
да, въ пользу сепаратизма и локали-
заціи нашихъ психическихъ способ-
ностей говоритъ тотъ неоспоримый
фактъ, что при полномъ почти не-
достаткѣ одной изъ нихъ другія про-
должаютъ еще дѣйствовать. Самая
способность ощущенія, нѣкоторыми
физіологами посаженная въ зритель-
ные бугры мозга, еще подраздѣля-
ется и локализируется на нѣсколько
другихъ категорій; такъ, зрительное
ощущеніе должно имѣть отдѣльное
мѣсто въ мозгу отъ ощущенія слухо-
вого и т. п., и весьма вѣроятно, что
различныя ощущенія, приносимыя
внѣшними чувствами, сосредоточи-
ваются въ различныхъ порціяхъ моз-
га. Но то, что въ насъ ощущаетъ, то
ощущающее начало есть нѣчто не-
раздѣльное, цѣлое й едва ли когда
въ теченіе жизни измѣняемое; его
нельзя локализировать въ той или
другой порціи мозга и врядъ ли мож-
но назвать и самый мозгъ единствен-
нымъ его мѣстопребываніемъ. Намъ,

51—52

конечно, кажется, что, сосредоточи-
вая наше вниманіе на какой либо
предметъ, смотря, напримѣръ, на He-
ro въ микроскопъ или телескопъ, мы
только смотримъ и превращаемся,
такъ сказать, всецѣло въ одно зрѣ-
ніе. Но, вникнувъ глубже въ этотъ
процессъ сосредоточеннаго зрѣнія, мы
убѣдимся, во-первыхъ, что обращать
вниманіе на что либо значитъ вни-
мать самого себя, то-есть направлять
то ощущаемое начало, называемое я,
на впечатлѣніе, приносимое тѣмъ или
другимъ органомъ чувства, смотрѣть
этимъ я въ глазъ, слушать имъ же въ
ухо и, воспринимая въ себя эти впе-
чатлѣнія, въ то же время судить о
нихъ, представлять ихъ себѣ въ томъ
или другомъ видѣ, сравнивать съ
прежними ощущеніями, принимае-
мыми нѣкогда тѣми же чувствами; a
все это необходимо требуетъ, чтобы
наше Л безпрестанно приводило въ
дѣйствіе то ту, то другую умствен-
ную способность и въ одно и то же
время.
Хотя въ чувственныхъ ощущеніяхъ,
какъ, напримѣръ, между зрѣніемъ
и слухомъ, можно опредѣлить крат-
кіе промежутки времени, отдѣляющіе
эти ощущенія, если мы смотримъ
и слушаемъ (какъ астрономы) въ одно
и то же время; но едва ли мы найдемъ
средство уловить промежутки, отдѣ-
ляющіе ощущеніе, приносимое гла-
зомъ, отъ того процесса, который
'совершается въ то же самое время
нашимъ я и который (процессъ) назы-
вается теперь безсознательнымъ мыш-
леніемъ, — названіе, по моему ,не-
лѣпое,хотя и означающее дѣйствитель-
но особый психическій процессъ; мнѣ
кажется, что его лучше признать безы-
меннымъ или неудобоназываемымъ,
чѣмъ давать ему безсмысленное про-
звище.
Вотъ это quasi-безсознательное мыш-
леніе, сопровождающее всѣ наши чув-
ственныя ощущенія въ самый моментъ
ихъ проявленія, и есть самое харак-
теристическое свойство нераздѣльно-
сти и цѣльности нашего л.
Какъ бы ни были отдѣльно локали-
зированы наши чувства зрѣнія, слу-
ха, осязанія, наша память, вообра-
женіе, способность говорить, мыслить»
хотѣть, наше л есть въ одно и то же
время и нѣчто отдѣльное отъ нихъ,
и вмѣстѣ съ тѣмъ вмѣщающее всѣ
эти чувства и способности въ себѣ.
Наше л играетъ, какъ будто, на кла-
вишахъ тѣхъ органовъ, функціямъ
которыхъ эмпиризмъ приписываетъ
зрѣніе, слухъ, память, слово и пр.;—
и, выражая своею игрою эти функціи,
наше л само участвуетъ въ нихъ, какъ
нераздѣльное цѣлое, связывая ихъ
и проявляя ими свое бытіе.
Писано 5 января.
Съ новаго 1880 года по 5-е января
морозы въ — 10° — 16° Ц. Бури утих-
ли. Ясно и безвѣтренно. Вчера и
сегодня иней на деревьяхъ.
в января •*)
Ясный зимній день съ густымъ ине-
емъ на деревьяхъ. Утромъ 11°. Послѣ
хорошей утренней прогулки.
Прогуливаясь, я вспомнилъ, что
слишкомъ односторонне въ моемъ
дневникѣ отнесся къ знаменитому:
cogito, ergo smn, утверждая, что его
нужно бы было замѣнить: sentio,
ergo sum. Обращая себя всего на ка-
кой либо предметъ, превращаясь, какъ
говорится,въ зрѣніе или слухъ,н аше л,
устремленное такимъ образомъ во внѣш-
ній міръ,—въ свое не-я,продолжаетъ—
незамѣтно, можетъ быть (при силь-
номъ сосредоточеніи вниманія на
внѣшній предметъ), — ощущать свое
бытіе; и это ощущеніе сопровождаетъ
его съ колыбели, съ того момента,
когда оно начало отличать отъ себя
свое не-я, вплоть до могилы; и даже
при потерѣ сознанія, въ бреду, во
снѣ, это ощущеніе не можетъ не про-
должаться, хотя бы и въ измѣнен-
номъ видѣ. Но, кромѣ этого, не все-
гда для насъ замѣтнаго, ощущенія
нашего бытія, незамѣтнымъ оно мо-
жетъ сдѣлаться, — какъ и всѣ дру-
гія наши ощущенія, — черезъ при-
вычку къ бытію; наше л возводится
*) Здѣсь на поляхъ: эмпиризмъ въ
практикѣ, a для міровоззрѣнія игра и
фантазія.

53—54

изъ простого ощущенія на степень
мысли въ томъ случаѣ, когда оно,
воспринимая внѣшнія (міровыя) и
органическія (приносимыя органами)
впечатлѣнія, приводитъ ихъ въ связь
съ ощущеніемъ въ себѣ присутствія
своихъ умственныхъ способностей:
вниманія, памяти, воображенія, сло-
ва и мысли.
Тогда наше я дѣлается вполнѣ со-
знательнымъ, осмысленнымъ и про-
чувствованнымъ. Кондильякъ6) утвер-
ждалъ, что человѣкъ безъ внѣшнихъ
чувствъ — статуя: это неправда;
дыханіе и безъ содѣйствія внѣшнихъ
чувствъ должно ему сообщить ощу-
щеніе бытія, поддерживая связь съ
внѣшнимъ міромъ. Ощущеніе бытія
непремѣнно существовало бы и то-
гда, ро было ли бы оно безъ содѣйствія
внѣшнихъ чувствъ сознательнымъ и
осмысленнымъ, — это вопросъ. Со-
знаніе въ себѣ памяти, мысли, вообра-
женія, безъ сомнѣнія, возбуждается
и поддерживается внѣшними и орга-
ническими чувствами; но нѣтъ при-
чины, мнѣ кажется, отвергать воз-
можность этого сознанія и при от-
сутствіи внѣшнихъ и органическихъ
чувствъ.
Я отвлекся и зашелъ слишкомъ да-
леко, желая себѣ доказать, что хотя
я до моего міровоззрѣнія дошелъ не
настоящимъ раціонально-эмпириче-
скимъ (индукціоннымъ) способомъ, но,
тѣмъ не менѣе, я считаю мое міровоз-
зрѣніе для меня равносильнымъ
факту.
10 января.
Продолжаются холода въ 16°—12°
R. Сегодня 7° и снѣгъ. Привезли елки
и посадили. Мельница (новая) на
Людвиговкѣ въ ходу.
Да, равносильнымъ факту — фак-
тическимъ — по силѣ убѣжденія я
считаю мое воззрѣніе. Что такое
фактъ? Если держаться букваль-
наго смысла, то это то, что сдѣлано—
factum, что совершено (поэтому fait
accompli — плеоназмъ). Въ этомъ
смыслѣ фактъ долженъ быть чувствен-
нымъ. И дѣйствительно, если самое
наше бытіе есть ощущеніе, то въ насъ
нѣтъ ничего, что бы не зависѣло пер-
воначально отъ впечатлѣній, прино-
симыхъ ощущеніями.
Все, обнаруживаемое въ насъ бы-
тіемъ, обнаруживается посредствомъ
ощущеній, т.-е. посредствомъ связи
съ внѣшнимъ міромъ. Тѣмъ не ме-
нѣе, слѣдствія и продукты впечатлѣ-
ній различны до крайности. Одни изъ
нихъ способны возбуждать въ насъ
одно чувство бытія, другіе возбужда-
ютъ безсознательное мышленіе и раз-
наго рода рефлексы; но есть и такой
родъ впечатлѣній, можетъ быть вѣр-
нѣе — представленій, которыя, не
смотря на первоначальное ихъ про-
исхожденіе отъ чувственныхъ ощу-
щеній, приводятъ въ дѣйствіе ис-
ключительно сознательныя наши ум-
ственныя способности: память, мыш-
леніе и фантазію (воображеніе, спо-
собность сочетать и творить новыя
представленія). Хотя мы помнимъ,
мыслимъ и воображаемъ при каждомъ
дѣйствіи нашихъ органовъ чувствъ,
но этотъ чувственный и обыкновен-
но безсознательный процессъ воспо-
минанія, мышленія и представленія
(воображенія) прекращается, какъ
скоро то или другое чувство переста-
етъ дѣйствовать; другой же, рѣзко
отличающійся отъ этого, процессъ
воспоминанія, мышленія и вообра-
женія, всегда сознательный, совер-
шается и безъ непосредственной по-
мощи чувствъ.
Итакъ, всякій фактъ долженъ быть
произведеніемъ внѣшнихъ, на насъ
дѣйствующихъ, впечатлѣній и на-
шихъ чувственныхъ ощущеній, ме-
жду тѣмъ какъ наши внутреннія
ощущенія, присутствующія въ насъ
и безъ прямого содѣйствія внѣшнихъ
впечатлѣній, могутъ не только пред-
ставлять намъ факты съ различныхъ
точекъ зрѣнія, но н открывать намъ
истины. Фактъ хотя и считается какъ
бы за истину, но никто не называетъ
математическія аксіомы фактами. По-
чему? Казалось бы, такой фактъ,
какъ солнце на небѣ, такъ же точно
истиненъ и неопровержимъ, какъ и
всякая математическая аксіома. Да,
есть дѣйствительно истинные факты

55—56

и фактическія истины; но фактъ все-
таки не истина, и истина — не фактъ.
Солнце на небѣ потому истинный
фактъ, что всякій можетъ его провѣрить
чувствами, но такая математическая
(астрономическая) истина, что солн-
це и сегодня, и завтра, и цѣлые го-
ды взойдетъ и зайдетъ въ извѣст-
номъ опредѣленномъ мѣстѣ на гори-
зонтѣ, не требуетъ вовсе чувственной
провѣрки; это основано и не на одной
теоріи вѣроятности, a на знаніи и
соображеніи, при участіи и всѣхъ
другихъ умственныхъ способностей
(памяти, фантазіи); основа этого зна-
нія, правда, также фактическая; не ви-
давъ никогда солнца и звѣздъ, намъ
не пришло бы на умъ и все устрой-
ство нашей планетной системы; но
математическія вычисленія до того
различны отъ чувственныхъ наблю-
деній, что могутъ опредѣлить a priori
мѣсто для планетъ, еще не открытыхъ
наблюденіями, Математическая аксіо-
ма, что двѣ величины, равныя порознь
третьей, равны между собою, хотя и
наглядна, т.-е. можетъ быть объясне-
на чувственнымъ опытомъ, но, въ
сущности, она основана на сообра-
женіи, a не на опытѣ; чтобы понять
ее, нѣтъ надобности имѣть предъ
глазами извѣстныя величины. Фактъ
уже и тѣмъ отличается отъ истины,
что свойства его различны, a неизвѣст-
ная намъ сущность истины всегда
одна и та же. Только тотъ фактъ,
который есть, былъ и будетъ, былъ
бы истиною. Но такого мы не зна-
емъ; если же убѣждаемся въ необхо-
димости или возможности и не-факти-
ческаго существованія того, что
всегда было и будетъ, то это убѣжденіе
и есть для насъ истина, хотя, очевидно,
не-фактическая. Очевидно также, что
для убѣжденія въ такой истинѣ намъ
недостаточно одного разсудка,—не-
обходимо еще мощное содѣйствіе
фантазіи.
Все высокое и прекрасное въ на-
шей жизни, наукѣ и искусствѣ соз-
дано умомъ съ помощью фантазіи,
и многое — фантазіею при помощи
умы. Можно смѣло утверждать, что
ни Коперникъ, ни Ньютонъ, безъ
помощи фантазіи, не пріобрѣли бы
того значенія въ наукѣ, которымъ
они пользуются. Между тѣмъ нерѣд-
ко и въ жизни, и въ наукѣ, и даже въ
искусствѣ слышатся возгласы противъ
фантазіи, и не только противъ ея вле-
ченій, но и противъ самой нормальной
ея функціи. Для современнаго реа-
листа и естествоиспытателя нѣтъ
большаго упрека, какъ то, что онъ
фантазируетъ. Но, въ дѣйствитель-
ности, только тотъ изъ реалистовъ и
эмпириковъ заслуживаетъ упрека въ
непослѣдовательности, кто хотя на
одинъ шагъ отступаетъ отъ указаній
чувственнаго опыта, направляемаго
и руководимаго умомъ и фантазіею,
Вообще, доктрина, отдѣляющая
искусственными перегородками функ-
ціи нашихъ умственныхъ способно-
стей одну отъ другой, приводитъ къ
тому,'что мы и во всѣхъ нашихъ про-
изведеніяхъ стремимся такъ же рѣз-
ко отличать проявленія каждой изъ
нихъ, какъ будто бы можно было
умствовать, не воображая, и вообра-
жать безъ размышленія. Стоитъ толь-
ко вспомнить, что самую простую
выкладку чиселъ намъ нельзя сдѣлать,
не приводя въ дѣйствіе и нашу па-
мять, и воображеніе, и разсудокъ,
хотя намъ и кажется, что все наше я
какъ бы погрузилось въ числа при
выкладкѣ.
14 января.
Всѣ эти дни морозъ въ 10° — ] 3° R.,
только вчера сильная мятель при
NW и — 4° R.; сегодня все еще вѣ-
трено (NW)'npH 8° — 9° R., но ясно,
и много навѣяло снѣгу.
Все еще хочу себѣ доказать, что
я не долженъ считать мое міровоз-
зрѣніе однимъ продуктомъ досужей
фантазіи потому только, что оно не
основано на прямомъ и непосред-
ственномъ опытѣ. He мнѣ. посвятивше-
му всю жизнь, и именно самую луч-
шую часть жизни, раціональному
эмпиризму, — не мнѣ, говорю, от-
вергать значеніе опыта; но и не мнѣ
сомнѣваться въ значеніи словъ пер-
ваго Иппократова афоризма: «expe-
rientia fallax, Judicium difficile».

57—58

Когда лѣта не располагаютъ уже
къ увлеченію, то начинаешь пони-
мать, какъ легко можно увлечься не
однѣми мечтами, но и тѣмъ, что такъ
трезво, точно и положительно, какъ
опытъ и фактъ. Есть вещи на свѣтѣ,
къ которымъ и такое надежное сред-
ство, какъ опытъ, непримѣнимо, a
между тѣмъ эти вещи — это вопросы
жизни, безъ разрѣшенія. которыхъ
для себя, хотя бы приблизительно,
умирать не хочется; a къ жизни обра-
щаешься невольно съ упрекомъ, такъ
хорошо прочувствованнымъ поэтомъ:
Даръ напрасный, даръ случайный,
Жизнь, на что ты мнѣ дана?
Да, оргія, грубѣйшія средства са-
мозабвенія й, наконецъ, самоубій-
ство, неминуемо сгубятъ желающаго
опытомъ разрѣшить загадку жизни»
Правда* крѣпкіе, здоровые, положи-
тельные умы могутъ жить и прекрасно
дѣйствовать, отбросивъ въ сторону
'всякую попытку къ разрѣшенію то-
мительнаго вопроса жизни. Ho горе
той личности, которая возмечтаетъ
о себѣ, что она-то и есть именно
esprit fort, не нуждающійся въ раз-
рѣшеніи подобныхъ вопросовъ. Аскетъ
Филаретъ прекрасно, съ своей
точки зрѣнія, возражалъ Пушки-
ну на его упрекъ жизни, и именно
потому прекрасно, что онъ (Фила-
ретъ) уяснилъ себѣ не опытомъ жиз-
ненную проблему ; и какъ бы это уясне-
ніе ни было односторонне, оно мощ-
нѣе, a главное — человѣчнѣе без-
сильнаго ропота на жизнь, что не
раскрываетъ предъ нами своей тайны
такъ, какъ бы мы этого хотѣли. A
мы хотѣли бы, чтобы это было такъ
же наглядно и осязательно, какъ ея
чувственныя и индивидуальныя про-
явленія.
Я полагаю, что всѣ мы, послѣдо-
ватели Веруламскаго Бэкона, при-
даемъ слишкомъ большое значеніе
предложенному ' имъ (индуктивному)
способу изслѣдованія. Этотъ способъ
вовсе не какое-нибудь новое откры-
тіе особой дѣятельности нашего ума.
Въ обыкновенной жизни всѣ всегда
и до Бэкона изыскивали и изслѣдо-
вали индуктивнымъ способомъ; но
никто, я полагаю, и ни самъ Бэконъ
не считалъ этого способа единствен-
но возможнымъ для открытія истины.
Главная заслуга Бэкона это: noli
jurare in verba magistri. Теперь же
и это перестало быть заслугою, такъ
какъ въ наше время не найдется ни
одного ученика въ школѣ, которому
бы понадобилось повторить это пра-
вило. Средневѣковая вѣра въ автори-
теты замѣнена теперь извѣріемъ;—
мы всѣ извѣрились въ себя самихъ;
дѣти наши, сидя на школьныхъ
скамьяхъ, глядя на учителей, уже
успѣваютъ извѣриться. Это нельзя не
признать слѣдствіемъ односторонняго
упражненія ума по индуктивному спо-
собу; но избави насъ Богъ отъ та-
кого дедуктивнаго, которымъ учи-
лись jurare in verba magistri!
Такъ вотъ я опять хочу толковать
о томъ, что если мы желаемъ сдѣлать
наше міровоззрѣніе вліятельнымъ въ
нашемъ нравственномъ бытѣ,—a это
именно для меня сдѣлалось необходи-
мостью, — то мы не должны основы-
вать его на однихъ положительныхъ,
чисто фактическихъ и чувственныхъ,
данныхъ. Мы не должны ослѣплять
себя кажущеюся основательностью
тамъ, гдѣ идетъ дѣло объ одномъ пред-
ставленіи или — вѣрнѣе — только
о возможности представленія и о его
уясненіи для себя; тутъ нельзя тре-
бовать ничего другого, какъ только
того, чтобы въ этомъ представленіи
не было явныхъ противорѣчій и чтобы
оно было какъ можно менѣе несооб-
разно, то-есть сообразовалось бы,
сколько можно, съ нашими фактиче-
скими знаніями и не заключало бы
въ себѣ болѣе противорѣчій, чѣмъ са-
мыя эти знанія.
15-го января.
Вчера вечеромъ я ѣхалъ съ поле-
вого тока. Было морозно и ясно. Я
сидѣлъ въ саняхъ спиною къ заходя-
щему солнцу. Поля, покрытыя глад-
кою, какъ скатерть, снѣжною пеле-
ною, освѣщались нѣжно-розовымъ,
переходящимъ въ свѣтло-фіолетовый
свѣтомъ; полная, еще блѣдно-сере-

59—60

бристая, луна поднималась изъ-за лѣ-
са на зеленовато-голубомъ фонѣ.
Игра и переливы цвѣтовъ изъ зеле-
новатаго въ палевый и свѣтло-голу-
бой на горизонтѣ и изъ розоваго въ
блѣдно-фіолетовый со множествомъ
блестокъ на снѣгу такъ обворожали
меня, мнѣ дышалось студенымъ воз-
духомъ такъ легко и привольно, что
я невольно началъ пародировать
упрекъ жизни Пушкина и про себя
шепталъ съ навернувшимися на гла-
захъ слезами:
He случайный, не напрасный,
Даръ чудесный и прекрасный,
Съ тайной цѣлью данъ ты мнѣ!
Потомъ я перемѣнилъ этотъ экс-
промтъ такъ:
He случайный, не напрасный,
Даръ таинственный, прекрасный,
Жизнь, ты съ цѣлью мнѣ дана!
И оттого,что никто не могъ разга-
дать тебя, чудный даръ жизни, не-
ужели мы должны упрекать тебя въ
нелѣпой случайности, должны опо-
шлять тебя, играть и не дорожить
тобою! Насъ беретъ зло, что не хва-
таетъ силы раскрыть тайну дара, и
мы со зла готовы хоть сейчасъ утвер-
ждать, что ни секрета, ни цѣли тутъ
вовсе нѣтъ, что ларчикъ жизни от-
крывается просто per vaginam, за-
крывается также легко — землею.
Мы привыкли съ самой колыбели
къ жизни, и смотримъ потому на жизнь
и на свѣтъ какъ на обыкновенныя,
вседневныя вещи; это, конечно, Ha-
rne счастье, хотя легкомысленное и
пошленькое счастье. Но что было бы
со всѣми нами, если бы умъ нашъ по-
стоянно вникалъ и вдумывался въ
самую суть насъ самихъ и всего окру-
жающаго насъ? На каждомъ шагу
мы встрѣчались бы лицомъ къ лицу
съ непроницаемою, тяготѣющею надъ
нами, тайною; на каждомъ шагу не-
доумѣніе и сомнѣніе отягчали бы
наше раздумье. Что это за странное
плаваніе и круженіе въ безпредѣль-
номъ пространствѣ тяготѣющихъ
другъ къ другу шаровидныхъ массъ?
Что это за непонятное существова-
ніе безчисленныхъ міровъ, составлен-
ныхъ изъ однихъ и тѣхъ же веществен-
ныхъ атомовъ и отдѣленыхъ на вѣки
одинъ отъ другого едва вообрази-
мыми, по своей громадности, про-
странствами? Что значитъ эта без-
конечная разновидность формъ? A
сцѣпленіе, тяготѣніе, сродство, по-
стоянная вибрація атомовъ — развѣ
всѣ эти обыденныя для насъ явле-
нія — не тайны, скрытыя подъ на-
учными именами? A эти такъ назы-
ваемыя простыя тѣла, эти неразла-
гающіеся элементы, скопленные въ
огромныхъ планетныхъ массахъ, раз-
вѣ они дѣйствительно — первобыт-
ные элементы? Откуда взялись бы
они, откуда взялась бы планетная
жизнь, если бы другіе, намъ невѣдо-
мые, первобытные элементы не со-
держались въ общемъ, для насъ не-
достигаемомъ источникѣ — эфир-
номъ хаосѣ? Что онъ такое, этотъ
источникъ и вмѣстилище невѣдомыхъ
началъ?
Что удивительнаго, если въ ка-
ждомъ изъ насъ, окруженномъ со
всѣхъ сторонъ и съ колыбели до мо-
гилы міровыми тайнами, существу-
етъ склонность къ мистицизму; если
одни изъ насъ, при извѣстномъ на-
строеніи, дѣлаются легко мистиками
и начинаютъ видѣть и находить со-
кровенныя тайны тамъ, гдѣ дру-
гіе, кружась безъ оглядки и устали
въ водоворотѣ жизни, — все нахо-
дятъ простымъ и яснымъ? И можно
ли требовать отъ обитателей земля,
одаренныхъ способностью живо пред-
ставлять себѣ неосязаемое, чтобы они
оставались всегда въ будничномъ на-
строеніи духа и мирились съ злобою
дня, когда судьба, давъ имъ стре-
мленіе къ предвидѣнію и силу вооб-
раженія, не дозволила отдалиться
отъ земного жилища далѣе окружаю-
щей его воздушной оболочки да и
для пытавшихся подняться — пре-
вращаетъ небесную лазурь въ чер-
ную ночь?! Но изъ всѣхъ міровыхъ
тайнъ самая завѣтная и самая без-
покойная для насъ это л.Есть, прав-
да, и еще другая, еще болѣе завѣт-
ная, это истина. Но если каждый
листокъ, каждое сѣмячко, каждый
кристалликъ напоминаютъ намъ о

61—62

существованіи внѣ насъ и въ насъ
самихъ таинственной лабораторіи, въ
которой все неустанно само работа-
етъ для себя и для окружающаго, съ
цѣлью и мыслью, то наше собствен-
ное сознаніе составляетъ для насъ
еще болѣе сокровенную и вмѣстѣ
съ тѣмъ самую безпокойную тайну.
Есть, однако же, и еще болѣе завѣт-
ная, но уже происходящая изъ на-
шего же сознанія: это — истина.
He безъ насмѣшки сдѣлалъ свой на-
зойливый вопросъ римскій прокон-
сулъ. Можетъ быть, именно за.это
д не послѣдовало отвѣта свыше. Да,
истины не узнаешь, любопытствуя,
что она за штука.
Разумѣется, я не говорю о такъ
называемыхъ научныхъ истинахъ. Эти
всѣ — и историческія, и естествен-
но-историческія, и математическія, и
юридическія — не болѣе какъ или
истинные факты, или правильныя
умозаключенія, добытыя логиче-
скимъ анализомъ и синтезомъ, или
же формулы, диктуемыя жизнью, нра-
вами и потребностями общества. Та-
кихъ истинъ много. Но есть истина—
одна, цѣльная, высшая, служащая
основаніемъ всего нашего нравствен-
наго быта. Напрасно утверждаютъ
такіе историки, какъ Бокль и съ нимъ
большая часть новаго поколѣнія, что
человѣчество обязано преимуществен-
но развитію научныхъ истинъ въ об-
ществѣ, a нравственныя нисколько
будто бы не содѣйствовали его пре-
успѣянію,то-есть прогрессу, счастью,
благосостоянію. Я- полагаю, напро-
тивъ, что единство и цѣльность на-
стоящей истины выступаютъ все бо-
лѣе и болѣе съ прогрессомъ человѣ-
чества, хотя и трудно рѣшить, на-
сколько оно въ общемъ итогѣ сдѣла-
лось лучше. Дѣйствительно, истина
должна быть только одна: она — внѣ
насъ и вмѣстѣ въ насъ самихъ, въ
нашемъ сознаніи; конечно, не такъ
ясная для насъ, какъ солнце, но,
какъ свѣтовая волна далекаго солн-
ца, освѣщаетъ нашъ нравственный
бытъ. Что было бы этическое наше,
или нравственное, начало, если бы
вѣчная и цѣльная истина не служила
ему основою? Безъ нея, безъ этой
основы, не существовали бы для насъ
и научныя истины, ибо не существо-
вало бы въ насъ нравственнаго стре-
мленія къ открытію истины. Каждый
изъ насъ, самый закоснѣлый въ пре-
ступленіяхъ, невольно стремится Haa-
ra въ себѣ истину и ищетъ предъ со-
бою и предъ другими оправданія
своихъ поступковъ. Правда, мы при
этихъ оправданіяхъ запутываемся во
лжи, стремясь не быть, a казаться;
но это не доказательство противнаго,
не доказательство тому, что въ насъ
нѣтъ произвольнаго стремленія къ
правдѣ. Все это: — и казаться, a
не быть, и зданіе лжи, сооружаемое
нами для оправданія нашихъ дѣй-
ствій, — есть только искаженное
стремленіе къ правдѣ, слѣдуя кото-
рому, мы все болѣе и болѣе удаляем-
ся отъ правды, и это потому только,
что попали на ложный путь. Нако-
нецъ, доходитъ до того, что для
насъ дѣлается и совсѣмъ невозмож-
нымъ отличить правду отъ лжи. То-
гда-то и рождается насмѣшливый во-
просъ римскаго проконсула: что та-
кое истина, какъ ее узнать, какъ от-
личить, гдѣ она? И какъ, въ самомъ
дѣлѣ, понять идеальнѣйшій изъ идеа-
ловъ! Истина! Вѣдь это абсолютъ, это
Богъ! Мы и не должны смѣть когда-
нибудь ее постигнуть.
Но невозможность достиженія не
есть отрицаніе стремленія къ ней.
Это стремленіе, данное намъ свыше,
есть наше драгоцѣннѣйшее достояніе.
Глубоко затаено въ насъ,если не убѣ-
жденіе, то чувство, напоминающее
намъ, что безъ стремленія къ правдѣ
нѣтъ полнаго счастія. Посмотрите,
какъ это влеченіе, заглушенное стра-
стями, бѣдствіями, тѣмъ, что назы-
вается судьбою и случаемъ, и лож-
нымъ направленіемъ, проявляется въ
другомъ видѣ, не имѣющемъ, пови-
димому, ничего общаго съ влеченіемъ
къ основѣ нашего нравственнаго бы-
тія. Увлеченіе въ преслѣдованіи цѣ-
лей, основанныхъ на неправдѣ, не
уничтожаетъ еще въ насъ стремленія
къ открытію истинныхъ фактовъ или
научныхъ истинъ, и вотъ, удовлетво-

63—64

ряя съ этой одной стороны наше стре-
мленіе къ правдѣ, мы именно поэто-
му и не заботимся иногда удовлетво-
рить вполнѣ другой, высшей его сто-
роны. Точно такъ-же великіе, но без-
нравственные геніи, завоеватели и
государи, попирая ногами правду,
легко убѣждаютъ себя въ правотѣ
своихъ дѣйствій, потому что y нихъ
стремленіе къ истинѣ находитъ удо-
влетвореніе въ достигаемыхъ ими гран-
діозныхъ результатахъ; a результаты
эти, дѣйствительно, содѣйствуютъ къ
открытію и распространенію различ-
ныхъ фактическихъ истинъ. Все это
иллюзіи, неразлучныя съ нашимъ
существованіемъ. Истина такъ свѣт-
ла, что безъ иллюзій одно только стре-
мленіе къ ней ослѣпило бы уже насъ;
поэтому ложь сдѣлалась неизбѣжною
для насъ при непреодолимомъ влече-
ніи къ истинѣ. He зная, что она та-
кое, но неудержимо стремясь къ ней
по присущему намъ всѣмъ влеченію,
мы, къ счастью и несчастью нашему,
должны жить постоянно въ иллюзіи
и смѣнѣ галлюцинацій. Эта неизбѣж-
ность служитъ намъ смягчающимъ
обстоятельствомъ передъ судомъ со-
вѣсти; но она не уничтожаетъ еще въ
насъ окончательно способности при-
ходить въ себя и разузнавать наши
иллюзіи и галлюцинаціи. Галлюци-
нируя до чертиковъ, было бы отвра-
тительно, нелѣпо полагать, что вовсе
нѣтъ этой единой, общей и цѣльной
истины; что только пріобрѣтенные
чувствами факты и выведенныя изъ
нихъ умозаключенія суть истины;
всякая же другая правда есть понятіе
относительное и временно обязатель-
ное pro domo sua. Думая такъ, мы
превратили бы наши иллюзіи изъ
ширмъ, охраняющихъ отъ нестерпи-
маго для насъ свѣта истины, въ тем-
ную, непроглядную ночь.
Все это писано до 29-го января.
Въ эти дни разгулялся мой ки-
шечный катарръ не на шутку.
ВСе полнолуніе стояла ровная, тихая
ясная погода съ —10° — 12° R. ут-
ромъ и ночью и до 0-|-1—среди дня.
Солнце уже порядочно грѣетъ. Это
самая опасная вещь для меня и, я
думаю, для всѣхъ, страдающихъ ки-
шечнымъ катарромъ: на прогулкахъ
на солнцѣ легко приходишь въ испа-
рину, a въ тѣни остужаешься такъ-же
скоро. Впрочемъ, съ 25 — 26 января
барометръ опустился, стоитъ иней,
туманъ и отъ — 5 до-{-20 R.
28 января.
Катарръ мой нѣсколько улегся.
Послѣ моего любимаго раствора соля-
но-кислаго хинина въ мятной водѣ
(принявъ его до 10 гранъ) чувствую
себя не худо и послѣ прогулки по
комнатѣ пришелъ въ легкую испарину.
Сегодня небо безоблачно, до 10° Rb
мороза, тихо.
Какое-то dolce far niente. Въ ушахъ
шумъ, но не отъ одного хинина. a
только имъ усиленный обычный мой
шумъ, вовсе не докучливый, — какъ
будто слышишь отдаленный вечер-
ній гулъ съ улицъ большого города.
Въ головѣ калейдоскопъ мыслей, in
statu nascente; одна быстро смѣня-
етъ другую; прошедшее мѣняется на-
стоящимъ безъ остановки. Вниманію
не удается поймать и фиксировать ни
одной мысли, a между тѣмъ дѣйству-
ютъ и вниманіе, и мышленіе,и фанта-
зія,и память,—всѣ въ одно и то же вре-
мя. Значитъ, y меня, какъ и y всѣхъ, я
думаю, и въ здоровомъ, и въ ненор-
мальномъ состояніи, — ни одна изъ
этихъ способностей не дѣйствуетъ по-
рознь; мое я теперь играетъ какъ по
клавишамъ, слегка дотрогиваясь то
до памяти, то до воображенія, то
до разсудка. Только въ настоящую
минуту мое я, дотрогиваясь до ка-
ждой изъ этихъ своихъ клавишей,
слабо извлекаетъ и изъ нихъ неясные,
хотя и не вовсе несвязные тоны. Та-
кое состояніе имѣетъ свою прелесть;
это именно и есть dolce far niente
нашего я.
Пробѣгая записанное въ послѣд-
ніе дни, вижу, что заговорилъ объ
иллюзіяхъ. Да, эти ширмы, какъ я
ихъ назвалъ, — наши талисманы.
Человѣкъ, слѣдящій за собою, легко
пойметъ, какую услугу онѣ ему ока-
зываютъ, и, зорко наблюдая за со-
бою, не дозволитъ имъ слишкомъ

65—66

затемнять путь, указываемый прису-
щимъ ему — и потому непреодоли-
мымъ — влеченіемъ къ истинѣ.
30-го января.
На дворѣ idem. Свѣтло, тихо; тем-
пература утромъ — 12° R.; на солнцѣ
въ серединѣ дня — до' 0 и выше.
Все разъясняется, все дѣлается по-
нятно, — умѣй только хорошо обра-
щаться съ фактомъ, умѣй зорко на-
блюдать, изощряй чувства, научись
правильно наблюдать; тогда исчезнутъ
предъ тобою чудеса и мистеріи при-
роды, и устройство вселенной сдѣ-
лается такимъ же обыденнымъ фак-
томъ, какимъ сдѣлалось теперь для
насъ все то, что прежде считалось
недоступнымъ и сокровеннымъ. Та-
кое убѣжденіе съ каждымъ днемъ
все болѣе и болѣе проникаетъ въ со-
знаніе не только передовыхъ людей,
жрецовъ науки, но и цѣлыхъ массъ.
И это есть одна изъ главныхъ со-
временныхъ наиболѣе благодѣтель-
ныхъ и полезнѣйшихъ иллюзій. Эта
иллюзія полезна уже и тѣмъ, что
направляетъ всѣ наши умственныя
силы на предметы, подлежащіе са-
мому точному чувственному анали-
зу и изслѣдованію, не давая увлекать-
ся тѣмъ, что навсегда для насъ дол-
жно остаться заповѣдною тайною.
Чѣмъ спеціальнѣе, чѣмъ ограничен-
нѣе предметъ нашего изслѣдованія,
тѣмъ болѣе надежды на точный и
ясный результатъ, тѣмъ сильнѣе иллю-
зія и тѣмъ спокойнѣе и отраднѣе чув-
ствуетъ себя посвятившій все свое
вниманіе и время изслѣдованію.
Углубившись и посвятивъ цѣлую
жизнь занятіямъ по этому способу
разслѣдованія, мы, наконецъ, при-
ходимъ и къ тому убѣжденію, что на
сценѣ нашихъ дѣйствій нѣтъ ничего
закулиснаго, и кажущееся скрытымъ
за кулисами существуетъ только для
того, кто не хочетъ или не умѣетъ
зорко взглянуть. A между тѣмъ, если
подумаешь и разберешь, не увле-
каясь ни поразительнымъ величіемъ
разныхъ открытій, ни громадностью
добытыхъ эмпирическимъ разслѣдо-
ваніемъ результатовъ, въ чемъ со-
стоитъ вся суть пріобрѣтенныхъ нами
этимъ способомъ знаній, то не трудно
убѣдиться, что мы узнаемъ исключи-
тельно одну внѣшнюю сторону окру-
жающаго насъ міра и насъ самихъ.
Однихъ изъ насъ исключительно
занимаетъ механизмъ явленій, устрой-
ство, составъ и дѣйствіе различныхъ
приборовъ и снарядовъ жизни и ея
формы; другіе занимаются приклад-
ною, и потому также только внѣшнею,
стороною жизни. Этимъ способомъ
наши знанія и понятія о міровой жизни
несомнѣнно обогащаются; внѣшняя
ея сторона подвергается разсмотрѣ-
нію съ разныхъ сторонъ; но остается
также, какъ и прежде, какъ и всегда,
несомнѣннымъ, что in's Innere der
Natur dringt kein geschaffener Geist.
Вотъ это-то тяжелое для нашего со-
твореннаго духа сознаніе мы и при-
тупляемъ благодѣтельною иллю-
зіею, приковывающею все наше вни-
маніе къ внѣшней сторонѣ міровой
жизни.
Кому изъ людей, занятыхъ изслѣдо-
ваніемъ фактическихъ истинъ и прак-
тическою жизнію, придетъ въ голову
размышлять о сущности вещей? Кто
изъ людей, занятыхъ практическимъ
дѣломъ, повѣритъ, что эта сущность
вовсе не то, что передается намъ
чувствами? Все кажется простымъ то-
му, кто привыкъ просто смотрѣть на
все,. Да научнаго изслѣдователя и
интересуетъ всего болѣе вопросъ:какъ,
a не почему? Мы видимъ, что листъ
растетъ, наблюдаемъ, какъ онъ ра-
стетъ, узнаемъ устройство и составъ
клѣтокъ, слѣдимъ шагъ за шагомъ за
%раздѣленіемъ и размноженіемъ клѣ-
токъ; весь механизмъ раститель-
наго процесса открывается намъ, какъ
на ладони. Но что заставляетъ расти
именно такъ, a не иначе? Что заста-
вляетъ растеніе и животное принимать
тотъ или другой характерный видъ?
Отчего сѣмя и яйцо заключаютъ въ
себѣ зародышъ именно того же типа
и вида, отъ котораго они произо-
шли? Что привлекаетъ и роднитъ
щелочь съ кислотою? Что сцѣпля-
етъ атомы? Что заставляетъ притя-
гиваться одно тѣло къ другому? От-

67—68

qero мышечное движеніе переходитъ
въ теплоту, a теплота — въ движе-
ніе? Отчего сотрясеніе атомовъ воз-
буждаетъ въ насъ ощущеніе теплоты?
Всѣ эти и тысячи другихъ вопросовъ,
неразрѣшаемыхъ по нашему незна-
нію сущности вещей, показываютъ,
что мы окружены тайнами; и если всѣ'
эти тайны не считаются нами за чу-
деса, то потому только, что мы съ
ними встрѣчаемся на каждомъ шагу.
Мы называемъ ихъ не чудесами, a
явленіями, основанными на естествен-
ныхъ законахъ, не зная, откуда взя-
лись они. Встрѣчая же что-нибудь,
хотя и гораздо менѣе чудесное, но не
ежедневное и не обычное, мы неза-
думываемся тотчасъ же сомнѣвать-
ся и не вѣрить, или же слишкомъ вѣ-
рить и считать его за чудо. Таковы
наши иллюзіи — и слава Богу! Безъ
нихъ нестерпимо было бы жить въ
этомъ таинственномъ мірѣ, окружен-
ными заколдованнымъ кругомъ, изъ
котораго нѣтъ выхода.
8-го февраля.
Всѣ эти дни, при новолуніи, по-
слѣ 2-хъ-дневной небольшой оттепе-
ли (при O-j-20) начались такъ называ-
емые срѣтенскіе морозы въ 26 — 30° и
продолжаются теперь. Солнце на лѣ-
то, зима на морозъ. 'Ѣздилъ къ боль-
ному въ Кишиневъ: въ одномъ ваго-
нѣ было натоплено до4-18° R., a
когда ѣхалъ назадъ, то въ курьер-
скомъ поѣздѣ доходило до — 2 — 3°.
Но такъ ли все это? He иллюзія
ли, въ свою очередь, то, что будто
есть еще какая-то невѣдомая и не-
подлежащая разслѣдованію сущность,
вещей? He есть ли эта сущность имен-
но то только, что намъ дѣлается
извѣстнымъ посредствомъ в опыта и
наблюденія? He устроены ли и не
приноровлены ли наши чувства отъ
природы именно къ тому, чтобы мы
узнавали вещи такими, какими онѣ
въ сущности должны быть? Sensus
nos fallunt — не есть ли только одно
asylum ignorantiae? Нужно только
умѣть дѣйствовать чувствами, прі-
учить и изощрить ихъ; нужно умѣть
правильно истолковывать и уяснять
себѣ доставляемыя чувствами ощуще-
нія, и чувства насъ никогда не обма-
нутъ.
Въ этихъ возраженіяхъ есть доля
правды; но только доля.
Во-первыхъ, мы судимъ о нашихъ
чувствахъ и доставляемыхъ ими ре-
зультатахъ не' иначе, какъ субъектив-
но и индивидуально. Повѣрка осно-
вана только на круговой порукѣ.
Судьями чувственной правды и не-
правды остаются всѣ тѣ же чувства.
Что сегодня казалось всѣмъ неоспо-
римымъ по чувственному опыту, то
завтра этимъ же опытомъ можетъ быть
опровергнуто. Есть граница изощре-
нія чувствъ, и чѣмъ болѣе изощря-
ется одно чувство, тѣмъ легче ошиб-
ка, тѣмъ невозможнѣе повѣрка его
другимъ чувствомъ. Наконецъ, какъ
бы чувства мои ни были изощрены и
приноровлены, все-таки для меня
останется неразрѣшеннымъ вопросъ:
что такое наблюдаемый мною пред-
метъ безъ меня? Я узнаю каждый пред-
метъ только по производимому имъ
на меня впечатлѣнію и ощущенію.
A ощущеніе безъ моего я для меня
немыслимо. Между тѣмъ для меня
остается несомнѣннымъ, что каждый
изслѣдованный мною предметъ мо-
жетъ и будетъ существовать и безъ
меня. Что же онъ тогда такое? Но
сверхъ этого, очевидно, неразрѣши-
маго вопроса, сущность вещей, —
das Ding an und für sich selbst, — дол-
жна быть для насъ чѣмъ-то другимъ,
a не тѣмъ, что передаютъ намъ наши
чувства, еще и потому, что всѣ наши
чувственныя и умственныя предста-
вленія о вещахъ, — какъ бы эти пред-
ставленія ни были отчетливы и ясны,—
никогда не дадутъ ламъ всестороння-
го понятія даже о самой внѣшней сто-
ронѣ изслѣдуемаго нами предмета.
Да если бы мы могли проникнуть въ
сущность предметовъ, хотя бы съ од-
ной ихъ чувственной стороны, мы
знали бы, что такое сила л что такое
матерія; a если бы мы могли себѣ пред-
ставить вещи, какъ онѣ есть сами по
себѣ, безъ помощи нашихъ чувствъ,—
т.-е. не только такими, какими онѣ
намъ кажутся, — то ш поняли бы

69—70

и тайну творенія, и мистеріи творче-
ства. Для насъ же не только это
недостижимо, но и то невозможно,
чтобы каждый предметъ подвергнуть
анализу всѣхъ нашихъ чувствъ; ми-
ріады вещей еще намъ неизвѣстны;
миріады останутся навсегда и вовсе
неизвѣстными; a представленія наши
о тѣхъ предметахъ, которые можно
еще открыть и изслѣдовать искусствен-
нымъ изощреніемъ чувствъ, — какъ
-бы они ни казались намъ ясными, —
все-таки не болѣе какъ призраки, ту-
манныя картины и отголоски, нерѣдко»
увлекающіе умъ въ непроходимый
лабиринтъ предположеній и иллюзій.
Вторая благодѣтельная для насъ
иллюзія есть наше . непоколебимое
убѣжденіе въ свободѣ нашей воли,
мысли и совѣсти. Везъ этого дорогого
для насъ убѣжденія нравственная
жизнь была бы невозможною, да и
проявленія физической жизни встрѣ-
чали бы безпрестанно препятствія въ
насъ же самихъ. He легко разубѣ-
дить себя въ томъ, что я не могу не
хотѣть, чего желаю, не могу не же-
лать того, что свойственно же-
лать моимъ душевнымъ и умствен-
нымъ способностямъ. Мысль моя не
можетъ проявляться внѣ извѣстныхъ
и опредѣленныхъ законовъ мышле-
нія, не рискуя превратиться въ без-
смысліе. Моя совѣсть требуетъ отъ
меня только того, что я считаю со-
вѣстнымъ (нравственнымъ); a если по-
ступаю вопреки исповѣдуемыхъ мною
законовъ совѣсти, то потому, что она
сдѣлалась y меня не — свободною.
Впрочемъ, можно утверждать только
то, что ни воля, ни мысль, ни совѣсть
человѣка не произвольны, но
свободны въ границахъ, опредѣлен-
ныхъ извѣстными органическими и
психическими законами. Произволъ и
свобода—конечно, не равнозначащія
слова. Такъ точно не равнозначащи
воля и желаніе. Я хочу и я желаю
— два разныя понятія. Но ни жела-
нія, ни хотѣнія наши не могутъ быть
произвольными, хотя и кажутся.намъ
такими. Я желаю въ эту минуту чего-
нибудь, потому что внутреннія мои
или органическія (доставляемыя ор-
ганами) ощущенія и всѣ предшество-
вавшія обстоятельства и условія за-
ставляютъ меня желать именно этого,
a не чего-нибудь другого; я могу пере-
мѣнить мое желаніе или заставить
его молчать, но только когда моя
воля еще не ослабѣла подъ игомъ
разныхъ желаній и другихъ ненор-
мальныхъ условій. Воля должна
быть, въ нормальномъ состояніи,
всегда сильнѣе желаній. Воля всегда
дѣятельна и управляетъ дѣйствіями.
Поэтому-то я могу желать что-либо
доброе и въ то же время хотѣть и
дѣлать что-либо худое. Только чи-
сто физическія препятствія могутъ
воспрепятствовать дѣйствіямъ силь-
ной или нормальной воли. Въ ней,
дѣйствительно, есть склонность къ
произволу; но все-таки и воля не мо-
жетъ быть непропорціональна по сво-
ей силѣ съ органическою энергіей
нашего л. Я могу желать поднять
мою руку, но моя воля и слѣдующее
за ней дѣйствіе ограничены способ-
ностью передавать мою волю рукѣ,
и если она парализована, то, при
всемъ моемъ желаніи ее поднять, дѣ-
ятельнаго хотѣнья не будетъ. Мнѣ,
можетъ' быть, еще не разъ придется
въ моемъ дневникѣ затрогивать этотъ
жгучій вопросъ.
Третья иллюзія нашей психиче-
ской жизни, не менѣе благотворная
двухъ первыхъ, зависитъ отъ непо-
слѣдовательности нашего ума и фан-
тазіи.
Чистый разумъ, т.-е. взятый въ
отдѣльности отъ другихъ психиче-
скихъ способностей, конечно, не мо-
жетъ быть непослѣдовательнымъ.
Но мы не можемъ умствовать такъ,
чтобы дѣйствовалъ одинъ чистый ра-
зумъ; умствуя, мы въ то же время
внимаемъ, помнимъ, воображаемъ,
желаемъ и нерѣдко еще (въ практи-
ческой жизни) волнуемся и увлека-
емся тою или другою страстью. По-
этому умъ нашъ, послѣдовательный
по принципу, на практикѣ почти
всегда непослѣдователенъ.. И это Ha-
rne счастье и наше несчастье.
И вотъ, умъ нашъ, въ силу прису-
щей ему послѣдовательности, при

71—72

каждомъ міровоззрѣніи непремѣнно
долженъ придти къ принятію безко-
нечнаго и безграничнаго, что бы онъ
ни разсматривалъ: пространство ли,
время ли, движеніе ли, силу, веще-
ство, — всегда онъ долженъ, нако-
нецъ, дойти до безконечности, не-
ограниченности, вѣчности, хотя и ни-
когда не можетъ составить себѣ объ
этихъ атрибутахъ. какого-либо опре-
дѣленнаго и яснаго понятія. И ника-
кая сила умствующей фантазіи не
можетъ представить намъ какого-
либо облика той безконечности, до
предѣловъ которой умъ нашъ дохо-
дитъ роковымъ образомъ съ прису-
щею ему послѣдовательностью. Это
неоспоримое существованіе безко-
нечнаго, безпредѣльнаго и вѣчнаго
начала, до котораго нашъ умъ и фан-
тазія роковымъ образомъ достига-
ютъ, разсматривая конечное, огра-
ниченное и временное, не есть одинъ
чувству подлежащій фактъ, но сто-
итъ выше всякаго факта, ибо оно
есть непремѣнный постулатъ чистаго
разума, переносимый имъ же и въ об-
ласть фантазіи. Между тѣмъ, и ра-
зумъ, и умствующая фантазія въ
практической жизни безпрестанно
заняты созерцаніемъ различныхъ ви-
доизмѣненій всего окружающаго
насъ, и эти то безпрестанныя измѣ-
ненія въ пространствѣ, времени, дви-
женіи, силѣ и веществѣ постоянно
и противорѣчатъ послѣдовательнымъ
заключеніямъ чистаго разума и за-
ставляютъ насъ вездѣ и во всемъ
насъ окружающемъ находить одно
лишь временное, ограниченное и
опредѣленное.Вотъ это и есть иллюзія,
приносящая намъ счастье и несчастье,
но вообще болѣе благотворная потому;
что она заставляетъ насъ сосредото-
чивать всѣ наши умственныя силы
на разслѣдованіи измѣненій, совер-
шающихся внѣ насъ въ безгранич-
номъ пространствѣ и времени. Безъ
этой вынужденной непослѣдователь-
ности ума и безъ этой вносимой ею
иллюзіи дѣятельность нашего ума
и фантазіи терялась бы для насъ,
погруженная въ безплодное созер-
цаніе недоступной безконечности.
- Съ 9-го по 12-е февраля, послѣ
3-хъ-дневной оттепели (съ+4° R. и
болѣе) снова морозъ въ 7° R.
(12 Ф.), a 13и14февраля послѣ 27—
30° морозовъ наступила ясная,
прелестная погода съ — 4°, при
совершенномъ безвѣтріи.
Дышется легко, и дышалось бы еще
легче, если бы не событіе б-го февра-
ля 8), дошедшее до насъ съ своими
ужасающими подробностями только
9 — 10-го февраля.
• Я не вѣрю, чтобы русская наша
доморощенная молодежь,—насколько
я ее знаю, — въ состояніи была, безъ
опытныхъ руководителей, дѣйство-
вать съ такою дьявольски-энергиче-
скою выдержкою. Это ни прежде, ни
теперь не въ нашемъ духѣ. На это
мастера романскіе народы, a изъ сла-
вянскаго племени развѣ одни поляки,
искусившіеся въ заговорахъ.
Событія • послѣдняго времени до-
казываютъ существованіе плотно ор-
ганизованной и притомъ дѣйствую-
щей послѣдовательно подпольной
организаціи, располагающей сред-
ствами и преслѣдующей извѣстный
планъ. Гдѣ точка опоры? Вотъ во-
просъ; едва-ли въ одномъ нашемъ
обществѣ, т.-е. въ нѣкоторыхъ его
слояхъ; едва-ли главные руководи-
тели съ ихъ подпольными пружинами
не находятся внѣ нашего общества;
для него это что-то уже слишкомъ
забористое и слишкомъ злодемонски
устроенное. Нашъ домашній демонъ
не такъ золъ и въ своемъ злѣ не такъ
энергиченъ и послѣдователенъ. Тутъ
кроется организація въ родѣ той,
которая учреждена была y итальян-
скихъ карбонаріевъ и въ польскомъ
жондѣ. Это не наше, — или же наше
новое поколѣніе чертовски измѣни-
лось въ ( послѣдніе періоды нашего
развитія.
Между тѣмъ я замѣтилъ, что это
ужасное событіе, заставившее меня
и жену долго призадуматься и какъ-
то внутренно взгрустнуть, повиди-
мому, не произвело въ окружающихъ
насъ людяхъ того потрясающаго впе-

73—74

чатлѣнія, котораго нужно было бы
ожидать. Евреи, правда, болтали
разныя нелѣпости; но въ народѣ,
крестьянахъ, не слышно было тол-
ковъ и не замѣтно было живого уча-
стія. Вотъ это-то безучастіе, близкое
къ равнодушію, и досадно, и печаль-
но. Но кого винить? Общество сверху
до низу пріучено вѣками къ индиф-
ферентизму, и вотъ, при начавшемся
его развитіи* къ которому его толк-
нула высшая власть, эта поскудная
наша безразличность начала* исчезать
прежде всего въ поколѣніи недозрѣ-
ломъ и притомъ, еще на бѣду, за-
мѣнилась какою-то злою мономані-
ею. Надо же было случиться, чтобы
царствованіе добраго государя, успѣв-
шаго уже въ 25 лѣтъ сдѣлать свое
имя безсмертнымъ въ исторіи разви-
тія Россіи, открыло широкое попри-
ще для гибельнаго зла и неслыхан-
ныхъ преступленій и изступленій
мысли!
Но не значитъ ли это, что въ тече-
ніе многихъ лѣтъ скоплялся въ тай-
никахъ общества матеріалъ, способ-
ный, при первомъ же дуновеніи сво-
боды, воспламеняться и причинять
разрушеніе?
Почему при первой зарѣ новой
жизни народа не появились на Бо-
жій свѣтъ равные этому злу по силѣ,
но противоположные по стремленію
общественные элементы? Вотъ во-
просъ.
Едва-ли онъ не рѣшается тѣмъ, что
не было достаточно приложено уси-
лія къ трезвому анализу разныхъ
•стремленій и поддержкѣ тѣхъ, на
внутренній антагонизмъ которыхъ,
въ борьбѣ со зломъ, можно бы было
твердо опереться. Стричь подъ одинъ
гребень — это извѣстная замашка
неразвитыхъ, неопытныхъ и грубыхъ
лицъ и обществъ. Искусство анализи-
ровать, умѣнье отыскать въ каждой
особи хорошую сторону и воспользо-
ваться ею не только при случаѣ (а
потомъ швырнуть въ сторону или за-
ковать въ цѣпи), — все это, я знаю,
не легко; но безъ этого нельзя и ожи-
дать ничего путнаго, и лучше не вли-
вать вина новаго въ мѣхи старые.
Есть періоды въ исторіи народовъ,
когда неминуемо, роковымъ образомъ
они призываются логикою фактовъ
къ новой жизни, и правительства во-
лею и неволею должны бываютъ от-
ступать отъ консерватизма. Если
правители не подстерегли, такъ ска-
зать, благопріятнаго момента для
реформъ и нововведеній и вынуждены
были обстоятельствами дать ихъ не
въ пору, пропустивъ время, то всѣ
вредные, перезрѣвшіе и недозрѣв-
шіе элементы общества приходятъ
легко въ броженіе; и результатъ отъ
нововведеній, какъ бы они благо-
творны ни были, получается неожи-
данно плохой. Въ здоровомъ народ-
номъ и государственномъ организмѣ
эти худыя слѣдствія не могутъ быть
долговременны. Броженіе уляжется,
и все снова заживетъ уже обновлен-
ною жизнію.
Всѣ реформы нынѣшняго царство-
ванія, по моему мнѣнію, къ сожалѣ-
нію опоздали. Эманципація должна
бы была совершиться задолго до 1848
года, когда въ Европѣ все было тихо,
и соціализмъ не поднималъ еще го-
ловы, a финансы наши были въ хо-
рошемъ состояніи; y насъ царство-
вала тишь и гладь, да Божья благо-
дать; всѣ сословія покорствовали
одной твердой волѣ, первенствовав-
шей и на всемъ континентѣ. Вмѣсто
того — освобожденіе крѣпостныхъ,
a потомъ и другія, необходимо слѣ-
довавшія за этимъ актомъ, реформы
пришлись въ самую неблагопріятную
пору: съ одной стороны, несчастная
война, обнаружившая страшную не-
урядицу и злоупотребленія админи-
страціи (военной и гражданской);
позорный миръ; съ другой стороны,
общее внутреннее глухое и затаенное
недовольство во всѣхъ почти слояхъ
общества отъ тяжелыхъ и стѣснитель-
ныхъ мѣръ, слѣдовавшихъ послѣ ре-
волюцій въ Европѣ 1848 года; сильно
разстроенные войною финансы; поль-
ское возстаніе; усиленная агитація
эмигрантовъ, возбуждавшая сочув-
ствіе во всей молодежи и даже въ
правительственныхъ лицахъ. Можно
ли найти болѣе опасное время для

75—76

одной изъ радикальнѣйшихъ реформъ
государства? И между тѣмъ ее нельзя
уже было откладывать, она уже и то
была запоздавшая. И вотъ, по необ-
ходимости, сорвана Соломонова пе-
чать съ стклянки съ закупоренными
духами; они вылетѣли не во-время
и не влѣзаютъ, по приказанію вол-
шебника, опять въ стклянку. Мало
того, эти духи — и между ними, ко-
нечно, много было и злыхъ — вре-
менно оказались нужными. При ихъ
помощи нѣкоторые изъ сдѣлавшихся
почему-то (не почему-то, a no успѣ-
ху) знаменитыми эманципировали
крестьянъ въ западныхъ губерніяхъ,
въ смутное время польскаго возста-
нія; да эти духи, несомнѣнно, и те-
перь еще бродятъ въ этихъ
провинціяхъ въ видѣ разныхъ субал-
терновъ премудрой администраціи.
Теорія высшей администраціи, конеч-
но, была остроумна: воспользоваться
свободными силами, хотя и неблаго-
надежными, a потомъ уволить ихъ въ
безсрочный отпускъ. Вѣдь святые и
на чортѣ верхомъ ѣздили. Но на прак-
тикѣ оказалось, что новѣйшіе духи
упорнѣе и несговорчивѣе чорта ста-
рыхъ временъ; лишь только ихъ пу-
стили въ ходъ, они и сами пустили
корни. Обо всемъ этомъ я хотѣлъ-
было (и буду) говорить впослѣдствіи,
при случаѣ; но не удержался и теперь;
отвратительное, гнусное событіе 5-го
февраля вывело меня изъ колеи,
и я по-неволѣ заговорилъ не y мѣста.
Возвращусь поскорѣе къ моему свѣт-
лому и утѣшительному міровоззрѣ-
нію.
Дѣйствительно ли, однако, все
такъ, какъ я думаю?
He иллюзія ли именно то, что не-
постижимо для насъ: безпредѣль-
ность, безконечность и вѣчность?
Начало и конецъ, рожденіе и смерть
мы встрѣчаемъ и сознаемъ на каж-
домъ шагу. Все наше существованіе
на землѣ — въ безпрерывной зави-
симости отъ вещей опредѣленныхъ,
конечныхъ и временныхъ. Наши
главныя средства къ познанію вещей
— чувства — устроены исключитель-
но для опредѣленія и измѣренія гра-
ницъ пространства, времени и дви-
женія. Гдѣ же тутъ иллюзія? Да, са-
мое лучшее для насъ не сознавать
тутъ иллюзіи и, не сознавая ея, дѣй-
ствовать; это практично, и убѣждать
себя, что мы дѣйствуемъ, живя въ
мірѣ иллюзій, ни къ чему не ведетъ,
или же ведетъ скорѣе къ худу, чѣмъ
къ добру. Все это такъ; но мнѣ сто-
итъ только поднять глаза кверху,
посмотрѣть на небо, — и безпредѣль-
ность дѣлается неопровержимымъ фак-
томъ; стоитъ только подумать о мі-
розданіи и содержимомъ въ земъ ве-
ществѣ и силѣ,—и мысль о вѣчномъ,
неизмѣнномъ началѣ невольно явля-
ется и поражаетъ своею бездонною
глубиною. Если же безграничное и
вѣчное есть не только постулатъ ра-
зума, но и самый громадный фактъ,
то какъ согласить существованіе огра-
ниченнаго и временнаго съ этимъ
фактомъ?Тутъ-то и кроется иллюзія;
ограниченными, опредѣленными и
временными кажутся намъ одни лишь
проявленія безграничнаго и вѣчнаго
начала, да и въ нихъ ограничены и
временны одни только видоизмѣне-
нія. Проявленія эти, по причинѣ
вѣчнаго движенія и безпрерывнаго
перехода силъ и вещества однихъ въ
другія, не могутъ быть постоянно
одними и тѣми же. Вселенная — это
громадный, вѣчно вращающійся ка-
лейдоскопъ; фигуры безпрерывно
измѣняются, но движущая его мысль
и сила вѣчны и неизмѣнны.
Итакъ, мой умъ и фантазія, по мо-
ему, никогда не разлучные, убѣжда-
ютъ меня въ существованіи безко-
нечнаго и вѣчнаго начала. Безъ фан-
тазіи и умъ Коперника и Ньютона не
далъ бы намъ міровоззрѣнія, сдѣ-
лавшагося достояніемъ всего обра-
зованнаго міра. Ничто великое въ
мірѣ не обходилось безъ содѣйствія
фантазіи. Къ ней же, къ умствующей
фантазіи, нужно обратиться и за рѣ-
шеніемъ неразрѣшимаго вопроса объ
отношеніи вещества къ этому безгра-
нично вѣчному вселенскому началу.
И я утверждаю, что въ умствен-
номъ анализѣ, вспомоществуемомъ
фантазіею, вещество улетучивается,

77—78

такъ сказать, и вмѣсто его атомовъ
въ воображеніи остается сила. Что
она такое — мы также не знаемъ,
какъ не знаемъ и что такое основные
атомы вещества. Одно только для
меня неоспоримо, что и эта вообра-
жаемая основная сила, и эти вообра-
жаемые основные атомы не имѣютъ
и не могутъ имѣть тѣхъ же чувствен-
ныхъ свойствъ, которыя опытъ, наблю-
деніе и наука открываютъ въ окружа-
ющей насъ вселенной. Эта основная
сила и основное вещество — такое же
отвлеченіе, какъ и міровая мысль и
начало жизни; но отвлеченіе, про-
являющееся въ умѣ, непроизвольно
и неминуемо при размышленіи и во-
ображеніи; умъ непроизвольно —
скажу, пожалуй: безсознательно
(хотя это, повидимому, нелѣпость)—
находитъ самого себя и свойственное
ему стремленіе къ цѣли и плану внѣ
себя. Это его свойство. Но онъ обла-
даетъ этимъ свойствомъ именно по-
тому, что оно существуетъ и внѣ его,
въ цѣлой вселенной; потому, другими
словами, что онъ самъ есть только
одно проявленіе другого, высшаго,
мірового ума.
Февраля 16.
Уже четыре дня стоитъ утрами мо-
розъ въ 4—2° R. въ серединѣ дня до.
0°R., ясно; вчера былъ утромъ снѣгъ.
Подъ снѣжнымъ покровомъ земля
подъ посѣвами оказалась при пробѣ
(на дняхъ) замерзшею на нѣсколь-
ко дюймовъ, несмотря на глубокій
(мѣстами въ одинъ аршинъ) снѣжный
слой и несмотря на то, что снѣгъ вы-
палъ осенью на талую землю; онъ не
сходилъ, однако-же, ни разу зимой до
сихъ поръ. Погода стоитъ, повиди-
мому, отличная для ходьбы, но вѣ-
роломная. Дуетъ такъ называемый
здѣсь марецъ, пронзительный съ юго-
запада и сѣверо-запада вѣтеръ (SW,
NW), при начинающейся веснѣ; онъ
проникаетъ до костей, несмотря на
то, что S и W, a солнце между тѣмъ
уже сильно грѣетъ.
Я въ 1860 году схватилъ сильную
болѣзнь въ эту пору (въ концѣ фе-
враля) съ перемежающимся тифомъ.
Поэтому я страшно боюсь февраль-
скаго вѣроломства; не знаешь, какъ
одѣться, выходя пѣшкомъ изъ дому;
въ шубѣ на солнцѣ какъ разъ вспо-
тѣешь, a тутъ гдѣ-нибудь на поворотѣ
прохватитъ марецъ. Недаромъ его
боятся и посѣвы; бѣда, если они от-
кроются изъ-подъ снѣга въ то время,
когда дуетъ марецъ; въ прошломъ
году на посѣвы, подвергшіеся въ фе-
вралѣ вѣтрамъ, страшно было смо-
трѣть; зелень вся пропала, и поля по-
чернѣли вскорѣ послѣ того, какъ
вышли изъ-подъ снѣга; потомъ толь-
ко поправились немного отъ выпав-
шаго мокраго снѣга.
Я все толкую въ моемъ міровоз-
зрѣніи о міровомъ умѣ, о міровой
мысли. Да гдѣ же міровой мозгъ?
Мысль безъ мозга и безъ словъ! Развѣ
это не абсурдъ въ устахъ врача? Но
пчела, муравей—думаютъ же безъ
мозга, и все животное царство развѣ
не мыслитъ безъ словъ? Вольно намъ
называть мыслію только одну чело-
вѣческую, мозговую, словесную и
человѣчески-сознательную
мысль! A она для меня есть только
проявленіе общей мысли, распростра-
ненной всюду, творящей и управляю-
щей всѣмъ. Самъ мозгъ и само слово,
считаемое нами за органъ и условіе
мысли, суть произведенія этой міро-
вой мысли—и, конечно, не случайныя.
Если для неизвѣстной намъ цѣли было
необходимо устройство организмовъ,
то, конечно, творческая мысль должна
же была найти для выраженія себя
сознаніемъ и словомъ какой-либо
субстратъ, наиболѣе приспособлен-
ный къ цѣли, и этимъ субстратомъ
для человѣка и высшихъ животныхъ
оказался мозгъ. Почему для человѣ-
ческаго мышленія понадобились имен-
но не другія, a мозговыя извилины,
клѣтки, узлы и волокна, мы не зна-
емъ, точно также какъ не знаемъ, по-
чему нужно было твореніе существую-
щихъ, a не иныхъ какихъ животныхъ
типовъ; мы не можемъ этого знать
именно потому, что и устройство Ha-
inero органа мышленія, и твореніе
типовъ суть произведенія высшей, мі-
ровой, для насъ по однимъ только

79—80

ея проявленіямъ доступной, мысли.
Открывая на каждомъ шагу внѣ насъ
мысль несознательную, въ нашемъ
смыслѣ, мы невольно привыкаемъ
считать ее за свою собственную, чело-
вѣчески-сознательную.
Между тѣмъ мы достовѣрно теперь
знаемъ, что въ нашихъ дѣйствіяхъ
и преимущественно въ дѣятельности
органа зрѣнія, значительно участву-
етъ безсознательное мышленіе; безъ
него мы не могли бы ощущать и пред-
ставлять себѣ видимые нами предметы
такими именно, какъ они намъ кажут-
ся. Мы разсуждаемъ, считаемъ, вооб-
ражаемъ, помнимъ и хотимъ, во мно-
гихъ случаяхъ, безсознательно; безъ
сомнѣнія, можно и чувствовать безсоз-
нательно, какъ это показываютъ реф-
лексы, или же тотчасъ же забывать
моментъ ощущенія при самомъ его на-
чалѣ. Мнѣ кажется, наступила пора,
когда мы должны уже различать со-
знаніе нашего я отъ другихъ психиче-
скихъ актовъ, каковы ощущеніе, мы-
шленіе, воля и воображеніе, не говоря
уже о томъ, что степени самого со-
знанія могутъ быть весьма различны.
Я полагаю, что мозгъ есть исключи-
тельный органъ индивидуальнаго со-
знанія; мышленіе же наше зависитъ
отъ мозга настолько, насколько онъ
есть органъ слова и ощущеній,
приносимыхъ различными органами.
Но ни мозгъ, ш другіе органы себя
самихъ не ощущаютъ сознательно.
Откуда же берется въ немъ сознаніе
нашего я? Что за странное превраще-
ніе разныхъ внѣшнихъ и внутреннихъ
ощущеній, приносимыхъ къ нечув-
ствующему самого себя мозгу, въ чув-
ства нашей личности! He приносится
ли и оно къ намъ извнѣ,—я хочу ска-
зать:—не сообщается ли это сознаніе
организму извнѣ вмѣстѣ съ элемента-
ми-носителями жизненнаго начала?
Начало жизни, жизненная сила,
духъ бытія,—назовемъ какъ угодно,—
конечно,не имѣетъ своего я; оно не
можетъ имѣть индивидуально-чело-
вѣческаго сознанія; оно—общее; но,
направляя силы и элементы къ форми-
рованію организмовъ, это организую-
щее начало жизни дѣлается самоощу-
щающимъ, сознающимъ, племеннымъ
или личнымъ. И въ каждой животной
особи, кромѣ сознанія (болѣе или ме-
нѣе яснаго) личности, существуетъ
еще сознаніе племенное, a въ людяхъ,
кромѣ племенного л, есть еще и обще-
человѣческое. Эти различные виды со-
знанія, органомъ которыхъ служатъ
преимущественно нервные центры, въ
моихъ глазахъ, не что другое, какъ
олицетвореніе міровой мысли, совер-
шаемое жизненною силон>. Это, по мо-
ему мнѣнію, не пустая фраза. Я въ
правѣ такъ думать потому, во-пер-
выхъ, что другого объясненія проис-
хожденію нашего я я не знаю; во-
вторыхъ, въ существованіи жизнен-
наго начала (силы) нельзя сомнѣвать-
ся: ибо нужно же принять иксъ, упра-
вляющій веществомъ въ организмѣ и
физическими силами, направляющій
ихъ къ извѣстной опредѣленной цѣли,
къ поддержанію существованія и само-
сохраненію организма; въ-третьихъ,
наконецъ, вещество, управляемое и
направляемое жизненнымъ началомъ,
организуется по общему опредѣлен-
ному плану въ извѣстные типы; a это
не значитъ ли, что организованіе ти-
повъ и формъ представляетъ собою
выраженіе и олицетвореніе творче-
ской міровой мысли? Но такъ какъ эта
мысль не есть и, по существу своему,
не можетъ быть индивидуальная, то
она, конечно, не нуждается въ осо-
бомъ органѣ, каковъ нашъ мозгъ,
предназначенномъ исключительно для
индивидуальности. Вмѣстѣ съ этимъ,
для выраженія міровой мысли не было
надобности ни въ ощущеніяхъ, ни въ
словахъ, необходимыхъ для нашего
индивидуальнаго мышленія.
Вообще мы не въ правѣ утверждать,
что такой-то или такой-то органъ уст-
роенъ именно съ тою цѣлью и для той
функціи, которыя ему приписываютъ
наши опыты, наблюденія и наука. Мы
не можемъ утверждать, что наши ноги
даны намъ, чтобы ходить, мозгъ—что-
бы мыслить. Нѣтъ, мы ходимъ, потому
что y насъ есть ноги, и мыслимъ, по-
тому что имѣемъ голову. Утверждать
же, что мы имѣемъ голову, чтобы мы-
слить, значитъ—полагать, что творче-

81—82

ская сила жизни не имѣла никакого
другого средства, кромѣ избраннаго
•ею къ достиженію своей цѣли. Мы дол-
жны помнить, что мы не знаемъ, поче-
му творческая мысль олицетворилась
сознательно въ типѣ и формѣ чело-
вѣка, a не иномъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ мы
не въ правѣ утверждать, что человѣ-
комъ и закончилось это олицетвореніе,
доведенное въ немъ до самосознанія;
y насъ нѣтъ никакой причины отвер-
гать возможность существованія орга-
низмовъ, снабженныхъ такими свой-
ствами, которыя олицетворенію міро-
вой мысли придали бы недостижимое
для нашего самосознанія совершенство
17—18 февраля.
• Оба дня тепло до 4—6° R. при S. и
SW., вчера (17) болѣе пронзительномъ,
•сегодня слабомъ. Ясно. На солнцѣ
таетъ, но общей оттепели нѣтъ,хотя
«снѣгъ уже и проваливается подъ но-
гами.
Я знаю, что мое міровоззрѣніе не
имѣетъ той фактической подкладки,
которая въ наше время требуется отъ
всякаго серьезнаго размышленія. Но
въ томъ-то и бѣда, что нужно или во-
все отказаться отъ всякаго міровоз-
зрѣнія, или же принять въ основаніе
одни слишкомъ общіе и потому слиш-
комъ близкіе къ отвлеченію факты.
Мнѣ не суждено быть позитивистомъ;
я не въ силахъ приказать моей мысли:
не ходи туда, гдѣ можно заблудиться.
И я поневолѣ основываюсь въ моемъ
міровоззрѣніи на томъ, что мнѣ кажет-
ся внѣ всякаго сомнѣнія, хотя бы это
было болѣе отвлеченіе, чѣмъ фактъ.
Мнѣ кажутся такого рода отвлеченія
такъ же несомнѣнными, какъ мое соб-
ственное существованіе; къ нимъ я
отношу: міровую цѣлесообразность;
общій планъ творенія; міровую мысль;
силу, не зависимую отъ вещества; ве-
щество, при умственномъ анализѣ,
превращающееся въ нѣчто неулови-
мое чувствами,—то-есть, также силу;
начало (силу) жизни, проникающее ве-
щество, но независимое ни отъ него,
ни отъ физическихъ силъ, a цѣлесооб-
разно направляющее эти силы къ
самосохраненію вещества, возведенна-
го этимъ же началомъ на степень ор-
ганизмовъ и особей. Принимая все это
за неоспоримыя истины, могъ ли я
принять иное міровоззрѣніе? Будетъ
ли наукою когда-нибудь несомнѣнно
доказано, что высшіе животные типы,
формы и мы сами развились, подъ
вліяніемъ внѣшнихъ условій и силъ,
изъ низшихъ формъ, a эти, въ свою
очередь, изъ первобытной органиче-
ской протоплазмы,—мое воззрѣніе отъ
этого не измѣнится; такъ ли, иначе
ли развилась животная жизнь на
землѣ, принципъ цѣлесообразности
въ творчествѣ отъ этого ничего не те-
ряетъ, и присутствіе міровой мысли
и жизненнаго начала во вселенной не
сдѣлается сомнительнымъ.
Я- не могу убѣдиться,—хотя мое
собственное убѣжденіе и не могу под-
твердить фактами,—чтобы во всей все-
ленной нашъ мозгъ былъ единствен-
нымъ органомъ мышленія; чтобы все
въ мірѣ, кромѣ нашей мысли, было
безумно и безсмысленно, и чтобы она
одна придавала міросозданію смыслъ
и разумную цѣлесообразность. Щ>я
такомъ одностороннемъ воззрѣніи мнѣ
чрезвычайно страннымъ кажется зна-
ченіе нашего мозга; выходитъ такъ,
что въ цѣлой вселенной онъ одинъ,
ощущая внѣшнія впечатлѣнія и не
ощущая самого себя, служитъ мѣстомъ
проявленія какого-то л, вовсе не при-
знающаго своей солидарности съ мѣ-
стомъ своего происхожденія и какъ
будто ему посторонняго. Поэтому мнѣ
сдается не болѣе и не менѣе правдо-
подобнымъ другое предположеніе,что
это пресмутное и странное наше я за-
носится въ мозгъ и развивается тамъ
вмѣстѣ съ ощущеніями отъ приноси-
мыхъ въ него внѣшнихъ впечатлѣній;
другими словами—ставится вопросъ: не
приносится ли наше я извнѣ, и не есть
ли оно именно міровая мысль, встрѣ-
чающая въ мозгѣ аппаратъ, искусно
сработанный ad hoc силою жизни и
назначенный ею для олицетворенія
.и обособленія мірового ума? Въ та-
комъ случаѣ, мозгъ былъ бы искусно
сплетенною сѣтью для удержанія и
проявленія въ личномъ видѣ этого все-
ленскаго разума.

83—84

Во всякомъ случаѣ это, повидимому,
фантастическое предположеніе мнѣ'
кажется все-таки болѣе вѣроятнымъ,
чѣмъ то, вышедшее изъ школы чисто-
кровныхъ матеріалистовъ, по кото-
рому наша мысль приводится въ зави-
симость отъ мозгового фосфора. Сколь-
ко бы я ни ѣлъ рыбы и гороху (по со-
вѣту Молешотта9), никогда я не со-
глашусь отдать мое л въ крѣпостную
зависимость отъ продукта, случайно
полученнаго алхиміею изъ мочи.
Если намъ суждено въ нашихъ міро-
воззрѣніяхъ подвергаться постоянно
иллюзіямъ, то моя иллюзія по крайней
мѣрѣ утѣшительна. Она мнѣ пред-
ставляетъ вселенную разумною и дѣя-
тельность дѣйствующихъ въ ней силъ
цѣлесообразною и осмысленною, a мое
л—не продуктомъ химическихъ и ги-
стологическихъ элементовъ, a олице-
твореніемъ общаго, вселенскаго ра-
зума, который я представляю себѣ
свободно-дѣйствующимъ по тѣмъ же
законамъ, которые начертаны имъ и
для моего разума, но не стѣсненнымъ
нашею человѣчески-сознательною ин-
дивидуальностью.
19 февраля.
Отличная погода при—1° В,..(утромъ
ясно и тихо для дня двадцатипятилѣ-
тія).
25 лѣтъ тому назадъ я встрѣчалъ
этотъ день въ Севастополѣ. Тогдашнія
занятія на перевязочномъ пунктѣ и
моя болѣзнь (тифоидъ) не позволили
ясно сохраниться произведенному на
насъ впечатлѣнію извѣстіемъ о но-
вомъ вступленіи на престолъ. Я помню
только о какомъ-то безгласномъ изу-
мленіи при полученіи извѣстія о кон-
чинѣ императора Николая. Мы почти
ничего не знали о его болѣзни. Передъ
неожиданнымъ отъѣздомъ великихъ
князей (Николая и Михаила)
изъ Севастополя—разнесся слухъ о бо-
лѣзни императрицы, и никому изъ
насъ и въ голову не приходило, что
насъ ожидало такое важное событіе.
О какихъ-либо предстоящихъ перемѣ-
нахъ съ восшествіемъ на престолъ но-
ваго государя тогда некогда было по-
мышлять. У всѣхъ одно было на умѣ—
настоящее, весьма неприглядное. He-
пріятель приближался своими осад-
ными работами; предстояли новыя
битвы и кровопролитія; всѣ были увѣ-
рены, что, несмотря на перемѣну
правленія, до мира еще далеко. Га-
зетъ мы тогда почти не читали; онѣ
приходили Богъ знаетъ когда, да и
читать было некогда.
25 лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ.
Многое великое совершилось, много
хорошаго. Многое перемѣнилось къ
лучшему; но юбилей омраченъ но-
вымъ Севастополемъ, также доморо-
щеннымъ и также не безъ внѣшняго
вліянія, тревожащимъ Россію. Уже
давно появившаяся въ цивилизо-
ванномъ мірѣ болѣзнь, именуемая
мірскою печалью или болью
«Weltschmerz», развилась и y насъ.
Но наши мірскіе печальники, еще
рѣшительнѣе западныхъ, не заду-
мались прибѣгнуть тотчасъ же къ
самымъ печальнымъ мѣрамъ для из-
лѣченія своей болѣзни; но объ этомъ
поговорю послѣ.
На другой или на третій день пос-
лѣ призыва къ присягѣ новому го-
сударю, я пошелъ зачѣмъ-то къ на-
шему госпитальному аптекарю въ Ce-
вастополѣ и встрѣтилъ его на до-
рогѣ возвращающимся съ почты съ
какимъ-то ящикомъ. Я полюбопыт-
ствовалъ узнать и зашелъ въ аптеку;
при раскрытіи посылки оказалось»
что это была атомистическая аптеч-
ка лейбъ-медика Мандта 10), пред-
назначавшаяся для всѣхъ военныхъ
госпиталей и, по высочайшему по-
велѣнію, разосланная по всей Рос-
сіи; этою аптекою, a слѣдовательно
и атомистическимъ способомъ ле-
ченія д-ра Мандта, должны были,
по волѣ покойнаго государя (Нико-
лая I), замѣниться прежнія аптеки
и прежніе способы леченія въ воен-
ныхъ госпиталяхъ.
Какъ только ящикъ былъ открытъ,
нашъ аптекарь, тертый нѣмецъ, по-
смотрѣвъ на содержимое, прехладно-
кровно помоталъ головою и, закрывъ
ящикъ, сказалъ: «опоздалъ». Только
потомъ я понялъ, въ чемъ дѣло.
Приказъ отъ военно-медицинскаго вѣ-

85—86

домства объ этомъ нововведеніи былъ,
вѣроятно, уже извѣстенъ аптекарю,
и онъ, получивъ эту курьезную по-
сылку прежняго режима уже при
новомъ, тотчасъ же сообразилъ, ка-
кая предстоитъ ей будущность.
Февраля 20—21.
Продолжается ясная погода съ не-
большимъ марецомъ SW; на солн-
цѣ 0°-{-5 R.; ночью морозцы въ
2°—4° R.
Да гдѣ же моя автобіографія? Но
вѣдь я ее пишу для себя, и потому
мнѣ всего важнѣе уяснить себѣ са-
мому, что такое я, и потомъ уже про-
слѣдить, насколько и какимъ обра-
зомъ фактическая жизнь способ-
ствовала сдѣлать изъ меня то, что
я теперь, то-есть какими путями при-
шелъ я къ моему теперешнему
міровоззрѣнію и къ моимъ тепереш-
нимъ религіознымъ и нравственнымъ
убѣжденіямъ. Поэтому мнѣ необхо-
димо сначала уяснить самому себѣ,
какъ я смотрю на окружающій меня
міръ, какимъ я кажусь себѣ, за кого
я самъ себя считаю, во что я вѣрю,
въ чемъ сомнѣваюсь, что люблю и
что ненавижу. Все мое прошедшее,
все пережитое мною для меня инте-
ресно, однако же, настолько, сколь-
ко оно можетъ разъяснить мнѣ весь
процессъ развитія моего міровоз-
зрѣнія, моихъ религіозныхъ убѣ-
жденій и всего моего нравственнаго
быта. Но чтобы добиться этого ре-
зультата въ исторіи моей жизни, я
долженъ не только припомнить себѣ
все давнопрошедшее время, a еще и
стараться быть на каждомъ шагу
откровеннымъ съ собою. И то,и дру-
гое не такъ легко.
Я велъ когда-то, 18-лѣтнимъ юно-
шею, нѣкоторое время (около года)
дневникъ. У жены сохранилось изъ
него нѣсколько листковъ. Но изъ
него я немногое могъ бы извлечь для
моей цѣли. Я узналъ бы, напримѣръ,
что въ ту пору я не думалъ прожить
долѣе 30 лѣтъ, a потомъ, — гово-
рилъ я тогда въ дневникѣ, — въ 18
лѣтъ (и притомъ вовсе не рисуясь)!—
«пора костямъ и на мѣсто*. Изъ этого
я могу заключить только, — это,
впрочемъ, я и безъ дневника ясно
помню, — что нерѣдко въ тѣ поры
я бывалъ въ мрачномъ настроеніи
духа. Память давнопрошедшаго, какъ
извѣстно, y стариковъ хороша, a
y меня она хорошо сохранилась и о
недавно-прошедшемъ. Поэтому въ мо-
ей исторіи прошедшаго я не найду
большого препятствія къ раскрытію
процесса броженія и переворотовъ,
совершившихся въ теченіе жизни въ
моемъ нравственномъ и умственномъ
бытѣ. Но труднѣе будетъ для меня
рѣшить, насколько я могу быть
вполнѣ откровеннымъ съ собою. Эта
не такъ легко, какъ кажется. Есть
случаи въ жизни, главные и скрытые
мотивы которыхъ невозможно иначе
объяснить, какъ при полной откро-
венности съ самимъ собою; a между
тѣмъ именно въ такихъ случаяхъ ни-
какъ не рѣшишь, дѣйствительно лиг
ты откровененъ съ собою, или нѣтъ.
Есть мотивы, до того глубоко сидя-
щіе въ тайникахъ нашего л, что ихъ
никакъ не вытащишь на поверхность
души, сколько бы этого ни желалъ;
вмѣсто нихъ появляются другіе, на
видъ болѣе приглядные; но, хвата-
ясь и выставляя ихъ, чувствуешь,
что тамъ гдѣ-то, въ глубинѣ, сидитъ,
упершись и притаившись, другой мо-
тивъ, неясный и, главное, нимало
не похожій на всплывшій. И это дѣ-
лается совсѣмъ не въ тѣхъ случаяхъ,
гдѣ благоразуміе и осторожность не
дозволяютъ быть откровеннымъ съ
другими. Нѣтъ, я утверждаю, что
несравненно труднѣе откровенность
съ самимъ собою, — можетъ быть,
потому, что она обыкновенно требу-
ется не ежедневно, не въ дюжинныхъ
обстоятельствахъ, a въ болѣе или
менѣе критическихъ и серьезныхъ.
Случается и то, что дѣйствительно
не можешь рѣшить, что было причи-
ною того или другого совершеннаго
тобою поступка, и еще труднѣе —
почему ты тогда, при этомъ поступкѣ,
такъ, a не иначе думалъ. Самый ана-
лизъ и разбирательство дѣйствій свое-
го собственнаго я требуютъ много
опытности и упражненія. Едва ли

87—88

тотъ, кто много упражнялся въ ана-
лизѣ поступковъ, чувствъ и мыслей
другого, пріобрѣтаетъ этимъ же са-
мымъ упражненіемъ и способность
анализировать безупречно себя са-
мого.
Вообще для меня остается еще от-
крытымъ вопросъ — нормально ли
анализировать себя? Человѣкъ, что
называется, цѣльный, кажется, жи-
ветъ, мыслитъ, дѣйствуетъ безъ раз-
бирательства своего я. Онъ такъ
устроенъ и самъ такъ устроился, что
его мысли и дѣйствія, по его соб-
ственному убѣжденію, должны быть
именно тѣми, какими они есть, a не
иными. Психическій процессъ въ та-
комъ человѣкѣ можно сравнить съ
заведеннымъ, однажды на все время
его существованія, часовымъ меха-
низмомъ. Маятникъ ходитъ ровно,
мѣрно и правильно. Раскрывать и
разсматривать этотъ механизмъ нѣтъ
никакой надобности. Самоѣдство же—
другого свойства. Это продуктъ ед-
ва-ли не патологическій, хотя на
немъ и основано глубокомысленное
правило мудрецовъ о познаніи (ко-
нечно, посредствомъ наблюденія и
изученія самого себя, — извѣстное:
«гноѳи сеавтонъ».
Руководясь этимъ правиломъ, нуж-
но проститься съ дорогою цѣльностью
души; расщепленіе и двойственность
дѣлаются неизбѣжны; борьба наблю-
даемаго и наблюдающаго началъ не-
избѣжна, когда наше я дѣлается въ
одно и то же время субъектомъ и
объектомъ. Вотъ и я упрекаю себя въ
этой двойственности, хотя она игра-
ла, можетъ быть, немаловажную роль
въ моемъ самовоспитаніи и самообла-
даніи; безъ этой двойственности, то-
есть безъ наблюденія и анализа са-
мого себя, я былъ бы, можетъ-быть,
гораздо хуже, чѣмъ какимъ я считаю
себя въ настоящее время. Но боль-
шею помѣхою была она иногда для
моей практической дѣятельности и
способствовала къ развитію духа про-
тиворѣчія и оппозиціи. Этотъ оппо-
зиціонный духъ проявлялся такъ же
сильно въ анализѣ мнѣній и дѣй-
ствій моихъ собственныхъ, какъ и
постороннихъ.
Я съ давнихъ поръ не могу ни на
что смотрѣть и ни въ чемъ убѣждать-
ся съ одной стороны; непроиз-
вольно, при каждомъ новомъ для
меня предметѣ, я тотчасъ же загля-
дываю на него со стороны противо-
положной той, съ которой смотрю.
He даромъ я косилъ однимъ глазомъ
(лѣвымъ) съ рожденія. Эта разно-
сторонность во взглядѣ на предметъ,
приносящая свою долю пользы, вред-
на дѣйствію, лишая его мѣткости,
быстроты и сосредоточенности. Я это
испыталъ, къ сожалѣнію, не разъ
въ жизни; зато она предохраняла
меня отъ вредныхъ увлеченій, выста-
вляя мнѣ тотчасъ же на видъ худую
сторону того, что меня манило къ
увлеченію. Несомнѣнную пользу до-
ставила мнѣ разносторонность въ хро-
ническихъ случаяхъ, когда было до-
вольно времени до начала дѣйствія
взвѣсить и оцѣнить обсуждаемый
предметъ съ противоположныхъ то-
чекъ зрѣнія.
Странно и непонятно свойство на-
шего я дѣлиться. Впрочемъ, не знаю
навѣрное — дѣйствительно ли наше
личное я, или что другое въ насъ имѣ-
етъ это странное свойство. Знаю толь-
ко по опыту, что различное настрое-
ніе (веселое, тоскливое) y меня весь-
ма рѣдко овладѣвало вполнѣ мною;
почти всегда было такъ, что какъ буд-
то одно мое я веселится, a другое
въ то же время тоскуетъ и разбира-
етъ (анализируетъ) причину веселья
перваго. Въ порывахъ же страсти и
увлеченія все зависѣло отъ ихъ сте-
пени; увлекающееся я быстро пред-
ставляло свои мотивы; другое, удер-
живающее, такъ же быстро приво-
дило свои, и увлеченіе одолѣвало и
приводило въ дѣйствіе только когда
его мотивы представлялись какому-то
еще третьему я болѣе основательными
и болѣе сильными. Для психолога все
это, конечно, вздоръ. Я y каждой
особы одно — цѣльное и нераздѣль-
ное. Ощущеніе: какъ будто во мнѣ
дѣйствуютъ два или нѣсколько про-
тивоположныхъ я — есть какая-то

89—90

иллюзія. Съ той поры, когда мы на-
чинаемъ себя помнить, и до конца
дней, всѣ мы отчетливо сознаемъ
свое цѣльное и идентичное л, какъ
бы мы въ теченіе жизни ни измѣ-
нялись въ характерѣ, привычкахъ,
образѣ жизни и проч. Мы чувству-
емъ перемѣны съ собою, но въ то же
время сознаемъ, что эти перемѣны
не сдѣлали насъ не нами.
Съ 22—27 февраля.
Температура мѣнялась эти дни отъ
—5 до+6° R. 22-го—25-го мороза
почти не было; разъ пошелъ снѣгъ
съ мятелью, но скоро пересталъ.
25-го — 26-го сильный марецъ NNW
и температура понизилась отъ 0°
до — 5° R. Было ясно и солнечно.
Сегодня вѣтеръ NW тише и днемъ+
2 — 3° R. Ночью было 0°. Ясно. Все
время возимъ навозъ; десять слиш-
комъ морговъ уже унавожено. Пше-
ницу, проданную по 11/2 рубля за
пудъ, увозятъ, но по-малу...
Да, наше я цѣльно, нераздѣльно
и тождественно въ теченіе всей нашей
жизни. Только умалишенные, и то
не всѣ, вѣроятно, не сознаютъ то-
ждества настоящаго своего л съ преж-
нимъ. Откуда же иллюзія, предста-
вляющая намъ, что мы можемъ въ
одно и то же время чувствовать и
мыслить не только различно, но и
противоположно, противодѣйствуя од-
нимъ чувствомъ другому и изгоняя
одну мысль другою?
Во-первыхъ, мы обманываемся во
времени; между однимъ ощущеніемъ
и другимъ, одною мыслью и другою
всегда есть промежутокъ времени ме-
жду этими актами, какъ бы коротокъ
ни былъ и какъ бы ничтожнымъ намъ
ни казался.
Во-вторыхъ, иллюзія зависитъ отъ
того, что наше я способно въ одно и
то же время прикасаться, такъ ска-
зать, къ нѣсколькимъ органамъ,имѣю-
щимъ различныя функціи, да и само
оно, наше я, какъ бы соткано изъ
различныхъ ощущеній.
Что же оно такое, это пресловутое
я? Личное мѣстоименіе Или также
одна иллюзія?;—Я полагаю нужно
сдѣлать различіе между двумя ви-
дами я. Одинъ его видъ есть не бо-
лѣе, какъ ощущеніе личнаго бытія,
свойственное каждой животной осо-
би. Въ другомъ видѣ, вмѣстѣ съ этимъ
ощущеніемъ, существуетъ еще и бо-
лѣе или менѣе ясное понятіе о немъ,
т.-е. о своей личности. Вотъ это-то
сознательное пониманіе присуща-
го намъ ощущенія бытія, т.-е. своей1
личности, и есть наше человѣческое
л, выражаемое словомъ—мѣстоиме-
ніемъ личнымъ: y взрослыхъ — въ
первомъ, y дѣтей - • въ третьемъ ли-
цѣ. И животныя выражаютъ звука-
ми ощущеніе своего бытія; но y нихъ
оно выражается, всегда вмѣстѣ съ
какимъ либо позывомъ, чувствомъ
удовольствія или боли.
Наше л, въ его отношеніяхъ къ раз-
нымъ психическимъ способностямъ,
можно сравнить съ музыкантомъ,
играющимъ въ одно й то же время на>
нѣсколькихъ инструментахъ; прика-
саясь къ нимъ посредствомъ разныхъ
тѣлодвиженій, онъ умѣетъ разыгры-
вать мелодическіе концерты. Такъ ъ
наше я, сотканное изъ различнѣй-
шихъ ощущеній, обладаетъ способ-
ностью легко прикасаться, въ одно
и то же время, къ элементамъ разныхъ
частей мозга и возбуждать психи-
ческія функціи, приводя дѣятель-
ность этихъ органовъ въ унисонъ.;
a иногда и причиняя нестерпимую
для самого себя и для другихъ ка-
кофонію. Какъ бы ни были локали-
зированы различныя психическія
функціи по разнымъ частямъ мозга,
ощущеніе и пониманіе бытія, т.-е.
наше я, не можетъ быть локализи-
рованнымъ. Чтобы разыграть, не на-
рушая законовъ гармоніи, какую ли-
бо мысленную тему, оно должно кос-
нуться, въ одно и то же время, и орга-
ническихъ элементовъ, сохраняю-
щихъ на себѣ отпечатки внѣшнихъ
впечатлѣній (т.-е. памяти), моз-
говыхъ извилинъ, служащихъ ор-
ганомъ слова, и не найденныхъ еще
локализаторами органовъ фантазіи и
разсудка. Это необходимо потому,
что мы не можемъ мыслить и разсу-
ждать, не приводя въ то же время

91—92

въ дѣйствіе нашу память, наше со-
ображеніе и воображеніе. Этою спо-
собностію нашего я приводить одно-
временно или поперемѣнно, съ са-
мыми краткими промежутками, не
нарушая своей цѣлости (не раз-
дѣляясь), разные органы ощуще-
ній и различныя психическія спо-
собности, объясняю я себѣ и
кажущуюся намъ его двойствен-
ность, такъ хорошо выражен-
ную въ одномъ посланіи апостола
Павла. He только между желаніемъ
(волею) и дѣйствіемъ, какъ за-
мѣчаетъ апостолъ, — но и между
первоначальными зародышами на-
шихъ мыслей, чувствъ, желаній, не
трудно подмѣтить y себя противо-
рѣчіе и двойственность.
Еще недавно, на-дняхъ, я былъ въ
худомъ настроеніи духа (послѣ силь-
наго припадка кишечнаго катарра)
и, злясь, не переставалъ, однако-же,
наблюдать, что въ то же время, какъ
злоба и неудовольствіе на нѣкоторыхъ
особъ подступали y меня къ сердцу,
въ зародышѣ мысли уже заключа-
лось ихъ извиненіе; я былъ готовъ
одновременно и ругать, и извинять
ихъ, съ упрекомъ себѣ въ несправед-
ливости. He значило ли это, что моея
проникало въ омутъ грязныхъ ощу-
щеній, приносимыхъ разстроеннымъ
органомъ (кишечнымъ каналомъ) въ
мое воображеніе, но не такъ глубоко,
чтобы потонуть въ немъ, оставивъ
память (съ нѣкоторыми пріятными вос-
поминаніями) и разсудокъ въ пол-
номъ бездѣйствіи.
Что такое наше я безъ ощущеній
(оно, какъ я сказалъ, изъ нихъ со-
ткано) — ignoro et ignorabo. Мы,
врачи и натуралисты, посвятившіе
себя съ раннихъ лѣтъ фактическимъ
изслѣдованіямъ живыхъ и мертвыхъ
организмовъ и органовъ, такъ привы-
каемъ къ находящейся безпрестанно
предъ нами и въ нашихъ рукахъ, свя-
занной съ органическими элементами
жизни, что невольно смотримъ на
-нее какъ на слѣдствіе, a не какъ на
причину. Уколомъ одного пункта въ
продолговатомъ мозгу мы мгновенно
прекращаемъ самую полную силъ и
здоровья жизнь. Можно ли же осу-
ждать насъ, если мы заключаемъ,
что жизнь, подобно часовому меха-
низму, останавливается съ поврежде-
ніемъ пружины? He естественно ли
заключеніе, что наша жизнь*есть не
болѣе какъ регулированное органи-
ческимъ механизмомъ движеніе?
Ключъ къ этому механизму — въ
томъ пунктѣ продолговатаго мозга,
который потому и долженъ называть-
ся жизненнымъ узломъ — noeud vi-
tal. Съ выходомъ нашимъ на свѣтъ,
онъ заводитъ машину ; первое проявле-
ніе механизма есть дыхательное дви-
женіе. Если мы не желаемъ назвать
внѣшнимъ міромъ для человѣче-
скаго зародыша заключавшую его
девять мѣсяцевъ матку, то первое
сообщеніе его съ внѣшнимъ міромъ
состоитъ въ движеніи грудного ящи-
ка. Что же можетъ быть послѣ это-
го для насъ наше я безъ ощущеній
и безъ связи съ приносящими и при-
нимающими ощущенія органами? Раз-
вѣ посвятившимъ себя изученію ор-
ганической природы не доказываютъ
тщательныя изслѣдованія, что въ.ор-
ганическомъ мірѣ дѣйствуютъ тѣ же
самые силы и законы, какъ и въ не-
органическомъ, и не въ правѣ-ли
мы заключить изъ этого, что все, что
мы наблюдаемъ въ животномъ ор-
ганизмѣ, относится также, какъ и
въ неорганическихъ тѣлахъ, къ свой-
ствамъ и функціямъ вещественныхъ
элементовъ, составляющихъ его ча-
сти и органы?
29 февраля—1 марта.
Послѣ оттепели, мѣнявшейся съ ноч-
ными небольшими морозами, вдругъ,
при новолуніи (28-го февраля) начи-
нается студеный NW,HB4epa(29-го)
температура понижается до—7° R.
съ ужасною мятелью (это былъ ура-
ганъ,шедшій,по газетнымъ извѣстіямъ,
съ востока и свирѣпствовавшій въ
степныхъ восточныхъ губерніяхъ), a
сегодня хотя и ясно, но морозъ утромъ
въ 10°R.npn сильномъ холодномъ NW.
Слава Богу, что поля наши съ посѣ-
вами еще покрыты снѣгомъ; но куда
дѣвается этотъ снѣгъ? Настоящихъ от-

93—94

тепелей еще не было; ни разу не текли
съ горъ потоки, температура не воз-
вышалась ни разу болѣе + 6° R., и то
только днемъ, a снѣгъ, что называет-
ся, изнываетъ видимо; уже мѣстами
на дорогахъ и на зяблѣ (вспаханная
съ осени стырня) его вовсе нѣтъ; земля
подъ нимъ отмерзаетъ только по вре-
менамъ, и то не болѣе, какъ на 2";
-слѣдовательно, глубоко проникать въ
-землю тающій снѣгъ не можетъ; боль-
шихъ лужъ и ручьевъ не видно; испа-
ряться снѣгъ при ясной солнечной, но
прохладной погодѣ едва-ли могъ силь-
но; онъ былъ рыхлъ и при малѣйшей
оттепели проваливался; вѣроятно, онъ
теперь сплюснулся и слой его оплот-
нѣлъ.
Интересно и для любопытства, и для
кармана, что будетъ нынѣшнею весною
<ІО всходами озими? Соки въ деревьяхъ,
•еще незамѣтно, чтобы тронулись, и
потому еще можно надѣяться, что
поздній морозъ не повредитъ имъ
много.
Да, научному эмпирику, при индук-
тивномъ методѣ изслѣдованія, трудно
избѣгнуть иллюзіи, представляющей
«му невозможнымъ существованіе со-
знательной мыслящей жизни внѣ ор-
ганизма и безъ возбуждающихъ ощу-
щенія органовъ. A между тѣмъ эта
иллюзія основана хотя на привле-
кательномъ и, повидимому, безспор-
номъ, но поверхностномъ и односто-
роннемъ взглядѣ на индивидуальныя
проявленія жизни. Живущее въ насъ,
ощущающее и понимающее ощущеніе,
начало не можетъ быть само органомъ,
TQ-есть объектомъ; оно, по существу
-своему, не можетъ быть субъектомъ,—
то-есть существомъ отдѣльнымъ отъ
органа, конечно, не въ смыслѣ грубо-
вещественномъ — и, конечно, не
имѣетъ извѣстныхъ намъ и подвер-
женныхъ нашимъ чувствамъ свойствъ
существъ органическихъ. Оно, тѣсно
связанное съ органическими элемен-
тами, — безъ чего чувственныя его
проявленія были-бы для насъ не-
возможны, съ разрушеніемъ этой свя-
зи перестаетъ быть объектомъ, то-есть
предметомъ чувственнаго изслѣдова-
нія. Но удастся ли-кому-либо предста-
вить себѣ возможность ощущенія:
понимать ясно ощущаемое (т.-е. мы-
слить), не сознавая въ то же время
себя самого, то-есть не бьюъ субъек-
томъ (для себя). Нарушая или пре-
кращая связь этого субъективнаго,
ощущающаго и сознающаго себя на-
чала съ органическими элементами,
мы уничтожаемъ только объективно-
индивидуальное проявленіе его, a
слѣдовательно и жизни, но не самое
жизненное начало. Насколько же это
начало и послѣ разрыва органической
связи можетъ еще сохранять свой
индивидуализмъ, свой индивидуаль-
ный, такъ сказать, обликъ, — это
другой, не менѣе, по своему содержа-
нію, глубокій вопросъ. О немъ по-
томъ приведу мое личное воззрѣніе.
Въ современной наукѣ установи-
лось, однако же, воззрѣніе, противо-
рѣчащее, повидимому, тому, что ощу-
щеніе и мышленіе должны быть всегда
сознательны. Дѣйствительно, нель-
зя не принять, судя по многимъ фак-
тамъ, въ извѣстныхъ случаяхъ без-
сознательныхъ ощущеній и размышле-
ній. Уловить существенное разли-
чіе между этими видами ощущеній и
мыслей и сознательными не всегда
возможно. Вотъ факты. Вѣрно, орга-
низмъ зародыша ощущаетъ безсозна-
тельно: большая часть рефлексовъ
основаны на безсознательномъ ощу-
щеніи, переносимомъ на двигатель-
ные нервы. Внутренніе органы, безъ
сомнѣнія, передаютъ отъ себя разнаго
рода ощущенія; но они безсознатель-
ны и обнаруживаются обыкновенно
одними рефлексами. Впечатлѣнія,
приносимыя намъ чувствами, и осо-
бливо зрѣніемъ, изъ внѣшняго міра,
производятъ въ насъ правильныя пред-
ставленія о предметахъ не иначе,
какъ съ помощью безсознательнаго
мышленія, пріобрѣтаемаго опытомъ.
Многія движенія тѣла совершаются
также безсознательно. Но во всѣхъ
этихъ явленіяхъ подъ именемъ без-
сознательнаго ощущенія и мышленія
нужно понимать, во-первыхъ, одну
лишь органическую воспріимчивость
или способность тканей къ возбужде-
нію; ее, можетъ быть, приличнѣе

95—96

было бы назвать ощутительностью,
безъ которой ткань не могла бы ни воз-
буждаться стимуломъ, ни передавать
его центрамъ для возбужденія рефлек-
са; во-вторыхъ, цѣлый рядъ органи-
ческихъ ощущеній (идущихъ отъ вну-
треннихъ органовъ), хотя и не созна-
ется нами ясно и отчетливо, какъ со-
знаются внѣшнія впечатлѣнія, при-
носимыя чувствами, но все-таки дѣй-
ствуютъ на сознаніе косвенно, возбу-
ждая то фантазію, то позывы, то про-
явленія страстей и другія неопредѣ-
ленныя напоминанія о себѣ; поэтому
вполнѣ безсознательными нельзя на-
звать эти ощущенія; въ третьихъ, на-
конецъ, многія и вполнѣ сознатель-
ныя ощущенія иногда такъ кратко-
временны, что тотчасъ же исчезаютъ
изъ круга нашей сознательной дѣ-
ятельности и не удерживаются па-
мятью; a иногда, при вниманіи одно-
стороннемъ и сосредоточенномъ на
одномъ предметѣ, или вовсе не замѣ-
чаются, или только по временамъ до-
ходятъ до нашего сознанія;напримѣръ,
позывъ на мочу и на низъ, при уси-
ленныхъ умственныхъ и другихъ за-
нятіяхъ, долго не сознается или-же
сознается только временно, несмотря
на растяженіе пузыря и прямой
кишки.
Что же касается до безсознательна-
го мышленія, безъ котораго нельзя
бы было объяснить многія явленія
въ функціяхъ нашихъ чувствъ, на-
примѣръ, оцѣнку разстояній глазомъ,
правильное представленіе о предметѣ,
видимомъ съ разныхъ сторонъ двумя
глазами, перспективу и т. п., то иГ
тутъ, во многихъ случаяхъ, кажуща-
яся намъ безсознательность есть толь-
ко слѣдствіе привычки и опыта; что
было въ началѣ жизни узнано нами
постепенно сознательнымъ опытомъ,
то впослѣдствіи, сдѣлавшись намъ из-
вѣстнымъ и привычнымъ, кажется
безсознательнымъ, и мы пользуемся
потомъ плодами этого знанія, не со-
знавая, что обладаемъ имъ посред-
ствомъ долгаго опыта. Нѣтъ ничего
мудренаго, если при этомъ сужденіе,
сдѣлавшееся для насъ обычнымъ и
вседневнымъ,потомъ не принимается
нами вовсе за сужденіе и кажется
чѣмъ-то очевиднымъ, нагляднымъ, не
требующимъ ни малѣйшаго проявле-
нія мысли. Дважды два — четыре на-
ми не считается уже, обыкновенно,за
сужденіе; это кажется намъ такъ же
очевиднымъ, какъ стоящій передъ
нами столъ или стулъ, правильное
представленіе о которомъ требовало
отъ насъ нѣкогда также изученія,
какъ и дважды два — четыре. Сверхъ
этого, надо знать, что мысли, какъ и
ощущенія, вполнѣ сознательныя, оста-
ются иногда такими весьма недолго;
иногда проблески мыслей въ нашемъ
сознаніи до того кратки, что ихъ,
безъ преувеличенія, можно сравнить
съ блескомъ молніи; но, несмотря на
свою быстротечность, многія изъ нихъ,
хотя и незамѣченныя, остаются въ
памяти, побуждая насъ къ дѣйстві-
ямъ; въ такомъ случаѣ и дѣйствія, и
мотивирующія ихъ мысли могутъ ка-
заться намъ безсознательными. Ино-
гда-же вниманіе, погруженное въ за-
нятіе какимъ-либо предметомъ, вовсе
не замѣчаетъ ни совершающихся дѣй-
ствій, ни руководящихъ ими мыслей,
хотя бы и тѣ, и другія и не были вовсе
безсознательными. Вообще, для точ-
наго рѣшенія вопроса о сознательно-
сти и безсознательности нашихъ ощу-
щеній, мыслей и сужденій необходи-
мо умѣніе превращать свое субъектив-
ное.л въ объектъ постояннаго и не-
прерывнаго наблюденія этого же са-
маго субъекта имъ-же самимъ.
Но такая напряженная и односто-
ронняя дѣятельность нашего внима-
нія надъ тѣмъ, что есть сознательнаго
и безсознательнаго въ насъ, очевидно
ненормальна, такъ что и результаты
такого наблюденія не могутъ считать-
ся ни достовѣрными, ни удобными для
контроля. Разсказываютъ, что Іог.
Мюллеръ 11) едва не сошелъ съ
ума отъ усиленнаго наблюденія надъ
собою: онъ хотѣлъ уловить.у себя мо-
ментъ перехода отъ бдѣнія ко сну,
то-есть поймать y себя переходъ со-
знанія въ безсознательность. Мы не
можемъ выйти изъ заколдованнаго
круга, при всѣхъ нашихъ усиліяхъ
опредѣлить точнѣе наше субъектив-

97—98

ное индивидуальное бытіе. Въ об-
щихъ чертахъ оно тождественно для
всего человѣчества, имѣетъ многія
общія черты и съ субъективизмомъ
другихъ животныхъ. Но это сходство
проявляется объективно только тре-
мя путями: голосомъ (звукомъ), сло-
вомъ (членораздѣльными звуками) и
движеніемъ (прямымъ и рефлектив-
нымъ). Всѣ наши опыты и наблюде-
нія надъ проявленіемъ субъективнаго
индивидуальнаго бытія человѣка и
животныхъ не имѣютъ другихъ кри-
теріевъ. Но если всѣ они, несмотря
на пріобрѣтенныя, посредствомъ ихъ,
вѣскія знанія, ненадежны, сомни-
тельны, двурѣчивы, то еще менѣе
прочны тѣ наши свѣдѣнія, которыя
мы пріобрѣли чисто субъективными
наблюденіями.
1—4 марта.
Все время холодный NW; морозъ
въ 4 — 5°. Ночью 10 — 12. Сегодня
(3 марта) теплѣе и тише (—1°).
Сегодня случайно услыхалъ объ
одной человѣческой низости, свой-
ственной исключительно халуйству.
Максимъ, съ дѣтства почти оставлен-
ный отцомъ-солдатомъ въ дворовыхъ,
обязанный намъ своимъ, относительно
порядочнымъ, состояніемъ (тысячи въ
двѣ), купившій на деньги, пріобрѣ-
тенныя y насъ, домъ и землю, оказался
такимъ злымъ и коварнымъ, что, ла-
ская въ моемъ присутствіи моего
кота Мошку и зная, что я его люблю,
бьетъ его напропалую за глазами
только за то, что ему, коту, a не ему,
Максиму, достаются кости отъ жарко-
го за обѣдомъ.
Притворство съ жестокостью и за-
висть къ животному,—вотъ до чего
низводитъ человѣка халуйство, и безъ
всякаго глубокаго мотива! Притвор-
ство безъ нужды! Я не терплю ласка-
тельствъ — это онъ, Максимъ, зна-
етъ: жестокость страсти — холодная,
насмѣшливая и безцѣльная. Зависть
безъ причины: онъ сытъ и отъ своего,
и отъ нашего стола; да и къ кому же
зависть — къ кошкѣ! Низко до тошно-
ты и тѣмъ тошнѣе, что въ такихъ про-
явленіяхъ видишь униженіе общаго
всѣмъ намъ человѣческаго достоин-
ства, о которомъ такъ много говорит-
ся и для поддержанія котораго такъ
мало дѣлается.
He въ правѣ ли же я былъ заклю-
чать изъ сказаннаго, что въ отноше-
ніи нашей субъективной индивиду-
альности мы, дѣйствительно, стоимъ
въ заколдованномъ кругу. Съ одной
стороны, объективные критеріи для [ея
разслѣдованія (голосъ, слово, дви-
женіе) ненадежны, неясны и двусмы-
сленны; a съ другой стороны, субъекти-
вные ненормальны до того, что,упо-
требляя наше сознаніе и мысль для
изслѣдованія сознанія же и мысли,
мы рискуемъ потерять и то, и другое.
Въ самомъ дѣлѣ, кто поручится за
ясность и нормальность мышленія y
наблюдателя, направляющаго без-
прерывно все вниманіе и мышленіе на
то, напримѣръ, чтобы прослѣдить на-
чало и прохожденіе мысли въ созна-
ніи; кто поручится, что подмѣченное
совершилось въ наблюдаемомъ, a не
въ наблюдающемъ? A кто поручится
также за правильное пониманіе нами
субъективныхъ явленій,обнаруживаю-
щихся такими объективными призна-
ками, какъ звуки, издаваемые живот-
нымъ при ощущеніи боли, движенія,
называемыя рефлексами, и объясне-
нія разнаго рода ощущеній словами?
Если и при такомъ наблюденіи са-
мого себя въ нормальномъ состояніи
трудно и иногда невозможно отличить
безсознательное ощущеніе отъ со-
знательнаго, то при объективныхъ
изслѣдованіяхъ (какъ,напримѣръ, при
вивисекціяхъ и опытахъ надъ анэсте-
зированными хлороформомъ), еще го-
раздо труднѣе различить сознатель-
ное отъ безсознательнаго. При ви-
висекціяхъ и при наблюденіяхъ надъ
человѣкомъ больнымъ или приве-
деннымъ различными агенціями въ
ненормальное состояніе, субъектив-
ный элементъ жизни подвергается отъ
разстройства его нормальной связи
съ органическими элементами такимъ
колебаніямъ и сотрясеніямъ, которыя
не могутъ не вліять ненормально и
на его объективныя проявленія. По-
этому сужденія о натурѣ и особенно-

99—100

стяхъ субъективно-индивидуальнаго
бытія, основанныя на опытахъ и на-
блюденіяхъ надъ животными и боль-
ными людьми, должно дѣлать крайне
осмотрительно и не съ тою легкостью,
которая такъ удивляетъ меня въ ре-
зультатахъ, получаемыхъ современны-
ми вивисекторами и наблюдателями.
Еще гораздо труднѣе, ненормальнѣе
и сомнительнѣе дѣло, когда мы бе-
ремся судить о нашемъ л, другими сло-
вами — о нашемъ лично сознатель-
номъ ощущеніи бытія, мысли и вооб-
ще о присутствіи въ насъ субъективна-
го начала со всѣми его (психическими)
свойствами. Въ этомъ случаѣ, — если
правильно мое сравненіе нашего я
съ музыкантомъ, играющимъ одно-
временно на нѣсколькихъ инструмен-
тахъ, — оно, наше я, начинаетъ играть,
не бывъ виртуозомъ, на одномъ изъ
нихъ исключительно и дѣлаетъ, ко-
нечно, fiasco. Наше субъективное су-
щество, по натурѣ своей, не можетъ
и не должно быть одностороннимъ и
чрезмѣрно сосредоточеннымъ; ни одна
изъ нашихъ субъективныхъ способно-
стей не должна быть излишне культи-
вирована на счетъ другой, и особливо
въ томъ случаѣ, когда отъ природы
развита y насъ одна способность на
счетъ другой; тутъ-то именно всего
болѣе должно избѣгать односторон-
ней культуры. Въ противномъ слу-
чаѣ, намъ предстоитъ одно изъ двухъ:
или мы изумимъ свѣтъ нашимъ глубо-
комысліемъ и геніальностью, или пре-
вратимся въ одностороннихъ, узкихъ
и близорукихъ мономановъ. Первое
встрѣчается весьма рѣдко; второе —
весьма часто и гораздо чаще, чѣмъ это
признаютъ психіатры. Есть, впро-
чемъ, еще одинъ исходъ — спеці-
ализмъ, въ наше время завоевываю-
щій себѣ все болѣе и болѣе почвы
во всѣхъ областяхъ знанія. Но тѣ
изъ спеціалистовъ, которые отличи-
лись своими истинными заслугами,
вовсе не были односторонними куль-
тиваторами одной какой-либо изъ сво-
ихъ умственныхъ способностей, пре-
жде чѣмъ избрали свою спеціальность.
Только этому разностороннему пред-
варительному развитію своихъ спо-
собностей они и обязаны успѣхомъ въ
культурѣ избраннаго ими предмета;
только этимъ способомъ они, расши-
ривъ свой кругозоръ, сумѣли най-
ти новые пути и посмотрѣть на дѣло
новымъ взглядомъ.
4-го марта.
Морозъ 7° ночью, днемъ 1°. Марецъ
WN.
Сегодня отправилъ письмо къ Ни-
колаю Христіановичу Бунге 12) въ от-
вѣтъ на его письмо, въ которомъ онъ
писалъ, что идетъ въ отставку, такъ
какъ по новому университетскому
уставу, ожидаемому вскорѣ, ректо-
рамъ нечего будетъ дѣлать, кромѣ по-
лученія прибавки жалованья.
Мой отвѣтъ, — не буквальный. Я
читалъ гдѣ-то и когда-то, что новое
на свѣтѣ есть не что иное, какъ хо-
рошо забытое старое. Я читалъ также
въ какомъ-то кіевскомъ календарѣ,
что y насъ ежегодно бываютъ возвра-
ты зимы весною и лѣтомъ, a возвраты
болѣзней мнѣ извѣстны давно по опы-
ту. Нѣтъ ничего мудренаго, что-и въ
университетской жизни встрѣчаются
возвраты къ старому, забытому и про-
житому. Но нынче, видно, считается
за новое и вовсе еще незабытое ста-
рое, a возвраты зимъ *и болѣзней
встрѣчаются не только въ природѣ, но
и въ университетскомъ мірѣ. Старики,
какъ извѣстно, всегда хвалятъ ста-
рину и предпочитаютъ ее новизнѣ.
Только всѣ наши университетскіе ста-
рожилы, за исключеніемъ гг. Кат-
кова13), Любимова14) и Георгіевска-
го15), вѣрно, не вспоминаютъ доб-
ромъ незабытаго еще стараго. Это
обстоятельство, казалось бы, должно
было обратить на себя вниманіе но-
ваторовъ, стремящихся возобновить
старое. Почему это не сдѣлано — объ-
ясняется именно тѣмъ вліяніемъ
этихъ исключительныхъ личностей,
успѣвшихъ побѣдить въ себѣ предраз-
судокъ противъ отжившаго. Это не
должно удивлять насъ...
Возвраты зимы весною и лѣтомъ
наносятъ вредъ земледѣльцамъ; воз-
враты болѣзней опасны для больныхъ;
съ стихійными, однако же, силами

101—102

ничего не подѣлаешь; зато умъ, дан-
ный намъ Богомъ для цѣлесообраз-
ныхъ дѣйствій, казалось бы, долженъ
былъ не на шутку и не разъ призаду-
маться, придавая возврату худого
я худо-забытаго стараго значеніе бла-
годѣтельной новизны. Въ такомъ слу-
чаѣ вамъ, конечно, ничего не оста-
ется, какъ уступить свое мѣсто (рек-
торство) другимъ и предоставить имъ
вливать это новое вино въ такого же
рода новые мѣхи.
5—6 марта.
Мятель и мятель. Вчера (5-го) до
+20 R., a сегодня ночью (на 6-е)
морозъ въ 20°; ясно, солнечно, тихо.
Вчера (5-го) фельдшеръ Уримъ
дѣлалъ при мнѣ судебное вскрытіе —
кота Мошки. Мой любимецъ прекра-
тилъ въ мукахъ свое кратковременное
существованіе. Подозрѣніе въ побо-
яхъ, какъ причинѣ смерти, падало,
по словамъ дѣвочки Терезы, на ко-
варнаго Максима. Онъ вошелъ въ
амбицію и уже, по своей ограничен-
ности, сейчасъ же заговорилъ объ
отставкѣ, безъ сомнѣнія, для него
вовсе нежелательной. Надо было убѣ-
диться, нѣтъ ли вещественныхъ при-
знаковъ травматизма на трупѣ. Вскры-
тіе не обнаружило ни малѣйшихъ слѣ-
довъ не только травматизма, но и
вообще какого ни на есть органиче-
скаго измѣненія, за исключеніемъ
небольшихъ розовыхъ пятенъ на сли-
зистой (оболочкѣ) желудка. Къ микро-
скопу, впрочемъ, для болѣе точныхъ
доказательствъ, мы не прибѣгали.
Итакъ, мой Мошка, какъ подобаетъ
каждому вѣрноподданному, «божьею
волею помре», сирѣчь, неизвѣстно
почему, для чего и отъ чего.
Бѣдное мое животное, ты въ нашемъ
домашнемъ уединеніи доставляло
намъ нерѣдко удовольствіе то своими
прыжками и кувырканіемъ, то сте-
пеннымъ своимъ и задумчивымъ ви-
домъ, сидя возлѣ насъ на столѣ, то
разлегшись во всю длину и погрузясь
въ самый спокойный сонъ праведныхъ.
A какъ была хороша твоя поза, когда
ты, съ сосредоточеннымъ вниманіемъ,
сидѣлъ на порогѣ двери y подпольной
щелки и караулилъ мышонка! Какъ
нѣжна, шелковиста, тепла и пріятна
на ощупь гладившей руки была твоя
тигристая шкурка! Дай же запишу
отъ скуки на память, за доставленныя
намъ твоимъ существованіемъ заба-
ву и разсѣяніе, исторію твоей жизни,
болѣзни и смерти, мой бѣдный Мошка!
Исторія рожденія, жизни, страданій
и смерти моего вѣрноподданнаго
кота Мошки.
Однажды на садовомъ балконѣ къ
нашему завтраку явилась невзрачная,
малорослая и худощавая сѣрая съ
черными полосками кошка и, къ мо-
ему удивленію, тотчасъ же начала
брать пищу изъ рукъ; вскорѣ осмѣли-
лась она и вскочить на мои колѣни.
Визиты ея продолжались ежедневно
въ обѣденное время, и затѣмъ она
исчезала, по всѣмъ вѣроятіямъ, на
близъ лежащемъ току. Чрезъ нѣсколь-
ко времени она начала являться уже
въ сопровожденіи цѣлыхъ шести ко-
тятъ, всѣхъ почти одной масти. Сна-
чала она оставляла ихъ въ отдаленіи
отъ балкона, a потомъ, мало-по-малу,
всѣ шестеро, не безъ страха и тре-
пета, однако же, начали вскакивать
и на балконъ; брали куски мяса,
положенные вдали отъ стола, потомъ
стали съ каждымъ днемъ подходить
ближе и смѣлѣе; но только одному
или, вѣрнѣе, одной изъ шести до-
стало, наконецъ, смѣлости прибли-
зиться къ намъ настолько, чтобы брать
пишу прямо изъ рукъ; a еще одинъ изъ
котятъ, хотя и приближался также,
какъ эта, но никогда не рѣшался
брать кусокъ ртомъ, a вырывалъ его
изъ рукъ съ артистическою ловкостью
своею маленькою лапою; всѣ осталь-
ные не могли преодолѣть своей бо-
язни, a можетъ быть и своего отвра-
щенія къ нашему человѣческому до-
стоинству; вѣроятно, въ наказаніе
за это судьба лишила ихъ чести быть
намъ сподручными, развлекать насъ
и беречь нашу провизію отъ мышей.
Поэтому дальнѣйшая судьба этихъ
пятерыхъ существъ мнѣ осталась не-
извѣстною, — одного изъ нихъ, ка-
жется нашли загрызеннымъ собаками

103—104

И вотъ, въ теченіе какихъ-нибудь
б — 6 мѣсяцевъ, статистика смертно-
сти кошекъ обогатилась новыми пятью
смертями; изъ этого, правда, весьма
недостаточнаго, статистическаго мате-
ріала я заключаю,что цифра смертно-
сти малолѣтнихъ кошекъ развѣ не-
многимъ чѣмъ ниже смертности
крестьянскихъ дѣтей, даже и въ тѣ
періоды времени, когда они свободны
отъ дифтерита. Какъ бы то ни было,
но достовѣрно то, что къ концу зи-
мы 1878 и къ началу 1879 г. осталась
въ живыхъ ияъ 7 кошачьихъ лично-
стей (одной матери и шести дѣтены-
шей) только одна, именно та ласко-
вая, заблаговременно преодолѣвшая
свое отвращеніе къ осязанію нашей
руки, a затѣмъ и научившаяся съ
похвальною ловкостью прыгать на
колѣни, пріятно мурлыкать, выги-
бать спину и довольно непринужден-
но ласкаться.
Слѣдствіемъ этой заслуживающей
уваженія дѣятельности было торже-
ственное наименованіе ея Машкою,
такъ какъ эта личность оказалась
женскаго рода; a вмѣстѣ съ этимъ на-
именованіемъ и матеріальная поддерж-
ка ласковаго ея организма питатель-
ною пищею, теплымъ помѣщеніемъ
въ сутэренѣ и нѣкоторыя другія
льготы и дусёры. Эта-то особа и была
родительницею моего любимца.
Исторія его рожденія не безъинте-
ресна въ слѣдующихъ двухъ отноше-
ніяхъ: во-первыхъ, родительница его,
несмотря на данныя ей нами велико-
душно всѣ права и преимущества до-
машняго животнаго, не вполнѣ, какъ
видно, покинула обычаи своей покой-
ной матери (бабушки моего любимца,
также называвшейся Машкою, хотя
и не вполнѣ сочувствовавшей этому
названію), и потому, почувствовавъ
себя на-сносяхъ, въ концѣ февраля
187& г., начала удаляться отъ дома,
искать уединенія, не соотвѣтствовав-
шаго ея общительной натурѣ, и за-
тѣмъ произвела на свѣтъ, гдѣ-то подъ
клунею въ саду, нѣсколько существъ,
число которыхъ я статистически опре-
дѣлить не въ состояніи, такъ какъ, за
исключеніемъ одного, они всѣ сдѣ-
лались, въ самомъ нѣжномъ возрастѣ,
жертвою сильнаго ливня и бури, сви-
рѣпствовавшей y насъ въ маѣ 1879 f.;
одного же, оставшагося едва въ жи-
выхъ, злополучная мать перенесла
въ зубахъ изъ сада въ нашъ сутэренъ.
Малютка этотъ возбуждалъ общее
сочувствіе драматизмомъ своей судь-
бы; когда же я услышалъ, что легко-
мысленная мать перестала его кор-
мить вскорѣ послѣ его переселенія
въ сутэренъ, то сочувствіе мое пере-
шло въ глубокое состраданіе къ уча-
сти несчастнаго, и я задумалъ сдѣлать
его наслѣдникомъ злополучнаго Вась-
ки, нашего прежняго любимца, пре-
ждевременно погибшаго, два года то-
му назадъ, въ бурную ночь, зимою, отъ
зубовъ ненавистныхъ ему собакъ.
Когда крошечное животное, предо-
ставленное вѣтреною матерью, обрѣ-
тавшеюся съ новымъ избранникомъ
любви гдѣ-то въ бѣгахъ, было прине-
сено ко мнѣ, то оно, нисколько не
стѣсняясь и не путаясь, какъ это
дѣлали его покойные дяди и тетки,
тотчасъ же залѣзло ко мнѣ въ широ-
кій рукавъ пальто и пробралось по-
чти до самаго плеча; затѣмъ, несмо-
тря на свой ранній возрастъ, начало
съ аппетитомъ безъ разбора ку-
шать все, что ему- предлагалось, съ
видимымъ наслажденіемъ грѣтьСя на
солнцѣ, заигрывать лапочками, сло-
вомъ — вести себя такъ наивно и
непринужденно, какъ будто бы оно
уже давно было домашнимъ членомъ
нашего общества. Видя это и считая
мать его безъ вѣсти пропавшею, мы
порѣшили сдѣлать малютку закон-
ною ея наслѣдницею и передать ей
то же самое высокое женское имя,
такъ компрометированное и незаслу-
женно носившееся ея заблудшеюся
матерью. Такимъ образомъ и росло
это милое животное подъ именемъ
Машки, сдѣлавшись вскорѣ нашею
общею любимицею; оно было необы-
чайно живого и подвижного характера;
съ ранняго утра цѣлые часы проводило
въ бѣганьи, прыганьи и кувырканьи
съ пробкою, бумажкою, веревочкою,
кисточкою,—совсѣмъ, что только ему
попадалось въ лапки; аппетитъ имѣло

105—106

превосходный a, несмотря на прежде-
временную отвычку отъ материнскаго
молока, вырастало на мясной пищѣ
не по днямъ, a по часамъ. Лѣтомъ,
поутру ежедневно я забавлялся съ
моей Машкою, сидя на балконѣ; y
меня въ рукѣ лежалъ конецъ шнурка,
привязаннаго къ комку бумаги и про-
дѣтаго чрезъ ручку двернаго ключа;
бумага отъ дерганія шнурка подни-
малась и опускалась, a Машка ска-
кала, прыгала, ловила бумажный ко-
мокъ, п когда удавалось ей поймать,
то съ какимъ-то неистовствомъ и
остервенѣніемъ теребила его зубами
и лапами, катаясь по полу и царапа-
ясь изр всѣхъ силъ объ захваченную
бумагу задними лапами.
Надо признаться, что Машка не
получила никакого воспитанія и росла
y насъ какъ дитя природы. He знаю,
былъ ли для насъ всѣхъ полъ этой
милой крошки совершенно безразли-
ченъ, или же всѣ мы были не довольно
любознательны, но то — фактъ, что
только чрезъ два мѣсяца мы, къ на-
шему удивленію и — не скрою — да-
же радости, узнали отъ нашего жен-
скаго персонала, почему-то интересо-
вавшагося этимъ предметомъ, истину
относительно настоящаго пола Ha-
inero любимца. Онъ оказался не кош-
кою, a котомъ. Что было дѣлать?
He оставлять же коту женское прозви-
ще? A между тѣмъ онъ уже привыкъ
къ нему и тотчасъ же являлся на
зовъ, когда кликали: Машка, Машка.
Вотъ я и придумалъ, — прости,
Господи, мое согрѣшеніе — перемѣ-
нить имя Машка на созвучное ему—
Мошку, тѣмъ болѣе, что нашъ под-
раставшій котикъ своею юркостью
и смѣтливостью имѣлъ нѣкоторое,
хотя и отдаленное, сходство со зна-
комыми мнѣ жидками, носящими отъ
рожденія это же самое великое имя
пророка Мойше, бесѣдовавшаго съ
Іеговою, но, къ стыду нашему, иска-
женное и превращенное старинными
польскими помѣщиками въ презри-
тельную кличку — Мошка.
Итакъ, судьба моего Мошки, дѣй-
ствительно, драматична, если возь-
мемъ въ соображеніе, что онъ, чудесно
спасенный отъ пагубнаго ливня, въ
самомъ раннемъ младенчествѣ былъ
перенесенъ въ среду людей, былъ оста-
вленъ жестокою матерью на произвол ъ
судьбы и, наконецъ, бывъ отъ роду
котомъ, ошибочно признавался дол-
гое время за кошку и носилъ незаслу-
женно женское имя. Навѣрное, на
роду ему было написано не насла-
ждаться цѣльною и нормальною ко-
шачьею жизнью.
Едва мой Мошка былъ всѣми при-
знанъ безспорно за кота и началъ
этимъ возбуждать къ себѣ еще болѣе
мое сочувствіе, какъ, откуда ни возь-
мись, явилась внезапно его заблудшая
мать въ сопровожденіи своего времен-
наго супруга, бывшаго прежде ея
роднымъ братомъ, и начала сближать-
ся съ брошеннымъ ею предательски
сыномъ. Мошка съ перваго же по-
явленія своей матери началъ какъ-то
странно на нее посматривать, не ди-
чился, однако же, и не ссорился, a
чрезъ нѣсколько времени, къ нашему
удивленію, принялся сосать ее съ
такою ревностью, какъ будто бы онъ
никогда не переставалъ кормиться
материнскимъ молокомъ. Между
тѣмъ аппетитъ его и къ мясной преж-
ней пищѣ нисколько не ослабѣвалъ;
такимъ образомъ онъ питался за двухъ,
быстро росъ, толстѣлъ, игралъ теперь
уже не одинъ, a вдвоемъ съ Машкою,
дѣлая изумительныя и самыя забавныя
тѣлодвиженія, выгибая горбомъ спи-
ну до-нельзя, обхватывая крѣпко во
время игры передними лапами шею
матери, a задними отталкивая ее отъ
себя съ неистовою яростью. Несмотря,
однако же, на казавшееся цвѣтущимъ
здоровье и силу, несмотря и на весе-
лое расположеніе духа, y моего не-
счастнаго Мошки незамѣтно разви-
лась какая-то странная болѣзнь, на-
блюдавшаяся мною и у щенятъ.Это—
спазмодическое удушье, появлявшееся
періодически, внезапно, безъ всякой
видимой причины, во время спокой-
ствія и сна. Животное, послѣ весе-
лой игры, спокойно спавшее на ко-
лѣняхъ или на кровати, вдругъ прини-
малось съ хрипомъ втягивать въ себя
воздухъ, поднимая голову кверху и

107—108

неподвижно устремивъ взоръ. Па-
роксизмъ этой астмы продолжался нѣ-
сколько секундъ, но былъ нерѣдко
такъ жестокъ, что грозилъ внезапнымъ
задушеніемъ. По окончаніи, животное
опять укладывалось спокойно, какъ
будто ни въ чемъ не бывало. Наруж-
ныхъ признаковъ никакихъ не за-
мѣчалось; иногда, однако же, под-
челюстныя железы казались намъ
нѣсколько припухшими. Въ промежут-
кѣ пароксизмовъ ничто не указывало
на разстроенное здоровье.
Наступилъ и февраль 1880 года.
Какъ извѣстно, это мѣсяцъ любви для
кошекъ, и мой Мошка, по необыкно-
венному стеченію обстоятельствъ, еще
такъ недавно сосавшій грудь Машки,
началъ оказывать ей нѣкоторые зна-
ки привязанности, вовсе не дѣтской.
Онъ заигрывалъ съ нею вовсе не по-
прежнему, и вскорѣ началъ въ отсут-
ствіи ея грустить, меланхолически
мяукать и проситься внизъ въ сутэрен-
ные подвалы, обитаемые Машкой и
другими кошками. Иногда исчезалъ
мой Мошка уже и по цѣлымъ днямъ,
являлся къ намъ наверхъ усталый и
голодный, и, жадностью поѣвъ,
ложился спать, проводя время во
снѣ до самаго вечера., т.-е. до времени
самаго удобнаго какъ для людскихъ,
такъ и для кошачьихъ rendez-
vous. Ho подвальныя кошки, по сви-
дѣтельству нашей почтенной Лор-
хенъ, ежедневно посѣщавшей сутэ-
рены, почему-то не любили его;
наружность его, немало предста-
вительная и чрезвычайно красивая
на нашъ взглядъ, казалось бы, не
могла не нравиться и прекрасному
полу кошачьяго племени; съ большей
вѣроятностью можно предположить,
что спазмодическая астма была при-
чиною его неудачъ въ любовныхъ
поискахъ; нетрудно, въ самомъ дѣлѣ,
себѣ представить ужасъ и негодо-
ваніе вѣтреныхъ кокотокъ кошачьей
расы, когда кокодесъ, ухаживающій
за ними внезапно и въ самомъ раз-
гарѣ волокитства, терялъ духъ, вы-
тягивалъ шею, странно хрипѣлъ и
еле-еле жилъ: какъ ни коротки были
эти пароксизмы удушья, но они не
могли не дать повода къ бѣгству
устрашенныхъ вѣтреницъ, не отли-
чающихся особеннымъ присутствіемъ
духа. Несмотря на всѣ описанныя пе-
ремѣны въ образѣ жизни и въ нрав-
ственномъ бытѣ моего Мошки, я,
основываясь на опытѣ, зная, какъ
молодость, въ особенности кошачья,
легко увлекается, какъ первое по-
явленіе половыхъ отправленій пере-
ворачиваетъ все въ организмѣ вверхъ
дномъ, не очень заботился о послѣд-
ствіяхъ. Весна, располагающая всѣхъ
къ любви, a кошачью шкуру еще и къ
линянію, по справедливости можетъ
считаться самымъ критическимъ и
вѣроломнымъ временемъ года, и , я
съ нетерпѣніемъ ожидалъ ея оконча-
нія. Но въ книгѣ судебъ вѣрно зна-
чилось, что Мошка не переживетъ
и первой половины весны. Онъ опасно
захворалъ, но не прежнею своею
болѣзнью — спазмодическимъ уду-
шіемъ, а, повидимому, новою—рво-
тою — и чрезъ двое сутокъ его не
стало на свѣтѣ.
И вотъ, во время его опасной бо-
лѣзни, распространились между мо-
ими домашними зловѣщіе слухи о
нанесенныхъ будто бы ему побояхъ
на заднемъ крыльцѣ Максимомъ, яко-
бы завидовавшимъ, что не ему, Мак-
симу, достаются отъ обѣда кости жа-
ренаго рябчика и нѣкоторые другіе
объѣденные деликатесы. Мы повѣрили
этимъ слухамъ, зная по многимъ на-
блюденіямъ вѣроломство Максима и
его жестокое обращеніе съ животны-
ми въ наше отсутствіе. Поэтому вскры-
тіе трупа Мошки было для меня инте-
ресно не только въ научномъ, но и
въ нравственно-судебномъ отноше-
ніяхъ. Несмотря, однако же, на все
желаніе открыть истинную причину
быстротечной болѣзни и смерти моего
любимца, наука не обогатилась послѣ
его вскрытія никакимъ новымъ прі-
обрѣтеніемъ; только одинъ Максимъ
пріобрѣлъ снова довѣріе и нрав-
ственно выигралъ; сильные побои,
стучаніе Мошкиною головою о-земь,
какъ утверждала доносчица, оказа-
лись во всякомъ случаѣ клеветою;
ни малѣйшихъ признаковъ травма-

109—110

тическаго поврежденія, и — увы!
также точно и ни малѣйшихъ макро-
скопическихъ признаковъ болѣзнен-
наго состоянія. Остается все сложить
на нервную систему и обвинить верхній
гортанный нервъ и весь блуждающій
нервъ Мошки въ причиненіи ему на-
силія, гораздо болѣе пагубнаго, чѣмъ
травматизмъ, переносимый кошками,
какъ извѣстно, весьма хорошо. A
почему же именно эти нервы? Потому
что, по наблюденію нѣкоторыхъ со-
временныхъ физіологовъ, раздраже-
нія верхняго гортаннаго нерва мо-
гутъ останавливать или задерживать
дыхательный актъ, a главный стволъ
этой гортанной вѣтви — блуждающій
нервъ — вліяетъ и на отправленіе
желудка.
Итакъ, мой милый Мошка погибъ
—вѣроятно, вслѣдствіе ненормаль-
наго питанія мясною вареною пищею
вмѣстѣ съ материнскимъ молокомъ,
— отъ разстройства нервной системы,
усиленнаго еще abusi? in Venere и
нравственнымъ униженіемъ, причи-
неннымъ его кошачьему достоинству
легкомысленными насмѣшками пре-
краснаго пола.
Но какая бы ни была причина смер-
ти этого невиннаго существа, и ро-
дившагося, и умершаго, повидимому,
— но только повидимому, — безцѣль-
но и безпричинно, потеря была для
меня съ женою не безразлична. Жена
плакала; мнѣ же только взгрустну-
лось, и даже менѣе, чѣмъ когда я—
три года тому назадъ — лишился
моей собачонки Ляды; про нее, про
ея выразительные, какъ-то человѣ-
чески глядѣвшіе на меня глазки (съ
незакрытыми бѣлками), я и теперь
еще вспоминаю со вздохомъ, — и
признаться ли самому себѣ — съ
грустью, болѣе щемящею, чѣмъ когда
вспоминаю о нѣкоторыхъ знакомыхъ,
близкихъ мнѣ, умершихъ людяхъ.
Это святотатство,это уродство чувствъ,
это постыдное чувство для человѣ-
ческаго достоинства! — Пусть такъ;
но что же дѣлать, если въ привязан-
ности Лядки ко мнѣ я не находилъ
ни малѣйшаго лицемѣрства. ни вѣро-
ломства, a и то, и другое встрѣчалъ
въ отношеніяхъ ко мнѣ самыхъ близ-
кихъ людей.
Надо обдумать нѣсколько — от-
чего мы такъ привязываемся къ жи-
вотнымъ?
Но прежде, чѣмъ найду время къ
этому обдумыванію,замѣчу, что меж-
ду 6-мъ и 13-мъ марта (1880 г.) произо-
шло нѣсколько неожиданныхъ со-
бытій.
Во-первыхъ, неожиданно то, что тем-
пература и погода idem per idem до
ужаса однообразна. Морозы по но-
чамъ до 10°; въ теченіе дня до—7 и—5°;
раза два шелъ снѣгъ съ мятелью; вѣ-
теръ тотъ же холодный, пронзитель-
ный NW; но солнце грѣетъ днемъ такъ,
что мѣховой воротникъ нагрѣвается
какъ будто на печи. Такой дружной,
суровой и продолжительной зимы
здѣсь я еще не встрѣчалъ. Однажды,
въ 1868 г.э лежалъ снѣгъ также долго
(до 20-го марта), но не было такого
холода и вѣтра. Вода отъ морозовъ въ
прудѣ сбыла, и на мельницѣ въ Люд-
виговкѣ дѣйствуетъ одно колесо.
Снѣгъ между тѣмъ понемногу и не-
чувствительно продолжаетъ исче-
зать, несмотря на снѣжныя мятели.
Что-то будетъ съ всходами озими, съ
деревьями въ саду? Да кто знаетъ—
чего не знаетъ! Живи, не зная, терпи
и все-таки поневолѣ думай и гадай о
будущемъ!
Во-вторыхъ, 9-го марта я получилъ
16 поздравительныхъ телеграммъ. Съ
чего то взяли въ Москвѣ (исключи-
тельно), Казани, Кіевѣ, Воронежѣ и
Вюрцбургѣ, что 9-го марта—день мо-
его 50-лѣтняго юбилея. Я, благодаря
нижайше, замѣтилъ въ отвѣтной те-
леграммѣ въ Москву, что, вѣроятно,
поводомъ къ этимъ неожиданнымъ
привѣтствіямъ послужило TO, что я въ
1828 г. получилъ въ Москвѣ степень
лекаря (но въ такомъ случаѣ желаю-
щіе должны были бы поздравлять два
года тому назадъ). Служба же моя
считается съ 1831 года, a докторскій
дипломъ мнѣ данъ въ Дерптѣ 30-го
ноября 1832 г.
Итакъ охотники до юбилеевъ могли
бы меня поздравлять 3 раза. a если

111—112

изъ трехъ случаевъ желали бы из-
брать самый удобный, то, разумѣется,
это былъ бы 1882 г., т. е. 50-лѣтіе док-
торскаго диплома.
Въ третьихъ 14—18 былъ y больного
въЕлисаветградѣ,у помѣщика, чело-
вѣка лѣтъ уже 50 съ хвостикомъ, пре-
жде военнаго, страдавшаго, уже же-
натымъ, 4 года тому назадъ сифили-
сомъ; я знаю больного уже года три;
болѣзнь — страшная невралгія сна-
чала надбровнаго нерва, потомъ меж-
реберныхъ, теперь плечевыхъ нер-
вовъ. Но о сифилисѣ я ничего не
зналъ, и когда больной мнѣ разска-
зывалъ, что причину страданія онъ
приписываетъ леченію декоктомъ, то
я сдуру не догадался, для чего ему по-
надобился декоктъ, полагая, что вра-
чи его происхожденіе надбровной не-
вралгіи приписали ревматизму. За-
тѣмъ, этотъ господинъ во время его
пребыванія y меня, 2 года тому назадъ,
получилъ сильную рожу лица и голо-
вы съ острогнойнымъ отекомъ, и когда
она прошла, то исчезла и невралгія;
около 2 лѣтъ онъ былъ здоровъ, въ
прошломъ году купался въ лиманѣ,
простудился, по его словамъ, и полу-
чилъ сначала межреберную неврал-
гію, a теперь сильнѣйшую плечевого
сплетенія: тянетъ всю руку, особливо
по направленію локтевого нерва,
какъ клещами; притомъ хроническій
катарръ легкихъ съ эмфиземой.
Collodium cantharida-
tum и морфій эндерматически, под-
кожныя впрыскиванія морфія и атро-
пина. A syphilis? При чемъ онъ тутъ?
Videbimus.
Между тѣмъ вчера и сегодня, марта
20-го—21-го, NW прекратился. Не-
большой, но прохладный вѣтеръ съ
SW; днемъ + 2 до 3° R., a ночью отъ
0 до — 3°.
Да откуда же привязанность и даже
чуть ли не любовь къ животнымъ? Къ
какимъ животнымъ привязывается
человѣкъ исключительно? Къ собакѣ,
кошкѣ, лошади и пѣвчимъ птицамъ.
Изъ нихъ—къ лошади привязанность
не чистосердечная, a связанная съ
пользою, приносимою этимъ живот-
нымъ, и его значительною цѣнностью;
говорятъ, что арабъ любитъ коня какъ
друга, но и эта дружба, вѣрно, не без-
корыстная: конь необходимъ для су-
ществованія кочевника и дѣлается
его alter ego. Пожалуй, про нѣкоторыя
собачьи расы (сибирскія, лягавыя,
овчарки, гончія) можно сказать то же:
ихъ держатъ и къ нимъ привязыва-
ются люди изъ расчета, да и привя-
занность къ кошкѣ началась, вѣро-
ятно, съ того же: какъ было не вос-
пользоваться ихъ спеціальностью—
искусствомъ ловить мышей? Но вѣдь
люди и женятся большею частью по
расчету,—напримѣръ, изъ двадцати
милліоновъ нашихъ крестьянъ вѣрно
19.999,000 женятся для того, чтобы
имѣть въ домѣ бабу для печи, хлѣва,
ребятъ; этотъ способъ женитьбы не
препятствуетъ, однако-же, a прямо
способствуетъ, въ большинствѣ слу-
чаевъ, развитію привязанности и даже
любви. И такъ же, какъ между людьми
существуетъ и привязанность чистосер-
дечная, такъ ивъ привязанности къ
животнымъ,—всего чаще къ собакамъ,
кошкамъ и пѣвчимъ птицамъ, особли-
во воспитаннымъ и вскормленнымъ съ
самаго рожденія дома,—замѣчается
искренняя сердечность, похожая на
ту, которую человѣкъ оказываетъ
дѣтямъ. Безъ сомнѣнія, она зависитъ,
какъ и привязанность къ дѣтямъ, от-
части отъ чувства своего собственнаго
превосходства, снисходительности и
жалости къ существамъ слабѣйшимъ
и менѣе развитымъ; но, конечно, это не
одно.
Въ чувствѣ нашей привязанности къ
животнымъ, я полагаю, играетъ важ-
ную роль представленіе, которое мы
имѣемъ о животномъ. Въ этомъ пред-
ставленіи есть нѣчто странное. Я гдѣ-
то читалъ,что Гегель признавалъ въ
безмолвіи животныхъ нѣчто мистиче-
ское. Я вполнѣ раздѣляю этотъ
взглядъ философа. Всякій изъ насъ
не можетъ не видѣть въ животномъ
сходства съ собою, и вмѣстѣ съ тѣмъ
не можетъ ясно понять причину огром-
наго различія, лежащаго пропастью
между нами и животными. Организаціи
животныхъ, такъ же какъ и нашей,
предписано высшимъ начальствомъ

113—114

чувствовать, a слѣдовательно на-
слаждаться и страдать; суждено также
и бороться съ стихійными силами, a
no ученію Дарвина—даже и совер-
шенствоваться, измѣняясь и переходя
изъ низшихъ формъ и типовъ въ выс-
шіе. И, несмотря на это тождество
основныхъ и самыхъ существенныхъ
свойствъ животной и нашей организа-
ціи,—все-таки пропасть. Ни живот-
ное меня не понимаетъ, ни я—живот-
наго, то-есть его субъективную сто-
рону не могу вполнѣ понять, и по-
неволѣ сужу о ней только по себѣ
(то-есть по своей субъективности).
Гегель правъ: существо, дѣйствующее
во многихъ отношеніяхъ совершенно
сходно со мною, обнаруживающее
ясно чувства, страсти и даже мысль,
нѣмо; оно смотритъ на меня, ласкаетъ,
зоветъ, ищетъ меня, проситъ y меня
пищи, и все молча; невольно пред-
ставляется—незнакомымъ съ функціею
Рейлеваго островка и даже съ его при-
сутствіемъ или отсутствіемъ въ мозгѣ
животныхъ, — невольно, говорю,
думается такимъ особамъ, что тутъ
что-то неладно, что животное вѣрно
скрытничаетъ, содержитъ отъ насъ
въ тайнѣ свои мысли, короче—по-
ступаетъ какъ нѣмой карликъ въ вол-
шебныхъ сказкахъ...
Вотъ и Благовѣщеніе, 25-е марта,
a весны нѣтъ, какъ нѣтъ; туманъ,
вѣтеръ не очень сильный, но пе-
рескакивающій съ юга то на во-
стокъ, то на западъ, a тепла не
приноситъ. Ночью все 0° и—3°. Днемъ
отъ + б до + 6°.
1880 г. декабря 22-го.
Я убѣдился, что не могу вести днев-
ника; вотъ прошло полгода и болѣе,
какъ я ничего не могъ или не хотѣлъ
вписывать въ мой дневникъ. Теперь
начну писать не по днямъ, a когда
попало; остается еще много, много не-
высказаннаго—и успѣю ли еще, дожи-
ву ли, чтобы это многое записать? Чи-
тать что записано не стану, a на чемъ
остановился при наступленіи весны—
хорошо не помню. Кажется, на жизне-
описаніи моихъ кошекъ и собакъ и
разсужденіи о томъ, почему привязы-
ваемся къ животнымъ.
Вотъ и теперь я было рѣшился не
заводить снова возлѣ себя ни кошки,
ни собаки, a между тѣмъ какой -то жи-
докъ принесъ весною щенка, не то
лягаваго, не то левретку, и мы, я и
жена, снова привязались;это, вѣро-
ятно, оттого, что нѣтъ въ домѣ ма-
ленькихъ внучатъ, и вмѣсто внучки—
Мимишка, сучка, и спитъ, и ѣстъ, и
гуляетъ съ нами,—и странно, что y
меня пропала боязнь; я прежде страш-
но возставалъ противъ этой привя-
занности къ маленькимъ собачонкамъ,
зная изъ практики о многихъ слу-
чаяхъ водобоязни отъ укушенія пмен-
но маленькими собачками; теперь еще
живо помню, какъ однажды, лѣтъ 30
тому назадъ, при посѣщеніи Обухов-
ской больницы въ С.-Петербургѣ,
д-ръ Майеръ мнѣ показывалъ
больного, одержимаго, по его мнѣнію,
такъ называемою произвольною
водобоязнью (hydrophobia spontanea);
подошедъ къ этому больному, сидѣв-
шему спокойно на кровати, я какъ-то
инстинктивно указалъ пальцемъ на
едва замѣтный y него значекъ на лбу,
и вдругъ вижу, что бѣднякъ страшно
поблѣднѣлъ, скорчился, зарыдалъ и
тутъ-же признался, что нѣсколько
недѣль тому назадъ его оцарапала на
лбу маленькая собачка, съ которою
онъ игралъ. Вскорѣ припадки водо-
боязни усилились, и онъ умеръ.
Странно, говорю, что теперь у меня
прошла эта боязнь маленькихъ со-
бакъ. A основаніемъ привязанности къ
домашнимъ животнымъ, я думаю, слу-
житъ—по крайней мѣрѣ отчасти, за-
мѣченная Гегелемъ мистичность жи-
вотнаго. Когда видишь передъ собою
живое существо, дѣйствующее во мно-
гихъ отношеніяхъ подобно намъ, обна-
руживающее не только чувства насла-
жденія,но и досады и боли, a между
тѣмъ безсловесное какъ будто потому
только, что скрываетъ свои чувства и
мысль,—то невольно подозрѣваешь въ
немъ присутствіе нашего л, какъ то
мистифицированнаго; но особливо
глаза: глаза домашнихъ и плотояд-
ныхъ и травоядныхъ—мистичны; они

115—116

говорятъ безъ словъ; y моей Лядки
виднѣлись даже бѣлки между вѣкъ и
придавали глазамъ какое-то человѣ-
ческое выраженіе,—это, я полагаю,
рѣдкость,—и скрытые вѣками бѣлки
обыкновенно считаются характер-
нымъ признакомъ животныхъ глазъ,
отличающихъ ихъ отъ человѣческихъ.
Я читалъ въ одномъ альманахѣ сра-
вненіе—съ утилитарной, эстетической
и нравственной сторонъ—между ло-
шадью и собакою: и ту, и другую счи-
таютъ лучшими, и можно, пожалуй,
сказать — единственными друзьями
человѣка; но авторъ статьи, нѣмецъ,
отдавалъ преимущество лошади и
укорялъ собаку въ низости и лакей-
ствѣ; она слишкомъ ласкова, ползаетъ,
унижается предъ сильнымъ. Въ этомъ
есть доля правды; когда маленькая
собачка встрѣтится съ большою, злою,
она тотчасъ же пасуетъ, ложится на
спину и складываетъ лапки. a передъ
домашнею маленькою собаченкою,
пользующеюся фаворомъ господъ, я
видѣлъ не разъ, какъ увивались и пол-
зали большія собаки, принадлежав-
шія тѣмъ же господамъ. Но все-таки
лошадь можетъ быть развѣ въ аравій-
скихъ степяхъ такимъ вѣрнымъ дру-
гомъ своего господина, какъ собака;
и ласки, и привязанности собачьи не
y всѣхъ собакъ унизительны; глаза
выражаютъ ясно, чего желаетъ собака:
зоветъ ли гулять, чуетъ гіи чужака,—
все, все въ ней намекаетъ на что-то,
какъ будто взятое y человѣка.
Лѣтъ 30 тому назадъ. я все, что го-
ворю теперь, счелъ бы пустою фразе-
ологіею; и я считалъ всякую жалость
къ страданіямъ собаки при вивисекці-
яхъ, и еще болѣе привязанность къ
животному, одною нелѣпою сантимен-
тальностью. Но время все измѣняетъ,
и я, нѣкогда безъ всякаго состраданія
къ мукамъ (хлороформа тогда еще не
знали) дѣлавшій ежедневно десятки
вивисекцій, теперь не рѣшился бы и
съ хлороформомъ рѣзать собаку изъ
научнаго любопытства; теперь мнѣ
сдѣлалось очень вѣроятнымъ, чему я
прежде не хотѣлъ вѣрить,—что Гал-
леръ16) въ старости хандрилъ и припи-
сывалъ свою хандру множеству сдѣ-
ланныхъ имъ вивисекцій; если не оши-
баюсь, это разсказываетъ Циммер-
манъ 17) въ своей книгѣ «Ueber die
Einsamkeit».
Особливо тяжело мнѣ вспоминать о
тѣхъ вивисекціяхъ и операціяхъ, въ
которыхъ я, по незнанію, неопытно-
сти, легкомыслію или Богъ знаетъ
почему, заставлялъ животныхъ му-
читься понапрасну. Да, самая ѣдкая
хандра есть та, которая наводитъ вос-
поминанія о насиліяхъ, нанесенныхъ
нѣкогда чужому или собственному
чувству. Какъ бы равнодушно мы ни
насиловали чувство другого, никогда
не можемъ быть увѣрены, чтобы это.
насиліе не отразилось рано или поздно
на нашемъ собственномъ чувствѣ.
Когда моя Лядка околѣвала въ стра-
даніяхъ, устремивъ на меня свои гла-
зенки, стоная, и, несмотря на муки,
выражала мнѣ привѣтъ легкими дви-
женіями хвоста,—во мнѣ, съ жалостью
къ любимой собачонкѣ, пробудились
воспоминанія о мученьяхъ, причинен-
ныхъ мною лѣтъ 30 п 40 тому назадъ
цѣлымъ сотнямъ подобныхъ Лядкѣ
животныхъ, и мнѣ стало невыносимо
тяжело на душѣ.
Еще тяжелѣе бываетъ мнѣ, когда
находитъ на меня воспоминаніе объ
оперированномъ, также лѣтъ 40 тому
назадъ, старикѣ; только однажды въ
моей практикѣ я такъ грубо ошибся
при изслѣдованіи больного, что, сдѣ-
лавъ литотомію, не нашелъ камня. Это
случилось именно y робкаго, богобо-
язненнаго старика; раздосадованный
на свою оплошность, я былъ такъ не-
деликатенъ, что измученнаго больного
нѣсколько разъ послалъ къ чорту.
— «Какъ это вы Бога не боитесь»,
—произнесъ онъ томнымъ, умоляю-
щимъ голосомъ,—«и призываете не-
чистаго, злого духа, когда только имя
Господне могло бы облегчить мой стра-
данія!»
Какой урокъ въ этихъ словахъ стра-
дальца!—я ихъ какъ будто и теперь
еще слышу. Какъ бы много пришлось
передѣлывать себя, если бы можно
было спустить съ плечъ полъ-вѣка.
Да, и мнѣ приходится, вспоминая
прошедшее, нерѣдко относиться охая

117—118

къ жизни и повторять слышанное од-
нажды восклицаніе стараго капитана,
страдавшаго непроходимою стрикту-
рою- и свищами мочевого канала ; из-
мученный тщетными позывами на мо-
чу, трясясь и всхлипывая, онъ съ раз-
становкою выкрикивалъ:
— «Охъ, охъ, ты жизнь-матушка!».
(3 января 1881).
Но, наконецъ, пора уяснить себѣ и
другія стороны моего міровоззрѣнія.
Прошло уже полгода съ тѣхъ поръ,
какъ я выяснилъ себѣ только одно изъ
нихъ. Это было прошлою зимою, a лѣ-
томъ я не могу писать. Лѣто старику
приноситъ такое наслажденіе, что и
не думаешь вникать въ себя; зеленыя
поля, цвѣтущія розы, листва, все—въ
свободное отъ практическихъ и мелоч-
ныхъ занятій время—тянетъ къ себѣ,
наружу, и не пускаетъ сосредоточи-
ваться въ себѣ. Ребенкомъ я слыхалъ,
что мой дѣдушка Иванъ Михеичъ зи-
мою тосковалъ и жаловался дѣтямъ:
«отъ-дѣтки, вѣрно Михеичу ужъ зе-
леной травы не топтать». но какъ толь-
ко наступала весна, 100-лѣтній ста-
рикъ снова оживлялся и цѣлые дни
топталъ зеленую траву.
Но я хочу не только уяснить себѣ
со всѣхъ сторонъ мое міровоззрѣніе,—
мнѣ хочется изъ архива моей памяти
вытащить всѣ документы для исторіи
развитія моихъ убѣжденій: какъ они,
послѣ разныхъ метаморфозъ, сложи-
лись й сдѣлались настоящими. Мнѣ
кажется, что теперь, въ .настоящее
время, разныя стороны моего міровоз-
зрѣнія сдѣлались гораздо отчетливѣе
и яснѣе для меня,чѣмъ это было пре-
жде. Можетъ быть. это иллюзія, ми-
ражъ, но почему же прежде, какъ ни
казался я себѣ убѣжденнымъ въ томъ
или другомъ воззрѣніи, я все-таки
не былъ увѣренъ,что останусь навсег-
да при немъ? теперь же. напротивъ,
я вполнѣ увѣренъ, что воззрѣнія мои
на жизнь и міръ останутся такими,
какъ есть, до послѣдняго вздоха. Я
думаю, что, переживъ разные фазисы
моего міровоззрѣнія, я, наконецъ,
убѣдился, что не доживу ни до какого
новаго ихъ метаморфоза. И эта увѣ-
ренность чрезвычайно успокоительна;
чувствуешь 4то-то прочное въ себѣ:
измѣняйся, сколько хочешь,окружаю-
щее меня, я не измѣнюсь! A что если:
и это миражъ? то-есть, если и самая
твердая увѣренность—иллюзія? Если:
окружающее сильнѣе ея?
Но можетъ ли быть, чтобы иллюзія,
возбудившая такую твердую увѣрен-
ность ,какъ мою, не была сильнѣе окру-
жающаго? Это противорѣчило бы
историческимъ фактамъ, доказываю-
щимъ противное. Мало ли что мы счи-
таемъ теперь въ исторіи цѣлыхъ по-
колѣній за галлюцинацію, фанатизмъ
и т. п., a между тѣмъ подъ вліяніемъ
этихъ иллюзій народы жили цѣлые
вѣка, проливали за нихъ потоки кро-
ви и умирали съ ними. Такъ пусть бу-
детъ и съ моею иллюзіею, если она для
другихъ кажется такою, a для меня
останется твердымъ и неизмѣннымъ
убѣжденіемъ до конца жизни.
Начну ab ovo 18).
Мнѣ сказали, что я родился 13-го
ноября 1810 г. Жаль, что самъ не
помню. He помню и того, когда началъ
себя помнить; но помню, что долго
еще вспоминалъ или грезилъ какую-то
огромную звѣзду, чрезвычайно свѣт-
лую. Что это такое было? Дѣтская ли
галлюцинація, слѣдствіе слышанныхъ
въ ребячествѣ длинныхъ разсказовъ
о кометѣ 1812 года19), или оставшееся
въ мозгу впечатлѣніе дѣйствительно
видѣнной мною въ то время, двух-
лѣтнимъ ребенкомъ, кометы 1812 года,
во время нашего бѣгства изъ Москвы
во Владиміръ,—не знаю.
Помню и еще какую-то странную
грезу нити, сначала очень тонкой, по-
томъ все болѣе и болѣе толстѣвшей и
очень свѣтлой; она представлялась не
то во снѣ, не то въ просонкахъ и была
чѣмъ-то тревожнымъ, заставлявшимъ
бояться и плакать: что-то подобное я
слыхалъ потомъ и о грезахъ другихъ
дѣтей. Но воспоминанія моего 6-ти—
8-ми-лѣтняго дѣтства уже гораздо
живѣе.
Мой родительскій домъ,сгорѣвшій
во время нашествія французовъ въ
Москву, потомъ снова выстроенный,
стоялъ въ приходѣ Троицы въ Сыро-

119—120

мятникахъ. О времени моихъ воспо-
минаній, то-есть о возрастѣ, къ кото-
рому относятся первыя мои воспоми-
нанія, я сужу изъ того, что живо
помню еще и теперь бѣличье одѣяльце
моей кровати, любимую мою кошку
Машку, безъ* которой я не могъ за-
снуть, бѣлыя розы, приносившіяся
моей нянькою изъ сосѣдняго сада Яр-
цевой и при моемъ пробужденіи стоя-
вшія уже въ стаканѣ воды возлѣ моей
кровати; мнѣ было тогда навѣрное не
болѣе 7-ми лѣтъ; по крайней мѣрѣ го-
да 4 отдѣляютъ эти воспоминанія
отъ другихъ, уже совершенно ясныхъ,
относящихся къ моему десятилѣтнему
возрасту.
О смерти Наполеона 20) я помню
уже весьма отчетливо тогдашніе раз-
сказы.
Каррикатуры на французовъ, выхо-
дившія въ 1816—1817 годахъ, расхо-
дившіяся тогда по всѣмъ домамъ, я
какъ теперь вижу.
Я знаю отъ моихъ родителей—я на-
учился русской грамотѣ почти само-
учкою, когда мнѣ было 6 лѣтъ, и я
хорошо помню, что учился именно по
каррикатурамъ, изданнымъ въ видѣ
картъ въ алфавитномъ порядкѣ. Пер-
вая буква A представляла глухого
мужика и бѣгущихъ отъ него въ край-
немъ безпорядкѣ французскихъ сол-
датъ съ подписью:
Ась, право глухъ, Мусье, что мучить
старика,
Коль надобно чего, спросите казака.
Буква Б. Наполеонъ, скачущій въ
саняхъ съ Даву и Понятовскимъ на
запяткахъ, съ надписью:
Бѣда, гони скорѣй съ грабителемъ мо-
сковскимъ,
Чтобъ въ сѣти не попасть съ Даву и
Понятовскимъ.
В. Французскіе солдаты разди-
раютъ на части пойманную ворону,
и одинъ изъ нихъ, изнуренный голо-
домъ, держитъ лапку, a другой, ва-
ляясь на землѣ, лижетъ изъ пустого
котла. Надпись:
Ворона какъ вкусна, нельзя ли ножку
дать,
A мнѣ изъ котлика хоть жижи полизать.
Можетъ быть, я живо помню эти
карты и потому, что ихъ видѣлъ по-
томъ, когда мнѣ было болѣе 6-ти лѣтъ;
но то, что помню почти исключительно
три первыя А, Б, В,—показываетъ,
что на память мою онѣ подѣйствовали
всего сильнѣе, когда я учился грамо-
тѣ, то-есть, когда мнѣ было 6 лѣтъ.
Правда, я помню и еще одну изъ этихъ
картъ съ буквою Щ и подписью:
Щастье за Галломъ, уставъ бресть пѣш-
комъ,
Рѣшилось въ станъ русскій скакать съ
казакомъ..
Но это потому, что долго, долго за-
думывался на ней, не умѣя себѣ объ-
яснить, почему какой-то французъ въ
мундирѣ, увозимый въ каретѣ каза-
комъ и притомъ желающій выпры-
гнуть изъ кареты, именуется «щасть-
емъ»? Какое же это счастье для насъ?
думалось мнѣ.
Это ученье грамотѣ по каррикатур-
нымъ картинкамъ врядъ ли одобрится
педагогами. И въ самомъ дѣлѣ, эти
первыя каррикатурныя впечатлѣнія
развили во мнѣ склонность къ насмѣш-
кѣ и свойство подмѣчать въ людяхъ
скорѣе смѣшную и худую сторону,
чѣмъ хорошую. Зато эти каррикатуры
надъ кичливымъ, грознымъ и побѣж-
деннымъ Наполеономъ, вмѣстѣ съ дру-
гими изображеніями его бѣгства и на-
шихъ побѣдъ, развили во мнѣ рано
любовь къ славѣ моего отечества. Въ
дѣтяхъ, какъ я вижу, это первый и са-
мый удобный путь къ развитію на-
стоящей любви къ отечеству.
Такъ было, по крайней мѣрѣ, y меня,
и я отъ 17-ти до 30-ти лѣтъ, окружен-
ный чуждою мнѣ народностью, среди
которой жилъ, учился и училъ, не
потерялъ однако-же нисколько при-
вязанности и любви къ отчизнѣ, a по-
терять въ ту пору было легко: жилось
въ отчизнѣ не очень весело и не такъ
привольно, какъ хотѣлось жить въ 20
лѣтъ. He родись я въ эпоху русской
славы и искренняго народнаго патріо-
тизма, какою были годы моего дѣтства,
едва-ли бы изъ меня не вышелъ космо-
политъ; я такъ думаю потому, что y
меня очень рано развилась, вмѣстѣ съ
глубокимъ сочувствіемъ къ родинѣ,
какая-то непреодолимая брезгли-

121—122

вость къ національному хвастовству,
ухарству и шовинизму.
Начиная съ десяти лѣтъ моей жизни,
я уже помню отчетливо. И дѣтство мое
до 13-ти—14-ти лѣтъ оставило по себѣ
самыя пріятныя воспоминанія.
Отецъ мой служилъ казначеемъ въ
московскомъ провіантскомъ депо; я
какъ теперь вижу- его одѣтымъ, въ тор-
жественные дни,"въ мундиръ съ золо-
тыми петлицами на воротникѣ и об-
шлагахѣ, въ бѣлыхъ штанахъ, боль-
шихъ ботфортахъ съ длинными шпо-
рами; онъ имѣлъ уже маіорскій чинъ,
былъ, какъ я слыхалъ, отличный сче-
товодъ, ѣздилъ въ собственномъ эки-
пажѣ и любилъ, какъ всѣ москвичи;
гостепріимство. У отца было насъ
четырнадцать человѣкъ дѣ-
тей,—шутка сказать!—и изъ четыр-
надцати, во время моего дѣтства,
оставалось налицо шесть: трое сы-
новей и столько же дочерей 21). <Малъ
бѣхъ въ братіи моей и юнѣйшій въ
домѣ отца моего». И изъ насъ шесте-
рыхъ умеръ еще одинъ, не достигнувъ
пятнадцатилѣтняго возраста, — мой
старшій братъ Амосъ.
Кто хочетъ заняться исторіею
развитія своего міровоззрѣнія, тотъ
долженъ воспоминаніями изъ своего
дѣтства разрѣшить нѣсколько весьма
трудныхъ для разрѣшенія вопросовъ.
Во-первыхъ, какъ ему вообще жи-
лось въ то время? Потомъ., какія пре-
имущественно впечатлѣнія оставили
глубокіе слѣды въ его памяти? Какія
занятія и какія забавы нравились
ему всего болѣе? Какимъ наказаніямъ
онъ подвергался, часто ли, и какія
наказанія всего сильнѣе на него
дѣйствовали? Какіе разсказы, книги,
поступки старшихъ и происшествія
его интересовали и волновали? Что бо-
лѣе завлекало его вниманіе: окружаю-
щая его природа или общество людей?
Въ старости всѣ эти воспоминанія
дѣлаются яснѣе; старикъ вспоминаетъ
давно прошедшее какъ-то отчетливѣе,
чѣмъ взрослый и юноша. Но, конечно,
трудно старику рѣшить съ вѣрностью
вопросъ,точно ли давно прошедшее дѣ-
лало и на него такое впечатлѣніе, ка-
кимъ онъ его представляетъ себѣ
теперь?
Роясь въ архивѣ своей памяти на
старости лѣтъ, насъ поражаетъ, преж-
де всего, необъяснимое тождество и
цѣльность нашего л. Мы ясно ощу-
щаемъ, что мы уже не тѣ, чѣмъ мы бы-
ли въ дѣтствѣ, и въ то же время мы не
менѣе ясно ощущаемъ, что наше я«
осталось въ насъ или при насъ съ того
самаго момента, какъ мы начали себя
помнить, до сегодня, и знаемъ навѣр-
ное, что оно же останется и до по-
слѣдняго вздоха, если только не<
умремъ въ безпамятствѣ или въ домѣ.
умалишенныхъ.
Странно, удивительно странно эта
ощущеніе тождества нашего я въ раз-
ныхъ, едва похожихъ одинъ на другой,
портретахъ, съ разными противопо-
ложными чувствами, убѣжденіями н
взглядами на себя, на жизнь, на все
окружающее. Да вѣдь я—это одно
личное мѣстоименіе,—откуда же ему
взяться y ребенка, напримѣръ, не
знающаго грамматики, или y безгра-
мотнаго взрослаго? Смѣшно, не прав-
да ли, нонсенсъ, абсурдъ? Самоощу-
щеніе бытія—и какъ такое оно долж-
но неминуемо въ насъ быть отъ колы-
бели до могилы, a какъ и чѣмъ оно о
себѣ даетъ знать себѣ же самому и
другимъ—личнымъ ли мѣстоименіемъ>
или другимъ какимъ условнымъ зна-
комъ, это ни на іоту не перемѣняетъ
сущности дѣла. Ребячье я даетъ о себѣ
знать и другимъ въ третьемъ лицѣ
личнаго мѣстоименія, поставляя себя,
вѣроятно, внѣ себя, a глухонѣмой отъ.
рожденія, вѣроятно, имѣетъ для себя
другой какой условный знакъ или
ноту.
Дѣтство, какъ я сказалъ. оставила
y меня, до тринадцатилѣтняго возра-
ста, одни пріятныя впечатлѣнія. Уже,
конечно, не можетъ быть, чтобы я до
тринадцати лѣтъ ничего другого не
чувствовалъ, кромѣ пріятностей жизни
—не плакалъ, не болѣлъ; но отчего же
непріятное исчезло изъ памяти, a
осталось одно только общее пріятное
воспоминаніе? Положимъ, старикамъ
всегда прошедшее кажется лучшимъ,
чѣмъ настоящее. Но не всѣ же вспо-

123—124

минаютъ отрадно о своемъ дѣтствѣ,
какъ бы жизнь въ этомъ возрастѣ ни
была для нихъ плохою. Нѣтъ, вспо-
миная обстановку и другія условія,
при которыхъ проходила жизнь въ
моемъ дѣтствѣ, я полагаю, что дѣй-
ствительно ея наслажденія затмили
въ моей памяти всѣ другія мимолет-
ныя непріятности.
Родители любили насъ горячо; отецъ
былъ отличный семьянинъ; я страстно
любилъ мою мать, и теперь еще помню,
какъ я, любуясь ея темнокраснымъ,
цвѣта массака, платьемъ, ея чепцомъ
и двумя локонами, висѣвшими изъ-
подъ чепца, считалъ ее красавицею,
съ жаромъ цѣловалъ ея тонкія руки,
вязавшія для меня чулки; сестры были
гораздо старше меня и относились ко
мнѣ также съ большою любовью; стар-
шій братъ былъ на службѣ, средній,
тремя—четырьмя годами старше меня,
жилъ со мною дружно.
Средства къ жизни были болѣе, чѣмъ
достаточны; отецъ, сверхъ порядоч-
наго по тому времени жалованья, за-
нимался еще веденіемъ частныхъ дѣлъ,
бывъ, какъ кажется, хорошимъ зако-
новѣдомъ. Вновь выстроенный домъ
нашъ y Троицы, въ Сыромятникахъ,
былъ просторный и веселый,съ неболь-
шимъ, но хорошенькимъ садомъ, цвѣт-
никами, дорожками. Отецъ, любитель
живописи и сада, разукрашалъ стѣны
комнатъ и даже печи фресками ка-
кого-то доморощеннаго живописца
Арсенія Алексѣевича, a
€адъ—бесѣдочками и разными садо-
выми играми. Помню еще живо изо-
браженіе лѣта и осени на печкахъ въ
видѣ двухъ дамъ съ разными аттрибу-
тами этихъ двухъ временъ года; помню
изображенія разноцвѣтныхъ птицъ,
летавшихъ по потолкамъ комнатъ, и
турецкихъ палатокъ на стѣнахъ
спальни сестеръ.
Помню и игры въ саду въ кегли,
въ крючки и кольца, цвѣты съ ка-
пельками утренней росы на лепест-
кахъ... живо, живо, какъ будто вижу
ихъ теперь.
Итакъ, жизнь моя ребенкомъ до
тринадцати лѣтъ была весела и при-
вольна, a потому и не могла не
оставить одни пріятныя воспомина-
нія.
Ученье и школа до этого возраста
также не были мнѣ въ тягость. Я уже
сказалъ,какъ я легко и почти играючи
научился читать; послѣ того чтеніе
дѣтскихъ книгъ было для меня ис-
тиннымъ наслажденіемъ; я помню, съ
какимъ восторгомъ я ждалъ подарка
отъ отца книги: «Зрѣлище вселен-
ной» 22), «Золотое зеркало для дѣ-
тей», «Дѣтскій вертоградъ», «Дѣтскій
магнитъ»23), «Пильпаевы24) и Эзоповы
басни», и все съ картинками, чи-
тались и прочитывались по нѣсколько
разъ, и все съ аппетитомъ, какъ лаком-
ства.
Но всего болѣе занимало меня
«Дѣтское чтеніе»25) Карамзина
въ 10 или 12 частяхъ; славная книга,—
чего въ ней не было! и діалоги, и дра-
мы,и сказки,—прелесть! потому пре-
лесть, что это чтеніе меня, семи—
восьмилѣтняго ребенка, прельстило
знакомствомъ съ Альфонсомъ и Да-
линдою или чудесами природы, съ
почтенною г-жею Добролюбовою, съ
старикомъ Яковомъ и его чернымъ
пѣтухомъ, обнаружившимъ воришку
и лгунишку Подшивалова; да такъ
прельстило, что 60 слишкомъ лѣтъ эти
фиктивныя личности не изгладились
изъ памяти. Я не помню подробно-
стей разсказовъ, но что-то общее чрез-
вычайно пріятное и занимательное
осталось отъ нихъ до сихъ поръ въ
моемъ воспоминаніи.
Нѣсколько лѣтъ позже я прочелъ
*Донкихота» въ сокращенномъ перево-
дѣ съ французскаго; помню еще, что
и отецъ читывалъ его намъ; читалъ по-
томъ и неизбѣжнаго «Робинзона»,
и волшебныя сказки; но эффектъ
чтенія всѣхъ этихъ книгъ не можетъ
сравниться съ тѣмъ, которое произ-
вело на меня «Дѣтское чтеніе», и по-
дарокъ его намъ отцомъ въ новый годъ
я считаю самымъ лучшимъ въ моей
жизни.
Такъ нѣкоторыя впечатлѣнія по-
чему-то дѣлаются неизгладимыми и
выдѣляются ярко на фонѣ памяти.
Сколько разъ атомы моего мозга за-
мѣнялись, чрезъ обмѣнъ веществъ,

125—126

новыми, и всякій разъ передавали
этимъ новымъ прежнія впечатлѣнія,
то-есть прежнія свои сотрясенія.
Изъ рисунковъ читанныхъ книгъ
остались y меня въ памяти, кромѣ
каррикатурныхъ фигуръ, по которымъ
я учился азбукѣ, всего болѣе изобра-
женія животныхъ, растеній и раз-
ныхъ національныхъ типовъ изъ «Зрѣ-
лища вселенной», «Дѣтскаго музея» и
Палласова 26) «Путешествія по Рос-
сіи», бережно сохранявшагося y отца
въ двухъ большихъ томахъ въ кожа-
номъ переплетѣ; изъ него всего от-
четливѣе помню Лопаря, Самоѣда и
нагую Чукотскую бабу. Очень рано
попались мнѣ также въ рули отцов-
скій же Курганова «Письмов-
никъ» 27), изъ коего на всю жизнь ос-
тались въ памяти разные смѣшные
анекдоты, остроты и прибаутки; по-
мню и еще одну книгу: «Повѣсти Ко-
цебу», и особливо одну изъ нихъ
«Плащъ и парикъ». Басни Крыло-
ва во время моего перваго дѣтства
не были еще въ ходу; къ намъ прихо-
дилъ какой-то знакомый господинъ,
читавшій ихъ очень хорошо; дѣтей не
заставляли еще заучивать ихъ ех
officio, и я proprio motu выучилъ
наизусть «Квартетъ», мнѣ очень нра-
вившійся,—и особливо съ басомъ Ми-
шенька,—«Демьянову уху», «Триш-
кинъ кафтанъ»; какъ видно, нравились
мнѣ наиболѣе юмористическія.
Изъ другихъ стихотвореній я до-
вольно рано, когда былъ еще лѣтъ де-
вяти, познакомился съ «Людмилою и
Свѣтланою» Жуковскаго, де-
кламировалъ, къ большому удоволь-
ствію домашнихъ слушателей, съ
нѣкотораго рода паѳосомъ и разными
жестами; нѣсколько позже узналъ и
старика съ щетинистой брадой, бле-
стящими глазами; но страшно боялся
встрѣчи съ нимъ въ темной комнатѣ,
и бѣгомъ, зажмуря глаза, проходилъ
чрезъ нее.
Первый романъ, попавшійся мнѣ
въ руки на 12-мъ году моей жизни,
былъ «Фанфанъ и Лолотта» Дюкре-
Дюмениля, и я помню, что не одна фа-
була романа завлекла меня, a образъ
Лолотты. Должно быть, заговорили
рано развившіеся половые инстинкты.
Первый учитель данъ былъ мнѣ на
девятомъ году жизни; до того времени
я былъ самоучка при помощи матери
и . сестеръ, весьма ограниченной,
впрочемъ, по собственому ихъ призна-
нію.
Странно, что я помню довольно ясно
занятія грамотою и чтеніемъ, но со-
всѣмъ не помню, когда и какъ научил-
ся писать.
Къ чести нашей домашней педагогіи
я долженъ сказать, что занятія съ
первымъ моимъ учителемъ начались
съ отечественнаго языка; звуковъ ино-
страннаго языка я почти не слыхалъ до
восьми лѣтъ; какъ въ-просонкахъ
вспоминаю только напѣвъ какой-то
нѣмецкой пѣсни, и мнѣ сказывали
сестры, что одинъ, вхожій въ нашъ
домъ, нѣмецъ иногда бралъ меня на
руки и няньчилъ, припѣвая что-то по
своему.
Появленіе въ домѣ перваго учителя
совпадаетъ у. меня съ воспоминаніемъ
о рожденіи въ Москвѣ нашего нынѣш-
няго государя (Александра Николае-
вича) 28), a это воспоминаніе совпа-
даетъ, въ свою очередь, съ другимъ, a
именно—съ путешествіемъ всей семьи
къ Троицѣ (т.-е. въ Троицко-Сергіев-
скую лавру), во время котораго, при
ночлегѣ въ селѣ Большихъ Мыти-
щахъ,что-то говорилось о кормилицѣ
новорожденнаго.
Судя по этому, нужно думать, что
мои первыя занятія съ учителемъ на-
чались въ 1818 году. Я помню доволь-
но живо молодого, красиваго чело-
вѣка, какъ мнѣ сказывали потомъ—
студента (московскаго университета)
и помню не столько весь его обликъ,
сколько однѣ румяныя щеки и улыбку
на лицѣ. Вѣроятно, этотъ господинъ,
назначенный мнѣ въ учителя, былъ
не семинаристъ. Это я заключаю изъ
того, что онъ очень любилъ накрахма-
ленное бѣлье, a объ этой склонности
я узналъ отъ моей старой няни, не-
рѣдко сѣтовавшей на большой рас-
ходъ крахмала, и, дѣйствительно, его
румяныя щеки представляются мнѣ
и до сихъ поръ не иначе, какъ въ связи
съ туго накрахмаленными, стоячими

127—128

воротничками рубашки. Ho есть
основаніе думать, что семинарское
образованіе не было чуждо моему на-
ставнику: это его склонность къ сочи-
ненію поздравительныхъ рацей; одну
изъ нихъ онъ заставилъ меня выучить
для поздравленія отца съ днемъ Ро-
ждества Христова; первое четверо-
стишіе я еще и теперь помню:
Зарею утренней, румяной,
Лишь только показался
(это, кажется, моя позднѣйшая по-
правка; въ текстѣ было: *разливался*).
Въ одеждѣ солнечной, багряной
Направилъ ангелъ свой полетъ.
Кромѣ воспоминаній о щекахъ,
улыбкѣ, воротничкахъ и этихъ сти-
хахъ моего перваго учителя, мнѣ оста-
лись почему-то памятны и его бѣлые,
съ тоненькими синенькими полосками,
панталоны. Всѣ эти аттрибуты y меня
какъ-то слились въ памяти съ поня-
тіемъ о частяхъ рѣчи, полученнымъ
мною въ первый разъ отъ обладателя
щекъ, улыбки, воротничковъ, панта-
лонъ и сочинителя первой же и едва ли
не единственной произнесенной мною
рацеи. Отъ него же я научился и латин-
ской грамотѣ.
Помню и второго моего учителя,
также студента, но не университетска-
го, а московской медико-хирургической
академіи, низенькаго и невзрачнаго;
при немъ я уже читалъ и переводилъ
что-то изъ латинской хрестоматіи Ко-
шанскаго; отъ этихъ переводовъ уцѣ-
лѣло въ памяти только одно: Univer-.
sum (или univçrsus mundus—хорошо
не помню) distribuitur in duas partes:
coelum efc terram.
Ha урокахъ, мнѣ кажется, онъ за-
нимался со мною болѣе разговорами
и словесными, a не письменными, пе-
реводами, тогда какъ первый учи-
тель заставлялъ меня дѣлать тетрадки
«я писать разборы частей рѣчи. Почему
спрашивается—я помню, по проше-
ствіи 62-хъ лѣтъ, еще довольно ясно
читанное и слышанное, и забылъ, ког-
да выучился писать, и почти все, что
писалъ; забылъ также, когда и какъ
выучился ходить и бѣгать? He значитъ
ли это—пріобрѣтенное въ дѣтствѣ
слухомъ и зрѣніемъ гораздо прочнѣе
запечатлѣлось въ памяти, чѣмъ доста-
вленное ей осязаніемъ? Осязаніе слу-
житъ только повѣрочнымъ чувствомъ
для впечатлѣній, прежде всего всту-
пающихъ въ мозгъ чрезъ два его глав-
ныя и настежь открытыя окна: главъ
и ухо.
Причины, почему отъ впечатлѣній:
дѣтства остается тотъ или другой
отрывокъ, часто ничѣмъ не замѣча-
тельный и вовсе не характерный, такъ
разнообразны, что никто не возьмется:
опредѣлить ихъ. Но сила впечатлѣнія,.
безъ сомнѣнія,зависитъ отъ того—въ
какой степени было напряжено вни-
маніе въ самый моментъ впечатлѣнія:
какъ бы сильнымъ ни казалось впе-
чатлѣніе извнѣ, оно пройдетъ без-
слѣдно для того, кто не обратилъ на
него вниманія. Это—такая банальная
истина, что не стоило бы о ней рас-
пространяться; къ сожалѣнію, однако
же, немногіе родители и педагоги при-
мѣняютъ ее такъ, какъ она этого за-
служиваетъ, и заботятся болѣе о свой-
ствахъ и степени внѣшнихъ впечатлѣ-
ній: это легче и проще; усиливать
стимулъ—думаютъ—достаточно, что-
бы усилить вниманіе ребенка.
Между тѣмъ мы видимъ, что нерѣдко
самыя ничтожныя впечатлѣнія оста-
ются въ памяти на цѣлую жизнь, тогда.
какъ, повидимому, очень сильныя—
исчезаютъ изъ памяти безслѣдно, и
это потому, что мы не умѣли или не
могли сосредоточить на нихъ вниманіе
того, для кого необходимо было это
сдѣлать. По моему, не тотъ хорошій
наставникъ, кто, обладая знаніями,
излагаетъ отчетливо и добросовѣстно
свой предметъ ученику, a тотъ, кто
умѣетъ хорошо обращаться съ вни-
мательностью своихъ учениковъ.
Упражненіе вниманія— вотъ настоя-
щая задача школы и воспитанія. Пре-
подаваніе наше не только ne всегда
сосредоточиваетъ, но, напротивъ, еще
отвлекаетъ и развлекаетъ вниматель-
ность; такъ же дѣйствуетъ и глупое
воспитаніе.
По мѣрѣ того, какъ крѣпнетъ мяг-
кій, студенистый дѣтскій мозгъ, онъ
дѣлается болѣе способнымъ къ удер-
жанію внѣшнихъ впечатлѣній; раз-

Вклейка после с. 127—128

Изд. Пироговскаго т-ва.
Н. И. ПИРОГОВЪ.
Съ фогографіи, относящейся къ концу 1810-хъ годовъ. Оригиналъ въ музеѣ
Пирогова.

129—130

витіе внимательности, вѣроятно, соот-
вѣтствуетъ, въ извѣстной степени,
развитію, способности въ мозговой
ткани къ удержанію впечатлѣній: но,
несмотря на это, способность внимать
остается все-таки чѣмъ-то отдѣльнымъ
отъ способности удерживать впеча-
тлѣнія. Память и внимательность не
идутъ рука объ руку. Несмотря на всѣ
усилія мнемонистики, мы немногимъ
можемъ содѣйствовать къ развитію
памяти, тогда какъ въ рукахъ умнаго
воспитателя есть много средствъ къ
развитію внимательности ребенка.
Правда, эти средства все-таки не бо-
лѣе какъ внѣшнія; но, распорядив-
шись искусно, мы можемъ съ ними
проникнуть и внутрь. Наглядность
въ соединеніи съ словомъ—вотъ эти
средства, разумѣя подъ именемъ
наглядности все, дѣйствую-
щее на внѣшнія чувства. Другихъ
средствъ нѣтъ и быть не можетъ. Ис-
кусство состоитъ въ гармоническомъ
сочетаніи обоихъ и правильномъ
взглядѣ на индивидуальность дитяти.
Вещь не легкая; и такъ какъ это не
легко, и для большинства невозможно,
то главную роль въ нашемъ воспитаніи
и играетъ жизнь, a не воспитатели и не
школа. Горе намъ отъ глупыхъ и не-
умѣлыхъ воспитателей, но еще горшее
горе отъ одностороннихъ, вбившихъ
себѣ въ голову, что на одной только
наглядности или только на словѣ
можно основать все школьное воспи-
таніе.
Наглядность, имѣя главною цѣлью
воздѣйствіе на внѣшнія чувства, мо-
жетъ оставить внимательность ребен-
ка къ своимъ болѣе глубокимъ внут-
треннимъ ощущеніямъ и движеніямъ
нетронутою или малоразвитою. Слово,
проникая также извнѣ, дѣйствуетъ
своими членораздѣльными звуками на
самую главную, самую существенную
способность человѣка—пѣть по этимъ
врожденнымъ нотамъ, то-есть мы-
слить. Конечно, молча никто не бу-
детъ учить и наглядностью;
но внимательность ребенка, при од-
номъ наглядномъ ученіи, обратится
исключительно на внѣшніе предметы,
смыслъ и значеніе которыхъ для него
легче постигнуть, чѣмъ смыслъ сло-
ва; мышленіе его дѣлается болѣе,
такъ сказать, объективнымъ, связан-
нымъ съ представленіями формы пред-
метовъ, a не съ внутреннимъ ихъ зна-
ченіемъ и смысломъ. *
Внѣшнія чувства наши очеловѣчи-
ваются при помощи опыта и мышленія.
Но логика чувствъ своебразна; она
основана на какомъ-то механизмѣ,
дѣйствующемъ при сознаніи нами бы-
тія, но не дающемъ о себѣ знать этому
сознанію. Поэтому логика нашихъ
чувствъ не нуждается въ словесномъ
и основанномъ на членораздѣльныхъ
знакахъ мышленіи; тѣмъ не менѣе
развитіе ея совпадаетъ съ развитіемъ
этого мышленія.
Въ то время, какъ ребенокъ дѣ-
лается словеснымъ животнымъ, и дѣ-
ятельность его внѣшнихъ чувствъ дѣ-
лается отчетливѣе для него и для дру-
гихъ, съ этимъ вмѣстѣ усиливается и
внимательность. Итакъ, самовоспи-
таніе ребенка основано на наглядно-
сти,то-есть на упражненіи внѣшнихъ
чувствъ. Воспитателямъ же прихо-
дится только продолжать и напра-
влять это самовоспитаніе, и главное—
не упускать ничего, на первыхъ же
порахъ, для развитія внимательно-
сти ребенка, не давая ей ни разсѣ-
иваться слишкомъ скоро, ни сосредо-
точиваться односторонне. Но какъ
только сознательное и словесное мы-
шленіе ребенка дастъ о себѣ знать
воспитателю, онъ обязанъ какъ можно
скорѣе воспользоваться этимъ да-
ромъ и употребить его въ дѣло; да,
въ дѣло, a не на бездѣлье.
Должно помнить, что даръ слова
есть единственное и неоцѣненное
средство проникать внутрь, гораздо
глубже, чѣмъ посредствомъ однихъ
внѣшнихъ чувствъ. Не для дости-
женія этой цѣли необходимо воспита-
телю орудовать даромъ слова такъ,
чтобы онъ употреблялся имъ не для
одного только осмысленія, пріобрѣ-
таемаго наглядностью матеріала, a
также и для воздѣйствія на другія>
болѣе глубокія, влеченія души, скры-
вающіяся подъ наплывомъ внѣшнихъ
ощущеній. И съ этой стороны необ-

131—132

ходимо развитіе внимательности, но,
конечно, болѣе осторожное и посте-
пенное. Что развитіе дара слова,
чрезъ обученіе грамотѣ, можетъ на-
чаться, безъ всякаго вреда для ре-
бенка, очень рано и въ уровень съ
нагляднымъ ученіемъ, доказатель-
ствомъ тому служатъ многіе примѣры.
Я научился грамотѣ, играючи, когда
мнѣ было шесть лѣтъ; мой младшій
сынъ выучился по складнымъ буквамъ,
безъ всякой другой помощи, шести-
лѣтнимъ ребенкомъ. Быстро и легко
достигнутый успѣхъ объясняется,я
думаю, тѣмъ, что внимательность Ha-
ina была случайно обращена на пред-
меты, сразу заинтересовавшіе нашу
дѣтскую индивидуальность, a къ этимъ
предметамъ очень кстати были при-
норовлены азбучные знаки.
Меня, то-есть мой индивидуальный
складъ, и мою только что развивав-
шуюся индивидуальнаго склада ду-
шу заинтересовали каррикатурныя
изображенія прогнанныхъ изъ Мо-
сквы французовъ, о которыхъ раз-
сказы я безпрестанно слышалъ. Эти
занятные для меня разсказы, въ свя-
зи съ дѣтскою склонностью къ юмо-
ру, обратили мою внимательность и
на загадочные знаки азбуки, стояв-
шіе во главѣ каррикатуръ. Звуки
словъ, начинавшихся этими знаками,
были знакомые уху: A—Ась, Б —
Бѣда, В — Ворона, и дѣло пошло
скоро на ладъ.
Шестилѣтняго моего с$ша, болѣе
склоннаго къ отвлеченію, вѣроятно,
заинтересовали мистическія (для него)
фигуры большихъ литеръ складной
азбуки: и ихъ таинственная (для него)
связь съ представляемыми ими зву-
ками. Вѣрно, безсознательно инте-
ресна была для внимательности ребен-
ка фигура, скрывавшая въ себѣ звукъ.
Безъ сомнѣнія, индивидуальность
играетъ тутъ главную роль. Всегда
найдется средство задѣть ту ея струн-
ку, сотрясеніе которой могло бы раз-
будить внимательность, a занявъ ее,
можно будетъ приноровить и обученіе
грамотѣ, и дѣйствіе слова къ обратив-
шему на себя внимательность пред-
мету.
He одна наглядность, — и слово
интересуетъ дѣтей; какъ слово, и
раннее обученіе грамо-
тѣ я считаю необходимымъ дѣломъ
для культурнаго общества. Евреи,
какъ древній, много испытавшій на-
родъ, знаютъ это по опыту; пятилѣт-
нихъ дѣтей они сажаютъ за грамоту,
да еще за какую,—не чета нашей,
усваиваемой теперь по звуковому и
другимъ новѣйшимъ способамъ. Ев-
рей употребляетъ грамоту именно для
воздѣйствія на затаенныя, еще не-
развитыя (религіозныя) стремленія
души къ высшему началу. Этимъ дер-
жится еврейство, и его способъ обу-
ченія дѣтей, несмотря на его отста-
лость и грубость пріемовъ, имѣ-
етъ важное значеніе въ жизни.
Наблюдавъ развитіе дѣтей въ ев-
рейскихъ школахъ, я не замѣтилъ,
чтобы ихъ способъ обученія много пре-
пятствовалъ дѣйствію нагляд-
ности; за исключеніемъ нѣкото-
рыхъ индивидуальностей, склонныхъ
чрезъ мѣру къ отвлеченіямъ и рели-
гіозному фанатизму, большая часть
еврейскихъ дѣтей легко пріобрѣтаетъ
все то, что дается нагляднымъ обу-
ченіемъ; но религіозное настроеніе,
сообщенное раннимъ воздѣйствіемъ
слова, ихъ не оставляетъ на цѣлую
жизнь, и несмотря на ихъ семитическіе
инстинкты и внѣшній, тяготѣющій на
нихъ, гнетъ.
Но если еврейскій меламедъ, съ его
незатѣйливыми средствами, такъ
умѣетъ сосредоточивать вниматель-
ность пяти-шестилѣтнихъ ребятъ на
изученіи мертваго для насъ языка, то,
значитъ, искусство это нетрудное.
Почему же оно y насъ не процвѣ-
таетъ, a если и прогрессируетъ, то че-
репашьимъ ходомъ?
f He говоря уже о томъ давнемъ вре-
мени, когда я самъ учился,—не болѣе
какъ двадцать лѣтъ назадъ, я, бывъ
попечителемъ двухъ учебныхъ окру-
говъ, ужасался, видѣвъ, какъ мало
знакомы были учителя и весь оффиці-
альный персоналъ нашихъ школъ съ
этою главною отраслію въ педагогіи.
Въ это замѣчательное время наши пе-
дагоги вспомнили о Песталоцци

133—134

и Дистервегѣ и возлагали
большія надежды на наглядное
обученіе, думая найти въ наглядности
талисманъ для культуры дѣтской вни-
мательности. И я самъ не былъ свобо-
денъ отъ этого увлеченія. Но опытъ
не оправдалъ розовыхъ надеждъ.
Теперь я убѣдился, что ни на-
глядность, ни слово, сами
посебѣ,безъ умѣнія съ ними обра-
щаться какъ надо и безъ другихъ усло-
вій, ничего путнаго не сдѣлаютъ.
Я убѣдился еще въ томъ,—и это глав-
ное,—что односторонность въ куль-
турѣ внимательности y народа, какъ
нашъ, еще недавно выступившаго на
поприще образованія, никуда не го-
дится.
Одностороннему меламеду это дѣло
удается, несмотря на грубѣйшіе пріе-
мы, потому что y евреевъ, какъ y наро-
да древняго, естъ традиція образова-
нія, да къ тому же еще грамота и рели-
гія въ понятіи еврея—неразлучны.
Западные народы могутъ также быть
односторонними въ образованіи, и
опять потому же, что имѣютъ преданія
и традиціи. У насъ же ихъ нѣтъ, и мы
живемъ и начинаемъ учиться во время,
вовсе неблагопріятное для дѣйствія и
силы традицій.
Вся жизнь моя сложилась бы дру-
гимъ образомъ, если бы при моемъ
воспитаніи сумѣли развить и хорошо
направить мою внимательность. Недо-
статка въ этой способности y меня не
было; была, и не въ малой степени, и
разносторонность ума, но и то, и дру-
гое были такъ мало культивированы,
что я легко дѣлался односторонни-
комъ, не умѣя обращаться съ моею
внимательностью и направлять ее какъ
слѣдуетъ.
Вообще, мнѣ кажется, на эту замѣ-
чательную психическую способность
мало обращаютъ вниманія. Можно об-
ладать прекрасно устроенными отъ
природы органами чувствъ; эти органы
могутъ быть очень чуткими къ приня-
тію впечатлѣній, могутъ отлично удер-
живать впечатлѣнія, a потому и от-
лично содѣйствовать внимательности;
но если она сама будетъ неразвита и
заглушена безпорядочнымъ и, выра-
жаясь по-нѣмецки, тумультуарнымъ
наплывомъ впечатлѣній, въ дѣтскомъ
возрастѣ, то ничего путнаго не вый-
детъ,—развѣ самъ Богъ поможетъ,
наконецъ, человѣку, уже болѣе или
менѣе взрослому, углубиться въ себя
и понять, чего ему недостаетъ для
самовоспитанія.
Съ матеріальной точки зрѣнія,
внимательность есть особое
состояніе напряженія тѣхъ элемен-
товъ мозга, которыми воспринима-
ются приносимыя органами чувствъ
впечатлѣнія. Въ самый моментъ дѣй-
ствія это напряженіе не можетъ не
быть одностороннимъ; но культурою
(упражненіемъ) его можно сдѣлать
менѣе одностороннимъ.
Такъ, астрономъ, во время наблю-
денія за прохожденіемъ звѣздъ, мо-
жетъ сосредоточить свою вниматель-
ность на впечатлѣнія зрительныя и
слуховыя въ одно и то же время, смо-
тря въ телескопъ и прислушиваясь
къ колебаніямъ маятника. Но, сверхъ
этой чувственной внимательности,
есть еще и другая, какъ кажется, от-
личная отъ первой: внимательность
къ болѣе глубокимъ психическимъ
процессамъ; внимательность къ соб-
ственному своему л, то-есть,къ своей
мысли, волѣ, влеченіямъ и т. п. Куль-
тура этой способности ведетъ къ тому,
что наше л, слѣдя за самимъ собою,
дѣлаетъ изъ себя и для себя же нѣчто
внѣшнее, объективное.
Кто хочетъ помочь ребенку сдѣлать-
ся человѣкомъ, тотъ не долженъ упу-
скать изъ виду эти два направленія
внимательности; но въ этомъ дѣлѣ
представляется воспитателю необык-
новенная трудность; при культурѣ
внимательности необходимо умѣнье
индивидуализировать. Слишкомъ ско-
рое и неосторожное развитіе, напри-
мѣръ, внутренней (такъ назову ее)
внимательности y нѣкоторыхъ отъ при-
роды и безъ того склонныхъ къ от-
влеченію (т.-е. къ внутренней, психи-
ческой жизни) дѣтей сдѣлаетъ изъ
нихъ легко непрактичныхъ самоѣдовъ.
Непомѣрное развитіе чувствен-
ной внимательности, при
хорошемъ природномъ устройствѣ

135—136

чувствъ, сдѣлаетъ ихъ легко грубыми
сенсуалистами и поклонниками чув-
ственной красоты.
Чѣмъ ранѣе начнетъ развиваться
внимательность, тѣмъ лучше для куль-
турнаго человѣка. На первое время
достаточно, если мы останемся благо-
разумными наблюдателями этого раз-
витія и не будемъ надоѣдать натурѣ
нашими выдумками.
Довольно раннее обученіе грамотѣ
при пособіи наглядности я
считаю самымъ надежнымъ средствомъ
къ правильному развитію вниматель-
ности. При этомъ способѣ нельзя опа-
саться односторонняго развитія; при
немъ участвуютъ къ возбужденію вни-
мательности и глазъ, и ухо, и осяза-
ніе, и самое слово. Только впечатлѣ-
нія, пріобрѣтенныя этимъ путемъ въ
раннемъ дѣтствѣ, и остаются въ насъ
цѣльными и связными; красною нитью
тянутся они чрезъ всю жизнь.
Что, въ самомъ дѣлѣ,связнаго оста-
лось въ архивѣ моей памяти отъ ше-
сти-восьмилѣтняго возраста? Грамота,
которой я учился по картинкамъ, и
самыя картинки (каррикатуры); читая
теперь какую-нибудь книгу, мнѣ сто-
итъ только х:отъ немножко отвлечься
въ прошедшее, и «А—Ась, право глухъ
Мусье», сейчасъ вынырнетъ откуда-то,
какъ изъ омута. Всѣ прочія воспоми-
нанія моего дѣтства въ этомъ возрастѣ
(6—8 лѣтъ) или туманны и призрачны,
или же отрывочны и сомнительны.
Я различаю, однако же, довольно
отчетливо мои самыя раннія воспоми-
нанія отъ другихъ позднѣйшихъ (на-
примѣръ, изъ 13-лѣтняго возраста).
Я не сомнѣваюсь ,напримѣръ, что удер-
жавшееся весьма ясно представленіе
моей матери еще моложавою женщи-
ною въ красномъ массака цвѣта
платьѣ, въ чепцѣ съ двумя темнорусы-
ми буклями на лбу, осталось y меня въ
памяти отъ восьмилѣтняго возраста.
Моя мать, какъ я слышалъ отъ нея,
вышла замужъ 15 лѣтъ, имѣла 14 дѣ-
тей; я былъ предпослѣднимъ (послѣд-
ній ребенокъ умеръ вскорѣ послѣ ро-
жденія); слѣдовательно, ей не могло
быть болѣе 36 лѣтъ, когда мнѣ было 8;
потомъ же, когда я ходилъ въ школу
12-лѣтнимъ мальчикомъ, я уже ее по-
мню не такою; утрата двухъ взрос-
лыхъ дѣтей и невзгоды жизни, стряс-
шіяся надъ нею въ теченіе этого вре-
мени, сильно измѣнили ея наруж-
ность; она постарѣла, и образъ ея
сливается уже въ моей памяти съ дру-
гимъ, позднѣйшимъ, такъ что теперь
мать моя представляется мнѣ въ двухъ,
совершенно различныхъ одинъ отъ
другого, видахъ; то—какъ моложавая,
смотрящая на меня съ любовью, жен-
щина, въ темно-красномъ капотѣ,
чепцѣ и букляхъ; то—какъ старушка
съ сморщеннымъ лицомъ, согнутымъ
туловищемъ и туманнымъ взглядомъ,
почти такая же, какою она была въ
послѣднее время своей жизни, три-
дцать лѣтъ тому назадъ, хотя я навѣр-
ное знаю, что между этими двумя ви-
дами остался y меня въ памяти еще и
третій, несходный ни съ однимъ изъ
нихъ, но такъ туманный и блѣдный,
что я не могу его облечь въ ясное
представленіе.
Образы другихъ близкихъ мнѣ лицъ
сохранились въ памяти' только по од-
нимъ позднѣйшимъ представленіямъ.
Образъ отца остался въ памяти та-
кимъ, какъ я его помню, бывъ уже
студентомъ (17-ти лѣтъ), незадолго до
его смерти. Мою старую няньку и ста-
рую служанку я помню также только
въ томъ видѣ, въ какомъ онѣ мнѣ
представлялись, когда я былъ уже
взрослый (отъ 25 до 30 лѣтъ).
Отрывочныхъ п очень раннихъ вос-
поминаній (изъ шести-восьмилѣтняго
возраста), весьма отчетливо еще со-
хранившихся въ архивѣ 70-лѣтней мо-
ей памяти, я насчитываю не болѣе ce-
ми или восьми. Предметы ихъ ничего
не имѣютъ общаго между собою: толь-
ко бѣлыя розы въ стаканѣ воды, бѣ-
личье одѣяло п сѣрая кошка Машка
связаны въ моемъ представленіи, и
это, безъ сомнѣнія, потому, что я ихъ
всегда видалъ вмѣстѣ,.возлѣ меня, от-
крывъ глаза при пробужденіи отъ сна.
По всѣмъ соображеніямъ, ни розы,
ни одѣяло, ни сѣрая Машка не были
при мнѣ, когда мнѣ, еще маленькому
(не болѣе десяти лѣтъ), мальчику, нянь-
ка напоминала о нихъ, какъ о чемъ-то

137—138

давно прошедшемъ: «a помнишь-ли (и
эти слова я также живо помню) твою
Машку,которую ты такъ бережно за-
кутывалъ твоимъ бѣличьимъ одѣя-
ломъ, когда ложился спать?»
Помню еще отцовскую саблю въ
мѣдныхъ ножнахъ, дѣдушкинъ рыже-
ватый парикъ, длинный колодезный
насосъ, упавшій при вставливаніи въ
садовый колодезь и разбившій окно въ
комнатѣ, гдѣ я сидѣлъ, и, наконецъ,
бѣлые стоячіе воротнички и пантало-
ны моего перваго учителя. Есть и еще
одно воспоминаніе, относящееся при-
близительно къ тому же времени; это
появленіе въ домѣ крѣпостной семьи,
состоявшей изъ мужа, жены и груд-
ного ребенка. Памятна именно но-
вость появленія, то-есть памятно со-
знаніе, что прежде ихъ не было, a тутъ
они откуда-то явились, и явился отку-
да-то кривой Иванъ, смотрѣвшій од-
нимъ только блестящимъ глазомъ, a
другой былъ бѣлый какъ мѣлъ.
Всѣ другія, не менѣе ясныя, воспо-
минанія остались, вѣрно, отъ позд-
нѣйшаго времени.
Я оставался вмѣстѣ съ семьею въ
томъ домѣ, размалеванныя стѣны ко-
тораго, фасадъ и садикъ помню еще
такъ живо, до 14-лѣтняго возраста, и
потому самыя раннія воспоминанія о
немъ сливаются съ поздними.Но сабля,
парикъ, воротнички и панталоны—
одни уже не были на виду и спрятаны
въ старый хламъ, другіе выбыли вмѣ-
стѣ съ ихъ обладателемъ, жившимъ y
насъ, какъ я слышалъ, не болѣе одного
года.
Что же заставило именно эти отры-
вочныя, но ясныя представленія ос-
таться такъ долго въ памяти? Почему
они не стушевались въ хламѣ другихъ
впечатлѣній, безпрестанно дѣйство-
вавшихъ на мой дѣтскій мозгъ? Во-
просъ, конечно, неразрѣшимый. При-
дется перенестись въ себя чрезъ про-
пасть времени. За такой сальто-морта-
лэ можно, пожалуй, считать старика
выжившимъ изъ ума. Но что за бѣда,
если и провалишься въ безднѣ самого
себя!
Нѣкоторыя впечатлѣнія ранняго
дѣтства остаются на цѣлую жизнь,
очевидно, отъ сильныхъ сотрясеній
всего дѣтскаго организма, a также
чрезъ частые разсказы о выдающихся
случаяхъ въ обыденной жизни.
Вломившаяся въ окно комнаты, въ
которой я сидѣлъ, огромная бадья ко-
лодезнаго насоса не могла не навести
на меня страхъ и ужасъ—и вотъ, въ
памяти осталось навсегда предста-
вленіе торчащей чрезъ разломанное
окно балки, потрясшей своимъ появле-
ніемъ въ комнатѣ съ трескомъ и сту-
комъ не только внѣшнія чувства, но и
все мое тѣло.
Такъ и во многихъ другихъ воспо-
минаніяхъ давнопрошедшаго- повто-
ренные о нихъ разсказы, безъ сомнѣ-
нія, много содѣйствуютъ къ удержа-
нію его въ памяти, чѣмъ оно само по
себѣ. Впечатлѣнія, повторявшіяся
неоднократно и въ извѣстные моменты
жизни, какъ, напримѣръ,впечатлѣнія,
произведенныя на меня бѣлыми роза-
ми, при пробужденіи отъ сна, и бѣлы-
ми воротничками съ розовыми щеками
учителя во время первыхъ моихъ уро-
ковъ, также не могли не остаться въ
памяти долѣе другихъ. Разсказы, вол-
нующіе дѣтскія страсти, наводящіе
ужасъ и т. п., такъ сильно дѣйству-
ютъ на воображеніе ребенка, что слы-
шанное впослѣдствіи представляется
ему видѣннымъ; это понятно, потому
что подтверждается примѣрами и изъ
жизни взрослаго человѣка; но гораздо
интереснѣе и поучительнѣе наблюде-
ніе, доказывающее, что и одно воз-
бужденіе разсказомъ дѣтской внима-
тельности приводитъ къ тому же ре-
зультату.
Это дѣлаетъ мощь слова на-
гляднымъ и убѣждаетъ, что слово
можетъ еще замѣнить наглядность, но
одна наглядность никогда не замѣнитъ
слова. .Наглядное, одно, само по себѣ,
безъ помощи слова, хотя и можетъ глу-
боко врѣзаться въ память ребенка, но
всегда останется чѣмъ-то отрывочнымъ
и несвязнымъ, тогда какъ впечатлѣніе,
произведенное словомъ, будетъ болѣе
цѣльное и связное.
Я говорилъ уже объ отцовской
саблѣ и дѣдушкиномъ парикѣ. Оба эти
предмета оставались y меня въ памяти

139—140

слишкомъ шестьдесятъ лѣтъ потому
только, что съ ними связаны два раз-
сказа.
Разсматривая мѣдныя ножны, я вни-
мательно слушалъ трогательное для
меня повѣствованіе моей няньки о
томъ, какъ отецъ, во время нашего бѣг-
ства изъ Москвы въ 1812-мъ году,
спасъ этою саблею крестьянку, везшую
молоко; на нее напалъ какой-то буй-
ный ратникъ (ополченный) и грабилъ
уже ее, когда отецъ мой, замѣтивъ это,
выскочилъ изъ повозки, пригрозилъ
саблею и прогналъ грабителя; въ знакъ
благодарности за спасеніе онъ полу-
чилъ кружку молока. Сабля была тя-
жела, и я только смотрѣлъ на нее, a
не надѣвалъ. Но рыжеватый дѣдуш-
кинъ парикъ я надѣвалъ на себя, слу-
шая разсказы о томъ, какъ дѣдушка,
Иванъ Михеевичъ, вхоДя въ церковь,
всегда снималъ свой парикъ и, обна-
жая свою плѣшивую, какъ кулакъ, го-
лову, приводилъ въ соблазнъ «пред-
стоящихъ (по выраженію мѣстнаго
священника, упрекавшаго дѣдушку
за это) людей въ храмѣ Божіемъ».
He слышь я этихъ разсказовъ—вѣрно
и сабля, и парикъ давно исчезли бы
изъ памяти. И кривой, бѣлый какъ
мѣлъ, глазъ крѣпостного Ивана также
изгладился бы непремѣнно изъ моей
памяти,—мало ли такихъ кривыхъ я
видѣлъ на свѣтѣ,—если бы не явился
къ намъ въ домъ однажды какой-то
шарлатанъ изъ Сибири, наговорившій
Ивану о чудесахъ своего искусства;
онъ началъ приставать съ мольбами
къ матушкѣ о дозволеніи возвратить
ему глазъ; шарлатанъ, любопытные
разсказы котораго объ ѣздѣ на соба-
кахъ въ Якутскѣ я также припоминаю,
началъ впускать въ бѣлый глазъ ка-
кіе-то бѣлые порошки; глазъ раскрас-
нѣлся, шарлатана прогнали, a Иванъ
остался, по-прежнему, кривымъ, да
вдобавокъ еще и осмѣяннымъ. Я
былъ зрителемъ, но гораздо болѣе
слушателемъ этой драмы.
Слышанное въ раннемъ дѣтствѣ, то-
есть слово, такъ сильно дѣйствуетъ,
что впечатлѣнія, производимыя имъ
на воображеніе и память ребенка,
легко превращаются въ наглядные
образы. Изъ однихъ разсказовъ о мо-
емъ дѣдушкѣ, умершемъ, когда мнѣ
было не болѣе 4-хъ лѣтъ, составился
въ моемъ воображеніи весьма опредѣ-
ленный образъ высокаго, сухощаваго
старика въ парикѣ; парикъ былъ тутъ
только, такъ сказать, прибавочнымъ
нагляднымъ представленіемъ, допол-
нявшимъ слышанное и препятство-
вавшимъ мнѣ воображать дѣдушку
плѣшивымъ, какимъ онъ былъ по
разсказамъ; чертъ лица въ вообра-
жаемомъ образѣ не было видно, но
представленіе высокаго старика въ
парикѣ было такъ ясно, что еще и до
сихъ поръ осталось во мнѣ смутное
убѣжденіе, какъ будто бы нѣкогда я
видалъ его живымъ.
Сильное дѣйствіе на насъ часто слы-
шанныхъ устныхъ разсказовъ всѣмъ
такъ знакомо, что мы легко объясня-
емъ себѣ образованіе призрачныхъ
фантомовъ, составляющихся въ на-
шемъ воображеніи изъ слышаннаго на-
ми неоднократно, и по тому только од-
ному, или же по другой причинѣ, об-
ратившаго на себя наше вниманіе;
но труднѣе гораздо объяснить, почему
однажды только слышанное или ви-
дѣнное нами можетъ залечь надолго
и даже навсегда въ нашей памяти. •
Такъ, я до сихъ поръ живо помню
видѣнное мною только одинъ разъ въ
ризницѣ Троицкой лавры самородное
изображеніе креста съ стоящею предъ
нимъ на колѣняхъ фигурою; я былъ
тогда восьмилѣтнимъ ребенкомъ, и
какъ теперь вижу бѣлый, прозрач-
ный/выпуклый камень съ этимъ изо-
браженіемъ; предо мною, какъ будто
на яву, стоитъ монахъ и поднятою
рукою держитъ камень противъ свѣ-
та. Я положительно знаю, что никогда
въ другой разъ не былъ въ ризницѣ
лавры.
Помню также живо до сихъ поръ
однажды слышанное отъ какого-то
мальчика, — правда, то были зна-
комыя мнѣ слова псалма: «всякое
дыханіе да хвалитъ Господа»; я
ихъ слыхалъ и читалъ въ псалтирѣ
не разъ; но почему же я помню всю
обстановку, при которой они были
слышаны мною?

141—142

Мнѣ было тоже не болѣе (скорѣе
менѣе) восьми лѣтъ, когда я, гуляя
съ нянькою на берегу Яузы, услы-
шалъ визгъ собаки; приблизившись,
мы увидѣли двухъ мальчишекъ; изъ
нихъ одинъ топилъ собаку, другой
его удерживалъ, громко .заявляя:
«всякое дыханіе да хвалитъ Госпо-
да!» Нянька моя похвалила его за
это, и мы пошли далѣе.
Безъ сомнѣнія, очень рано явля-
ются въ насъ, конечно, при извѣст-
ной внѣшней обстановкѣ, психиче-
скія настроенія, дѣлающія насъ чрез-
вычайно воспріимчивыми къ нѣко-
торымъ впечатлѣніямъ; подѣйство-
вавшее на насъ въ моментъ такого
настроенія, повидимому, и незначи-
тельное, и даже не разъ уже испытан-
ное нами, впечатлѣніе остается на-
всегда въ памяти и всегда, при удоб-
номъ случаѣ, напоминаетъ намъ о
своемъ существованіи. До сихъ поръ
я припоминаю и восклицаніе маль-
чика, и прогулку за Яузою, какъ
скоро слышу слова псалма: «всякое
дыханіе да хвалитъ Господа». Смотря
на крестъ, припоминаю нерѣдко и
видѣнное мною изображеніе въ лаврѣ.
Мораль: педагогу необходимо зна-
комство съ этимъ замѣчательнымъ пси-
хическимъ процессомъ, но примѣне-
ніе его на практикѣ невозможно:
не педагогъ управляетъ жизнью,
a жизнь имъ.
Кому изъ культурныхъ людей не
приходилось мыслить о людскомъ вос-
питаніи? Кто изъ моралистовъ не же-
лалъ бы перевоспитать человѣческое
общество? Всѣ мыслители, я думаю,
пришли къ тому заключенію, что вос-
питаніе нужно начать съ колыбели,
если желаемъ коренного переворота
нравовъ, влеченій и убѣжденій обще-
ства.
Про самого себя, конечно, никто
не можетъ рѣшить, съ какой поры
проявились въ немъ разныя склон-
ности и влеченія; но кто слѣдилъ за
развитіемъ хотя нѣсколькихъ осо-
бей отъ перваго ихъ появленія на
свѣтъ до возмужалости, тотъ вѣрно
убѣдился, что будущая нравственная
сторона человѣка рано, чрезвычай-
но рано, едва-ли не съ пеленокъ,
обнаруживается въ ребенкѣ; къ со-
жалѣнію, поздно, слишкомъ поздно,
узнаемъ мы будущее значеніе того,
что мы давно замѣчали.
И на моихъ собственныхъ дѣтяхъ,
и на нѣкоторыхъ другихъ лицахъ,
знакомыхъ мнѣ съ дѣтства, я рано
видѣлъ не мало намековъ о будущихъ
ихъ нравахъ и склонностяхъ; но те-
перь только, когда, вмѣсто трехъ
четырехъ-лѣтнихъ дѣтей, я вижу предъ
собою тридцатилѣтнихъ мужчинъ и
женщинъ, только теперь я увѣряюсь
изъ опыта, какъ вѣрны и ясны были
эти намеки. Поумнѣвъ заднимъ умомъ,
я вижу теперь, что не только о нра-
вахъ, но и о будущихъ міровоззрѣ-
ніяхъ всѣхъ этихъ лицъ я могъ бы
уже имѣть довольно ясное понятіе
еще за двадцать пять лѣтъ, если-бы
умѣлъ прочесть мани,факелъ,
фаресъ въ ихъ дѣтскихъ поступ-
кахъ.
Что и сколько мы приносимъ съ
собою на свѣтъ и что и сколько по-
томъ получаемъ отъ него, этого мы
никогда не узнаемъ, a потому и увѣ-
ренность — воспитаніемъ нашимъ
дать ребенку все то, что мы желаемъ
дать — я считаю однимъ самооболь-
щеніемъ.
Яне отвергаю, что Песталоц-
ци, Фребель и другіе передовые
педагоги и фанатики своего дѣла
дали хорошее воспитаніе своимъ пи-
томцамъ; но не вѣрю, чтобы искус-
ственные способы и систематическое
ихъ примѣненіе, предложенные эти-
ми педагогами, произвели благотвор-
ное дѣйствіе на массы людей и
на все общество.
Главная сила искусственнаго, стро-
го-систематическаго воспитанія, есть
болѣе отрицательная; какъ
бы рано оно ни начиналось, дѣйствуя
однообразно и односторонне на раз-
личнѣйшія индивидуальности, оно мо-
жетъ многое, конечно, и худое уничто-
жить; но развить что-либо въ нрав-
ственномъ отношеніи можетъ оно толь-
ко извнѣ. Конечно,и это одно можно
назвать положительнымъ результа-
томъ, но такимъ, который годенъ толь-

143—144

ко для какой-либо односторонней,
то-есть отрицательной для другихъ
сторонъ, цѣли.
A разныхъ сторонъ нашего нрав-
ственнаго бытія немало; заставить,
напримѣръ, 4—5 дѣтей,по Фребелю,
играть въ опредѣленный часъ такъ, въ
другой часъ иначе, осмыслять каждую
его игру и забаву, — не значитъ ли
дѣйствовать отрицательно, и система-
тически отрицательно, на свободу та-
кихъ его дѣйствій, которыя, по суще-
ству и цѣли, требуютъ наибольшей
свободы? Я, по крайней мѣрѣ, не
жалѣю, что жилъ ребенкомъ въ то
время, когда еще неизвѣстны были
Фребелевы сады. Но, конечно, обще-
ства, приготовляющія себя къ
соціальному перерожденію, не могутъ
не увлекаться воспитаніемъ, обѣща-
ющимъ сдѣлать изъ людей манеке-
новъ свободы.
Главная немощь духа есть, имен-
но, односторонность его стремленій
на пути прогресса.
Вездѣ, начиная отъ моды и до-
ходя до фанатизма, мы испыты-
ваемъ вліяніе этой немощи.
Но если намъ не суждено узнать
всестороннюю истину и всестороннее
добро, то мы должны, по крайней
мѣрѣ, не слишкомъ довѣрять нашему
всегда одностороннему прогрессу.
Особливо же осторожно надо отно-
ситься къ практическимъ примѣне-
ніямъ добытыхъ имъ истинъ.
Надо помнить, что излюбленное
передовыми умами, a за ними и цѣ-
лымъ обществомъ, направленіе
истины всегда временно и, отживъ
свой срокъ,уступаетъ мѣсто другому,
нерѣдко совершенно противополож-
ному.
Реакція и въ политикѣ, и въ на-
укѣ,и въ искусствѣ—вездѣ необходи-
мое зло и неизбѣжное слѣдствіе не-
мощи духа.
Я прожилъ только семьдесятъ лѣтъ,
— въ исторіи человѣческаго прогрес-
са это одинъ мигъ, — a сколько я
уже пережилъ системъ въ медицинѣ
и дѣлѣ воспитанія! Каждое изъ этихъ
проявленій односторонности ума и
фантазіи, каждое примѣнялось по
нѣскольку лѣтъ на дѣлѣ, волновало
умы современниковъ и сходило по-
томъ съ своего пьедестала, уступая
его другому, не менѣе односторонне-
му. Теперь, при появленіи новой си-
стемы, я могъ бы сказать то же, что
отвѣтилъ одинъ старый чиновникъ По-
дольской губерніи на вопросъ новаго
губернатора:
— Сколько лѣтъ служите?
— Честь имѣлъ пережить уже двад-
цать начальниковъ губерніи, ваше
превосходительство !
О медицинѣ скажу послѣ; a въ
дѣлѣ воспитанія я засталъ еще круп-
ные остатки средневѣковой школы,
видалъ въ прусскихъ регулятивахъ
и временный ея рецидивъ; былъ зна-
комъ и съ остатками ланкастерской 29)
(еще существовавшей при мнѣ въ
одесскомъ округѣ); присутствовалъ
при возобновленіи нагляднаго уче-
нія Песталоцци; былъ современ-
никомъ «Ясной Поляны» 30), псев-
доклассицизма и псевдореализма (на-
стоящими я ихъ не называю потому,
что они вступали въ школы съ зад-
нею мыслью).
Все было и сплыло.
Но не вездѣ и не всегда старые
чиновники переживаютъ двадцать гу-
бернаторовъ; но не вездѣ и не всегда
обстоятельства благопріятствуютъ ча-
стымъ смѣнамъ принциповъ, системъ
и лицъ, a главное — не вездѣ и не
всегда одностороннее влеченіе ума
и фантазіи скоро смѣняется другимъ;
оно, какъ мы видимъ, можетъ длиться
цѣлые вѣка, пока на смѣну его явится
другое. Мы, русскіе, по крайней мѣрѣ,
счастливы тѣмъ, что односторонности
нашего и чужого ума y насъ, какъ
губернаторы въ Подольской губерніи,
недолго (относительно) начальству-
ютъ. Мы — не евреи и не западные
народы: y насъ нѣтъ традицій
воспитанія. Мы всѣ учились «поне-
многу, чему-нибудь и какъ-нибудь».
Подожду, однако же, говорить о
школѣ, — я еще не въ школѣ, и пре-
жде чѣмъ попаду туда, посмотрю, что
дало мнѣ домашнее воспитаніе въ
возрастѣ отъ восьми до двѣнадцати
лѣтъ, воспоминанія о которыхъ оста-

145—146

лись въ моей памяти уже болѣе отчет-
ливыми и связными.
Судя по нимъ, я былъ живой и
разбитной мальчикъ, но, должно быть,
не очень большой шалунъ; не помню,
по крайней мѣрѣ, за собой никакой
крупной шалости и никакого крупна-
го наказанія за шалости. Вообще, я
ни дома, ни въ школѣ не былъ ни
разу сѣченъ; помню только три на-
казанія отъ матери: пощечину (од-
нажды) за пощечину; я ударилъ въ
щеку какого-то мальчика, a матушка,
бывшая свидѣтельницею самоуправ-
ства, расправилась точно такъ же са-
ма со мною. Я нахожу это весьма
логичнымъ и педагогичнымъ; хотя
эта расправа и не излѣчила меня отъ
самоуправства радикально, но нерѣд-
ко удерживала поднятую уже руку,
припоминая мнѣ во время, что и на
меня можетъ подняться болѣе силь-
ная рука.
Два другія наказанія дѣлались,
сколько помню, не за шалости, a
за капризъ; помню, какъ однажды
горько и безутѣшно рыдалъ,выведен-
ный въ переднюю съ запретомъ вхо-
дить въ другія комнаты; но самое не-
пріятное впечатлѣніе осталось y меня
отъ удара рукою матери, попавшаго
мнѣ нечаянно прямо подъ ложечку;
съ разбѣгу я вскочилъ неожиданно въ
комнату, гдѣ матушка была чѣмъ-то
занята съ сестрами; сгоряча она вско-
чила, и я прямо животомъ ударился
объ ея размахнутую руку. Я, какъ
теперь, помню, что мнѣ захватило
духъ, и я повалился на полъ. Скверно
было то, что y меня послѣ этого не-
чаяннаго удара оставалась долго на
душѣ какая-то злоба на мать.
Игры, забавы и занятія въ этомъ
возрастѣ должны быть уже весьма вну-
шительны для зоркаго наблюдателя;
на нихъ можно основать немало-вѣ-
роятную прогностику.
Изъ моихъ домашнихъ занятій (до
школы) мнѣ кажется, я не отдавалъ
преимущества ни одному, кромѣ чте-
нія; считать не особенно любилъ, но
четыремъ правиламъ ариѳметики на-
учился еще до школы; любилъ также
собирать и сушить цвѣты, разсматри-
вать изображенія животныхъ и расте-
ній и картинки историческаго содер-
жанія, особливо изъ войны 1812-го
года, бывшія тогда въ большомъ хо-
ду. Латинская и французская грам-
матики не возбуждали моего сочув-
ствія; но разборъ частей рѣчи изъ
русской грамматики былъ для меня
очень занимателенъ, и я помню, что
просиживалъ надъ нимъ охотно цѣлые
часы. Личность учителей играла тутъ
главную роль; учителя русскаго язы-
ка я и до сихъ поръ еще вспоминаю,
хотя только по воротничкамъ, пан-
талонамъ и рацеѣ; но изъ двухъ дру-
гихъ, занимавшихся со мною латынью
и французскою грамотою, одного со-
всѣмъ забыЛъ, a другой мелькаетъ въ
памяти,какъ тѣнь какого-то малень-
каго человѣчка.
Вообще, въ домашнемъ воспитаніи
до двѣнадцати лѣтъ, я занимался
только тѣмъ, что само по себѣ было
для меня занимательно, a культу-
рою моей внимательности никто и не
думалъ заниматься,—и это я считаю
главнымъ пробѣломъ моего перво-
начальнаго воспитанія, тѣмъ болѣе,
что и потомъ, въ школѣ и уни-
верситетѣ, никто, не исключая и
меня самого, на развитіе этой способ-
ности не обращалъ ни малѣйшаго
вниманія. Слѣдствіемъ этого про-
бѣла было, какъ я испыталъ впослѣд-
ствіи, то, что я, отъ природы любозна-
тельный и склонный къ труду, во
многомъ остался невѣждою и не прі-
обрѣлъ, когда могъ, тѣхъ знаній, ко-
торыя мнѣ впослѣдствіи были крайне
необходимы.
Отъ недостатка въ культурѣ вни-
мательности, она потомъ слишкомъ
сосредоточилась, и я едва не сдѣлал-
ся одностороннимъ по принципу.
Но объ этомъ послѣ, когда буду
говорить о моей юности.
Замѣчательно, однако же, что я
очень долго не замѣчалъ слѣдствій
этого пробѣла, пока, наконецъ, до-
думался до сути. Знай я это прежде,
то и при воспитаніи моихъ дѣтей по-
старался бы болѣе о развитіи этой
основной способности человѣческаго

147—148

знанія, болѣе, чѣмъ всѣ другія, под-
дающейся нашей культурѣ.
Изъ моихъ дѣтскихъ игръ и забавъ
памятны мнѣ очень двѣ главныя;
одна изъ нихъ была моею любимою
въ школѣ, съ моими сверстниками,
безъ участія которыхъ она не могла
бы и быть, — это игра въ войну;
какъ видно, я былъ храбръ, потому
что помню рукоплесканія и похвалы
старшихъ учениковъ за мою удаль.
Но другая игра весьма замѣча-
тельна для меня тѣмъ, что она какъ
будто приподнимала мнѣ завѣсу бу-
дущаго. Это была странная для ребен-
ка забава и называлась домашними
игрою въ лекаря. Происхожденіе ея
и исторія ея развитія такія.
Старшій братъ мой лежалъ боль-
ной ревматизмомъ; болѣзнь долго не
уступала леченію, и уже нѣсколько
докторовъ поступали на смѣну одинъ
другому, когда призванъ былъ на
помощь Ефремъ Осиповичъ
Мухинъ31), въ то время едва-ли
не лучшій практикъ въ Москвѣ.
Я помню еще, Съ какимъ благого-
вѣніемъ приготовлялись всѣ домаш-
ніе къ его пріему; конечно, я, какъ
юркій мальчикъ, бѣгалъ въ ожиданіи
взадъ и впередъ; наконецъ, подъѣха-
ла къ крыльцу карета четвернею,
ливрейный лакей открылъ дверцы, и
какъ теперь вижу высокаго, сѣдовла-
саго господина, съ сильно выдавшим-
ся подбородкомъ, выходящаго изъ
кареты.
Вѣроятно, вся эта внѣшняя обста-
новка, приготовленіе, ожиданіе, ка-
рета четвернею, ливрея лакея, ве-
личественный видъ знаменитой лично-
сти — сильно импонировали вообра-
женію ребенка; но не настолько,
чтобы тотчасъ же возбудить во мнѣ
подражаніе, какъ обыкновенно это
бываетъ съ дѣтьми: я сталъ играть въ
лекаря потомъ, когда присмо-
трѣлся къ дѣйствіямъ доктора при
постели больного и когда результатъ
леченія былъ блестящій.
Такъ, по крайней мѣрѣ, я объясняю
себѣ начало игры, послѣ глубокаго,
еще памятнаго и теперь, впечатлѣнія,
произведеннаго на все семейство бы-
стрымъ успѣхомъ леченія. Послѣ того
какъ, несмотря на всѣ усилія пяти-
шести врачей, болѣзнь все болѣе и
болѣе ожесточалась, и я ежедневно
слышалъ стоны и вопли изъ комнаты
больного,—не прошло и нѣсколькихъ
дней Мухинскаго леченія, a больной
уже началъ поправляться. Вѣрно,
тогда всѣ мои домашніе, пораженные
какъ будто волшебствомъ, много тол-
ковали о чудодѣйствіи Мухина; я
заключаю это изъ того, что до сихъ
поръ сохранились y меня въ памяти
разсказы о подробностяхъ леченія.
Говорили: «Какъ только посмотрѣлъ
Ефремъ Осиповичъ больного, сейчасъ
обратился къ матушкѣ:
— «Пошлите сейчасъ же, судары-
ня, — сказалъ онъ, — въ москатель-
ную лавку за сассапарельнымъ кор-
немъ,да велите выбрать такой, что-
бы давалъ пыль при разломѣ: сварить
его надо также умѣючи въ закрытомъ
и на-глухо замазанномъ тѣстомъ горш-
кѣ; парить его надо долго; велите так-
же тотчасъ приготовить сѣрную ван-
ну»,—и такъ далѣе.
Конечно, такой разсказъ, съ ва-
ріаціями, я долженъ былъ слышать
неоднократно, a потому долженъ былъ
и хорошо его запомнить.
Словомъ, впечатлѣніе, неоднократ-
но повторенное и доставленное мнѣ
и глазами, и ушами, было такъ глу-
боко, что я, послѣ счастливаго изле-
ченія брата, попросилъ однажды ко-
го-то изъ домашнихъ лечь въ кровать,
a самъ, принявъ видъ и осанку докто-
ра, важно подошелъ къ мнимо-боль-
ному, пощупалъ пульсъ, посмотрѣлъ
на языкъ, далъ какой-то совѣтъ, вѣ-
роятно, также о приготовленіи де-
кокта, распрощался и вышелъ пре-
важно изъ комнаты.
Это я отчасти самъ помню, отчасти
же знаю по разсказамъ, но весьма
отчетливо уже припоминаю весьма
часто повторявшуюся впослѣдствіи
игру въ лекаря; къ повторенію по-
буждали меня, вѣроятно, вниматель-
ность и удовольствіе зрителей; подъ
вліяніемъ такого стимула, я усовер-
шенствовался и началъ уже разыгры-
ватъ роль доктора, посадивъ и поло-

149—150

живъ нѣсколько особъ, между про-
чими и кошку, переодѣтую въ даму;
переходя отъ одного мнимо-больного
къ другому, я садился за столъ,
писалъ рецепты и толковалъ, какъ
принимать лекарства. He знаю, по-
лучилъ ли бы я такую охоту играть
въ лекаря, если бы, вмѣсто весьма
быстраго выздоровленія, братъ мой
умеръ. Но счастливый успѣхъ, со-
провождаемый эффектною обстанов-
кою, возбудилъ въ ребенкѣ глубокое
уваженіе къ искусству, и я, съ этимъ
уваженіемъ именно къ искусству, на-
чалъ впослѣдствіи уважать и науку.
Игра моя въ лекаря не была дѣт-
скимъ паясничаньемъ и шутовствомъ.
Въ ней выражалось подражаніе ува-
жаемому, и только какъ подражаніе
она была забавна, да и то для дру-
гихъ, a для меня болѣе занимательна.
He знаю, почему бы, въ самомъ
дѣлѣ, уваженіе и возбуждаемый имъ
интересъ, привязанность и любовь къ
уважаемому предмету не могли быть
мотивомъ дѣтскихъ игръ, когда на
немъ основаны игры взрослыхъ. Чему,
какъ не этому мотиву, обязаны сво-
имъ происхожденіемъ представленія
въ лицахъ изъ жизни Спасителя y
католиковъ, сцены изъ библейской
исторіи на театрѣ прошедшихъ вѣ-
ковъ, и теперь еще разыгрываемыя
евреями въ праздникъ Аммана?
Какъ бы то ни было, но игра въ ле-
каря такъ полюбилась мнѣ, что я
не могъ съ нею разстаться и вступивъ
(правда, еще ребенкомъ) въ универ-
ситетъ.
Увидѣвъ случайно, въ первый же
годъ моего пребыванія въ универси-
тетѣ, камнесѣченіе въ клиникѣ, я
на святкахъ y однихъ знакомыхъ
вздумалъ потѣшить присутствующихъ
молодыхъ людей демонстраціею на
одномъ изъ нихъ видѣнной мною не-
давно операціи; я досталъ гдѣ-то
бычачій пузырь, положилъ въ него
кусокъ мѣла, привязалъ пузырь ме-
жду ногъ, въ промежности одного
смиренника между гостями, пригла-
силъ его лечь на столъ, раздвинувъ
бедра, и, вооруженный ножемъ и
какимъ-то еще — не помню — до-
машнимъ инструментомъ, вырѣзалъ,
къ общему удовольствію, кусокъ мѣ-
ла съ соблюденіемъ Цельзова 32): tuto,
cito et jucunde.
Я вступилъ въ школу одиннадца-
ти—двѣнадцати лѣтъ, зная хорошо
только читать, писать, считать по-
4-мъ первымъ правиламъ ариѳмети-
ки и кое-что переводитъ изъ латин-
ской и французской хрестоматій; но
я былъ бойкій, нелѣнивый и любив-
шій ученье мальчикъ.
Родители, и именно мать моя, имѣ-
ли, судя по нынѣшнему, болѣе чѣмъ
странное понятіе о цѣляхъ образо-
ванія. Мать считала его необходимымъ
въ высшей степени для сыновей и
вреднымъ для дочерей. Мальчики,
по ея мнѣнію, должны бы быть обра-
зованнѣе своихъ родителей, a дѣвоч-
ки не должны были, по образованію,
стоять выше своей матери; впослѣд-
ствіи она горько раскаивалась въ
своемъ заблужденіи. Отдавая такое
предпочтеніе мальчикамъ ,родители не
пожалѣли своихъ, въ то время уже
довольно ограниченныхъ, средствъ
для обученія насъ двоихъ (меня и
брата Амоса) въ частныхъ школахъ.
Меня отдали въ частный пансіонъ
Кряжева33), помѣщавшійся не-
далеко отъ насъ, въ томъ же приходѣ
въ знакомомъ мнѣ уже давно, по на-
ружности, большомъ деревянномъ до-
мѣ съ садомъ.
Какъ странна выдержка дѣтскихъ
впечатлѣній! Въ эту минуту, когда
я вспоминаю о пансіонѣ Кряжева,
неудержимо приходитъ на память и
сосѣдній домикъ дьякона, и алеба-
стровая урна съ воткнутымъ въ нее
цвѣткомъ на окнѣ мезонина, и дья-
конъ Александръ Алекс. Велич-
кинъ за обѣднею, на амвонѣ, въ
башмакахъ и черныхъ шелковыхъ чул-
кахъ. Онъ идетъ мимо меня съ кади-
ломъ и щиплетъ меня мимоходомъ за
щеку, a его племянникъ, студентъ-
медикъ Божановъ, выставля-
етъ на окнѣ, къ великому соблазну
молельщиковъ, возлѣ урны черепъ—
и киваетъ имъ, заставляя браниться
и креститься проходящихъ въ цер-
ковь и изъ церкви людей; вслѣдъ за

151—152

этимъ тотчасъ же припоминается и
старый, страдавшій пляскою св. Вит-
та, священникъ Троицы въ Сыромят-
никахъ; онъ едва стоитъ, безпре-
станно вздрагиваетъ, что-то мычитъ
про себя, a все служитъ и служитъ.
Почему и для чего уцѣлѣли всѣ
эти впечатлѣнія, да такъ, что воспо-
минаніе объ одномъ неминуемо вле-
четъ за собою и цѣлый рядъ другихъ?
Отчего многое другое, несравненно
болѣе значительное по содержанію
и слѣдствіямъ, безвозвратно исчез-
ло изъ хлама никому ненужныхъ,
пошлыхъ впечатлѣній дѣтства?
Но вотъ я представляюсь Василію
Степановичу Кряжеву; предо
мною стоитъ, какъ теперь вижу, не-
большой, но плотный господинъ съ
краснымъ, какъ піонъ, лицомъ; во-
лоса съ просѣдью; на большомъ, уса-
женномъ угрями, носѣ серебряныя
очки; изъ-подъ нихъ смотрятъ на ме-
ня блестящіе,. умные, добрые, пре-
красные глаза, и я люблю вмѣстѣ съ
ними и это багровое, какъ піонъ, лицо,
и бѣлыя руки,задававшія не разъ пали
моимъ рукамъ; слышу симпатич-
ный, но пронзительный и сотрясающій
дѣтскія сердца голосъ; и, слыша этотъ
грозный нѣкогда голосъ, вижу себя,
какъ на-яву, прыгающимъ по клас-
сному столу, подъ аплодисменты си-
дящихъ по обѣимъ сторонамъ стола
зрителей: это ученики, соскучившіе-
ся ждать учителя; вижу — дверь раз-
верзается, очки, красное лицо; не-
сутся по классу приводящіе въ ужасъ
звуки; я проваливаюсь чрезъ столъ,
и затѣмъ уже ничего не помню: —
пали линейкою и стояніе на колѣняхъ
безъ обѣда сливаются въ памяти съ
подобными же наказаніями за дру-
гіе проступки.
Да, В. С. Кряжевъ, какъ я те-
перь понимаю, былъ замѣчательный
педагогъ въ свое время; энергическій,
но гуманный; онъ сѣкъ, и то только
два раза въ годъ, не болѣе двухъ, уже
извѣстныхъ намъ, другимъ ученикамъ,
своею склонностью къ этого рода на-
казаніямъ; когда эти два искателя
сильныхъ ощущеній вызывались изъ
класса наверхъ къ Василію Степано-
вичу, мы знали уже, въ чемъ дѣло,
и, ухмыляясь или же скорчивъ серь-
езную мину, посматривали другъ на
друга.
Пали линейкою по ладонямъ, впро-
чемъ, въ умѣренныхъ пріемахъ, стоя-
ніе на колѣняхъ, оставленіе безъ од-
ного кушанья, рѣдко безъ всего обѣ-
да, и, наконецъ, арестъ въ классной
комнатѣ во время прогулокъ и игръ
въ саду, — вотъ всѣ наказанія, ко-
торымъ мы подвергались, и я не пом-
ню ни разу, чтобы мы роптали на
несправедливость или жестокость.
В. С. Кряжеву было уже за
пятьдесятъ; женатъ былъ на нѣмкѣ
такихъ же лѣтъ и бездѣтенъ. Жена его
Анна Ивановна, съ важною физіоно-
міею, также въ серебряныхъ очкахъ,
какъ и самъ Кряжевъ, памятна мнѣ
по двумъ впечатлѣніямъ, сдѣлан-
нымъ на меня: во-первыхъ, ея дебе-
лыми и выставленными для лобыза-
нія руками; къ нимъ прикладывались
всѣ мы ежедневно послѣ обѣда; a
во-вторыхъ — добродушною ласкою,
расточавшеюся этою почтенною да-
мою всѣмъ оставленнымъ безъ про-
гулки или безъ обѣда ученикамъ.
Анна Ивановна Кряжева счи-
тала себя неразлучною съ пансіономъ
особою. Шли ли мы за обѣдъ, или въ
церковь — Анна Ивановна была
всегда тутъ-какъ-тутъ, вмѣстѣ съ му-
жемъ или одна.
Я былъ полупансіонеръ и обѣдалъ
въ пансіонѣ. Училище наше, вѣрно,
пользовалось порядочною репутаці-
ею въ Москвѣ; въ немъ учились дѣти
значительныхъ дворянскихъ фами-
лій и богатыхъ купцовъ. Я засталъ
Мельниковыхъ (братьевъ быв-
шаго министра путей сообщенія),
Ключарева, князя Волкон-
скаго. Обликъ всѣхъ ихъ сохра-
нился ясно въ моей памяти, можетъ
быть, потому, что Мельниковы
(изъ нихъ одинъ уже не учился, a
только жилъ въ пансіонѣ) отличались
отъ меня лѣтами, — они уже были
юноши лѣтъ шестнадцати-семнадца-
ти, — занятіями и искусствомъ тан-
цовать матлотъ; Ключаревъ —
близорукостью и искусствомъ рисо-

153—154

вать головки; a Волконскій —
пажескимъ мундиромъ, въ который,
онъ облекался въ торжественные дни,
и весьма интимнымъ знакомствомъ съ
незнакомыми мнѣ вовсе розгами; не
проходило мѣсяца, въ который бы
онъ не призывался Васильемъ Сте-
пановичемъ наверхъ для экзекуціи.
Наши учителя, сколько я могу су-
дить теперь, были всѣ очень порядоч-
ные люди, и за исключеніемъ священ-
ника и учителя рисованія, какого-то
Евграфа Степановича, — и порядоч-
ные педагоги. Самъ Кряжевъ умѣлъ
такъ учить, что нѣкоторые его уроки
мнѣ и теперь еще памятны. Какъ
будто слышу еще его декламацію изъ
Лафонтэна:
Triomphez, belle rose, vous montez
seule les caresses de Zéphyr.
Знанія новыхъ языковъ Василья
Степановича были для насъ предме-
томъ удивленія; онъ издалъ* учебни-
ки французскаго, нѣмецкаго, англій-
скаго и едва ли еще не итальянскаго
языковъ; самъ преподавалъ намъ эти
языки, и я въ теченіе года, благодаря
его урокамъ, могъ уже довольно сво-
бодно читать, то-есть читать и пони-
мать неизбѣжнаго «Телемака» и дру-
гія дѣтскія книги. Ученье нѣмецкому
языку шло какъ-то вяло; но все-таки
я узналъ его настолько, что кое-какъ,
съ грѣхомъ пополамъ и съ помощью
лексикона, могъ добраться иногда
до смысла и въ нѣмецкой книжкѣ. И
вдругъ, при такомъ слабѣйшемъ зна-
комствѣ съ языкомъ, Богъ знаетъ какъ
и почему, заучилась и осталась съ
тѣхъ поръ въ памяти одна строфа изъ
Шиллера *):
So willst du treulos von mir scheiden,
etc. *
Странное дѣло! Я Шиллера читалъ
въ первый разъ въ Дерптѣ въ 1830-хъ
годахъ; въ московскомъ университетѣ
я не читалъ ни одной нѣмецкой книги,
и когда поѣхалъ въ Дерптъ, то съ
трудомъ могъ прочесть безошибочно
нѣсколько строкъ, a между тѣмъ на-
вѣрное знаю и помню, что, пріѣхавъ
въ Дерптъ, я зналъ наизусть семь,
*) Первая строка извѣстнаго стихо-
творенія Шиллера ,,Die Ideale'4 Ред.
восемь этихъ стиховъ изъ Шиллера.
Откуда взялась такая выскочка въ
памяти?
Учителя исторіи, географіи и ма-
тематики, братья Терехины, были
вѣрно не худые педагоги, если и то
немногое, что я узналъ отъ нихъ
въ два года, не совсѣмъ еще вышло
изъ памяти, несмотря на то, что цѣ-
лый десятокъ лѣтъ послѣ выхода изъ
училища я не бралъ въ руки ни одной
исторической и математической кни-
ги; a то, что я потомъ узналъ само-
учкою, рѣзко могу еще и теперь от-
личить въ моей памяти отъ моего
школьнаго запаса; помню еще раз-
сказы Терохина объ Аннибалѣ, Сци-
піонѣ, о причинахъ второй пуни-
ческой войны; до императоровъ я
въ пансіонѣ не дошелъ, и познако-
мился съ ними гораздо позже.
Изъ уроковъ математики Тере-
хина осталось, правда, еще менѣе
въ моемъ запасѣ; но это потому, что
въ школѣ я былъ лучшимъ учени-
комъ исторіи и русской словесности,
a не математики. Между тѣмъ, едва
ли y меня нѣтъ математической жил-
ки; но она, мнѣ кажется, развивалась
медленно, съ лѣтами, и когда мнѣ за-
хотѣлось, и даже очень, знать мате-
матику — было уже поздно.
Основываясь на собственномъ опы-
тѣ и на многихъ другихъ примѣрахъ,
я считаю математику такою наукою,
склонность и способность къ которой
не всегда, какъ полагаютъ многіе,
развивается въ раннихъ лѣтахъ; ея
изученіе требуетъ особаго рода вни-
мательности, слишкомъ раз-
сѣянной y способныхъ дѣтей, и чѣмъ
живѣе способный ребенокъ, чѣмъ бо-
лѣе предметовъ,препятствующихъ со-
средоточенію его внимательности,тѣмъ
легче можно ошибиться въ діагнозѣ,
не узнавъ во-время и его способно-
сти къ математикѣ. Между тѣмъ,
развить во-время y способнаго ре-
бенка математическую жилку — важ-
ное дѣло, сильно' вліяющее на бу-
дущность.
Сколько я помню, мнѣ особливо
не нравился урокъ алгебры. И можно
ли возбудить внимательность ребен-

155—156

ка отвлеченнымъ предметомъ, не
объяснивъ его значенія и нагляднаго
примѣненія, да еще въ наукѣ, не до-
пускающей воздѣйствія на внима-
тельность словомъ? Если бы меня не
учили въ одно и то же время и извле-
ченію кубическихъ корней, и алгебрѣ,
и геометріи, a заняли бы мое вниманіе
постепенно однимъ предметомъ за дру-
гимъ, то я убѣжденъ, что изъ меня
вышелъ-бы не плохой математикъ-,
каковъ я есмь.
Геометрію я любилъ, но, усталый
отъ непонятной алгебры, пропускалъ
многое безъ вниманія и на урокѣ
геометріи; a то, что слушалъ со вни-
маніемъ, удержалъ въ памяти и до
сихъ поръ, и на вступительномъ экза-
менѣ въ московскій университетъ по-
лучилъ даже отъ Чумакова34),
профессора математики, похвалу за
то, что безъ доски, чертя рукою по
воздуху, объяснялъ свойства парал-
лельныхъ линій и Пиѳагоровыхъ шта-
новъ.
Въ ученьи географіи былъ въ то
время огромный пробѣлъ, сильно
тормозившій распространеніе знаній
о землѣ въ учащемся поколѣніи. Тор-
мозъ этотъ существовалъ еще и чрезъ
тридцать лѣтъ послѣ того, какъ я
вышелъ изъ школы.
Физическая географія, самая
инструктивная и основная, какъ зна-
ніе, была въ полномъ пренебреженіи
со стороны учебнаго вѣдомства. Въ
то время, когда еще читались и были
въ ходу такія книги, какъ «Разру-
шеніе Коперниковой системы» (издан-
ное въ Москвѣ священникомъ Со-
кольскимъ), въ школѣ мы полу-
чали какія-то отрывочныя понятія
о земномъ шарѣ, и никто изъ воспи-
тателей не обращалъ нашего вниманія
на сводъ неба.
Я ни разу не помню, чтобы кто-
нибудь въ лунную и звѣздную ночь
указалъ намъ на небесный сводъ;
самый земной шаръ, хотя и изобра-
женный на классномъ глобусѣ,
былъ для насъ скорѣе чѣмъ-то отвле-
ченнымъ, нежели нагляднымъ. О нѣ-
мыхъ картахъ, планетахъ и. т. п..
не было и помину.
Нельзя себѣ представить, съ ка-
кимъ живымъ любопытствомъ я, чрезъ
двадцать-пять лѣтъ послѣ моего вы-
хода изъ школы, въ первый разъ въ
жизни, разсмотрѣлъ нѣмыя карты
частей свѣта, и какъ новы показались
мнѣ представленія земли отъ взгля-
да. брошеннаго на эти карты.
И долго еще и послѣ того, пригод-
нѣйшая для развитія дѣтскаго сообра-
женія и внимательности наука была
еще въ непонятномъ пренебреженіи
и забытьи.
Что, казалось бы, всего проще,
естественнѣе и дѣльнѣе, какъ не обра-
щеніе перваго же вниманія ребенка
на обитаемую имъ мѣстность, на
кругозоръ, небесный сводъ, на то
именно, что подъ нимъ, вокругъ его
и надъ нимъ; на настоящее, a не
на прошедшее; между тѣмъ именно
географія позже всѣхъ другихъ на-
укъ сдѣлалась воспитательною. Это
не даромъ, — есть причина. Какая?
Начать съ того, что географія,
въ современномъ ея видѣ, наука отно-
сительно новая, a способы ея изуче-
нія почти новорожденные, тогда какъ
другіе предметы дѣтскаго и школь-
наго образованія стары, и, за исклю-
ченіемъ немногихъ, ровесники евро-
пейской цивилизаціи.
Сверхъ того, математическая сто-
рона географіи требуетъ нѣкотораго
умѣнья оріентироваться и предста-
влять себѣ отношенія различныхъ
величинъ и разстояній; a въ раннемъ
дѣтствѣ, если и можно y ребенка раз-
вить эти способности, то не иначе,
какъ черезъ-чуръ сосредоточивая его
внимательность туда именно, куда
она всего менѣе влечется.
Чувственная внимательность въ
раннемъ возрастѣ, сама по себѣ, вся
обращена на ближайшіе, окружающіе
ребенка, или кажущіеся ему близкими,
предметы; a въ то же время развиваю-
щееся воображеніе привлекаетъ ее
въ отдаленное пространство и время,
то-есть въ недѣйствительность; про-
исходитъ нѣчто въ родѣ антагонизма
между двумя влеченіями или токами
внимательности. Съ одной стороны,

157—158

глазъ ребенка занятъ разсматрива-
ніемъ новыхъ или привлекательныхъ
для него формъ, цвѣтовъ, движеній
окружающихъ предметовъ; a съ дру-
гой стороны — слово увлекаетъ его
въ далекія страны и въ давно про-
шедшія времена,—вонъ изъ окружаю-
щей дѣйствительности. Слишкомъ на-
прячь въ одну сторону или сосредо-
точить внимательность въ этомъ пе-
ріодѣ развитія — значило бы наси-
ловать ее и мѣшать нормальному хо-
ду ея развитія.
Слово, съ самыхъ раннихъ лѣтъ,
оказывало на меня, какъ и на боль-
шую часть дѣтей, сильное вліяніе;
я увѣренъ даже, что сохранившимися
во мнѣ до сихъ поръ впечатлѣніями
я гораздо болѣе обязанъ слову,
чѣмъ чувствамъ. Поэтому не-
мудрено, что я сохраняю почти въ
цѣлости воспоминанія объ урокахъ
русскаго языка нашего школьнаго
учителя Войцеховича; y него
я, ребенокъ двѣнадцати лѣтъ, зани-
мался разборомъ одъ Державина, ба-
сенъ Крылова, Дмитріева, Хемни-
цера, разныхъ стихотвореній Жуков-
скаго, Гнѣдича и Мерзлякова. О
Пушкинѣ въ школахъ того времени,
какъ видно. говорить не позволялось.
Войцеховичъ умѣлъ отлично зани-
мать насъ разсказами изъ древней и
русской исторіи, заставляя насъ къ
слѣдующему уроку написать, что слы-
шали, и изложить свое мнѣніе о ге-
роѣ разсказа, его дѣйствіяхъ, ха-
рактерѣ и т. п. Ни р одинъ урокъ
я не шелъ такъ охотно, какъ въ классъ
Войцеховича; въ немъ все было для
меня привлекательно. Серьезный, за-
думчивый, высокій и нѣсколько суту-
ловатый, съ добрыми, голубыми гла-
зами, Войцеховичъ (кандидатъ мо-
сковскаго университета) одушевлялся
на урокѣ такъ, что одушевлялъ и
насъ; я былъ, судя по отличнымъ
отмѣткамъ, которыя онъ мнѣ всегда
ставилъ въ классномъ журналѣ, луч-
шимъ изъ его учениковъ и, должно
быть, этимъ держалъ па караулѣ мою
внимательность.
На урокахъ же Войцеховича я
познакомился съ «Письмами русскаго
путешественника» и русскою исто-
ріею Карамзина (тогда еще но-
винкою), «Пантеономъ русской сло-
весности», и читалъ потомъ, въ не-
классное время, съ увлеченіемъ эти
книги. Я могу сказать, что и русскую
исторію узналъ почти впервые изъ
уроковъ русскаго языка; особаго пре-
подавателя русской исторіи, сколь-
ко помню, не было въ пансіонѣ
Кряжева.
Нашъ славный, добрый Войце-
ховичъ, должно быть, не уцѣ-
лѣлъ; я его видѣлъ потомъ въ универ-
ситетской клиникѣ съ костоѣдою (вѣ-
роятно, туберкулезною) тазобедрен-
наго сустава; посѣщеніемъ моимъ
онъ былъ и тронутъ, и удивленъ, услы-
шавъ, что я пошелъ по медицинскому,
a не по словесному факультету.
Но если я не могу равнодушно
вспомнить о педагогическихъ достоин-
ствахъ Войцеховича и всегда съ бла-
годарностью произношу его имя, то
такъ же неравнодушно, только съ
другой стороны, вспоминаю учите-
ля латинскаго языка, попа, — имени
не помню; за доброту и чрезмѣрную
мягкость души, пожалуй, приличнѣе
бы было его величать священникомъ,
но за ученье онъ не стоитъ названія
и попа, a развѣ только попика. Это
было какое-то вялое, безжизненное,
хотя и добрѣйшее существо, среднихъ
лѣтъ и довольно благообразное въ
своей темно-лиловой шелковой рясѣ.
Боже мой! что это были за уроки!
Если бы я самъ, любя — почему? и
самъ не знаю — латинскій языкъ, не
занимался дома, не зубрилъ грамма-
тики Кошанскаго, многаго вовсе не
понимая, и не переводилъ кое-чего
изъ Корнелія Непота и латинской
хрестоматіи, съ помощью лексикона
Ѳомы Розанова, то вѣрно не зналъ бы
и того немногаго изъ латыни, съ ко-
торымъ я поступилъ въ московскій
университетъ.
Между тѣмъ, къ моему горю, я
убѣжденъ, что могъ бы быть порядоч-
нымъ латинистомъ; впослѣдствіи, по-
знакомившись нѣсколько съ римскими
классиками, я одинъ, безъ руководи-
теля, съ наслажденіемъ, читалъ ихъ;

159—160

не прощу, однако же, никогда ни по-
пу-учителю, ни Горацію, за трудъ,
истраченный мною безуспѣшно въ
пріискахъ сокровеннаго смысла его
стиховъ.
Впрочемъ, къ утѣшенію моему, я
убѣдился, что не меня одного ничему
не научили попы; въ московскомъ уни-
верситетѣ я встрѣчалъ потомъ и ста-
рыхъ семинаристовъ, не больше мо-
его успѣвшихъ въ пониманіи Гора-
ція. Какъ предъ собою вижу стараго
студента изъ семинаристовъ, медика
Тихомірова, памятнаго для ме-
ня, тогда безусаго мальчика, и по
темно-синему цвѣту выбритыхъ щекъ
п подбородка; я, шестнадцатилѣтній
мальчишка, вздумалъ составлять по
какимъ-то старымъ книгамъ руковод-
ство къ химіи для студентовъ и, на-
писавъ предисловіе, показалъ его дру-
гому товарищу-студенту; тотъ, какъ
видно, бывъ гораздо умнѣе меня, на-
писалъ на заглавномъ листѣ моей ру-
кописи: nonum prematur in annum,
Horat.; только промахнулся на ор-
ѳографіи, и вмѣсто annum хватилъ:
anum. Прочитавъ это, я погрузился
въ размышленіе: что сей сонъ зна-
читъ, и приглашаю на совѣтъ ста-
раго Тихомірова; онъ, читая,
также погружается въ раздумье.
— «Знаете, — говоритъ мнѣ, —вѣдь
это неловко, сально выходитъ: pre-
matur, знаете, прижимается какъ бы
или втискивается что ли, a лотомъ
in anum; это, это —сально; не обра-
щайтесь съ этимъ господиномъ; онъ
долженъ быть свинья».
Такъ мы и не разобрали Горація,
и только черезъ нѣсколько дней послѣ
этого происшествія я раскусилъ, въ
чемъ дѣло, и поблагодарилъ благо-
разумнаго, хотя и незнакомаго съ
римскою орѳографіею, товарища за
добрый совѣтъ.
Казалось бы, каждый учитель, про-
шедшій самъ школу, долженъ и по
себѣ знать, какъ долго, на цѣлую
жизнь нерѣдко, остаются въ памяти
добрыя и худыя дѣла наставниковъ;
a между тѣмъ большей части наставни-
ковъ отъ этого ни тепло, ни холодно,
и такіе попы, какъ мой школьный
учитель латыни, и теперь еще не
рѣдкость.
Про законъ Божій я и не говорю;
уже, конечно, не катехизисомъ и не
священною исторіею, въ ея школь-
номъ нарядѣ, могъ онъ привлечь
мое вниманіе, когда не умѣлъ этого
сдѣлать классицизмомъ.
Изъ этого обзора моихъ школь-
ныхъ занятій я заключаю, что первона-
чальное мое ученіе не основывалось
ни на какомъ принципѣ;оно не было ни
классическимъ, ни реальнымъ. Всего
болѣе знанія я вынесъ по двумъ язы-
камъ: русскому и французскому; на
обоихъ могъ я читать и понимать чи-
танное, могъ и писать. Къ нашему по-
зору, насъ учили также и говорить
по-французски, давая марки, оставляя
безъ одного кушанья и безъ гулянья
за несоблюденіе правила говорить внѣ
классовъ между собою по-французски.
Да, я считаю позоромъ для насъ,
русскихъ, что наши родители, воспи-
татели и само правительство поощря-
ли эту поскудную, пошлую и вредную
мѣру. Говорить дѣтямъ и не дѣтямъ
одной народности между собою на
иностранномъ языкѣ, безъ всякой не-
обходимости, для какого-то безцѣль-
наго упражненія — это, по-моему,
верхъ нелѣпости, и, главное, нелѣпо-
сти вредной, мѣшающей развитію и
мысли, и отечественнаго языка. Мно-
го я думалъ объ этомъ при воспитаніи
моихъ дѣтей; я имѣлъ средства воспи-
тать ихъ въ упражненіяхъ на фран-
цузскомъ діалектѣ, и, вѣроятно, этимъ
повліялъ бы благотворно на ихъ бу-
дущую карьеру въ нашемъ обществѣ;
но я не могъ преодолѣть въ себѣ от-
вращенія отъ этого нелѣпаго способа
образованія дѣтей. Мыслить на двухъ
и трехъ языкахъ, и даже мыслить на
винегретѣ изъ трехъ языковъ, ка-
ждому изъ насъ возможно; но чтобы
мыслить всесторонне, ясно и отчетли-
во на чужомъ языкѣ, нужно знать его
съ пеленокъ, точно такъ же, какъ свой
родной, ц, пожалуй, лучше своею,
или же изучить этотъ чужой языкъ
глубоко, какъ изучитъ его тотъ, кто
видитъ въ немъ единственное средство
къ пріобрѣтенію какого-нибудь зна-

161—162

нія или къ достиженію какой-либо
цѣли жизни.
Такъ, два и три языка дѣлаются
родными для жителей пограничныхъ
провинцій, для дѣтей смѣшанныхъ
браковъ; a изъ обитателей окраинъ
современные евреи мыслятъ и гово-
рятъ на какой-то смѣси семитиче-
скаго и двухъ или трехъ арійскихъ
нарѣчій.
Такъ, въ прошлыхъ вѣкахъ, всѣ
почти ученые и передовые люди раз-
ныхъ націй, изучившіе глубоко ла-
тинскій языкъ, и мыслили на немъ,
и писали, и говорили между собою.
Русскія дѣти не подходятъ ни подъ
одно изъ этихъ условій; всѣ почти
учатся разговорному чужому языку
въ пяти — восьмилѣтнемъ возрастѣ
y боннъ, гувернантокъ и гувернеровъ.
Между тѣмъ, еще задолго до этого
возраста, какъ только ребенокъ на-
чинаетъ лепетать, —родное слово всту-
паетъ въ неразрывную связь съ пле-
менною мыслью (о наслѣдствѣ въ
юности которой едва ли можно сомнѣ-
ваться). Возможно ли же чужому сло-
ву нарушать это право родного языка
безъ вреда для процесса мышленія и
не нарушая его нормальнаго развитія?
Вредъ состоитъ въ томъ, что внима-
тельность ребенка, вмѣсто того, что-
бы постепенно углубляться и сосре-
доточиваться на содержаніи предме-
товъ, и тѣмъ служить къ развитію
процесса мышленія, остается на по-
верхности, занимаясь новыми име-
нами знакомыхъ уже предметовъ.
Такимъ образомъ, стараясь сдѣлать
для дѣтей языкъ своимъ или почти
роднымъ, мы въ большей части слу-
чаевъ достигаемъ одного изъ двухъ
результатовъ. Или ребенокъ, излагая
что-либо на чужомъ языкѣ, будетъ
только пріискивать слышанныя и
затверженныя имъ иностранныя сло-
ва и фразы, для замѣны ими словъ и
выраженій родного языка; въ этомъ
случаѣ внимательность ребенка при-
выкаетъ останавливаться на одномъ
внѣшнемъ, на формѣ слова, и оста-
вляетъ содержаніе въ сторонѣ, не-
тронутымъ; впослѣдствіи это напра-
вленіе внимательности можетъ сдѣ-
латься привычнымъ, a мышленіе —
поверхностнымъ и одностороннимъ.
Или же ребенокъ, дѣйствительно, нач-
нетъ думать не на одномъ своемъ, a
на разныхъ языкахъ; но на каждомъ
изъ нихъ, въ большей части случаевъ,
кругозоръ мышленія едва ли можетъ
быть всестороннимъ и неограничен-
нымъ.
Только геніальные люди, и то въ
исключительныхъ случаяхъ, могли мы-
слить и излагать свои мысли о различ-
ныхъ предметахъ знанія на чужомъ
языкѣ такъ же полно, такъ же глубо-
комысленно и ясно, какъ и на своемъ
родномъ.
Но и даровитые люди, изучавшіе
съ малолѣтства практически и научно
французскій языкъ, думали и писали
на немъ, какъ на родномъ, только въ
извѣстномъ, ограниченномъ кругѣ мы-
шленія. Пушкинъ, напримѣръ,
писавшій и говорившій по-французски
не хуже природнаго француза, былъ
бы, вѣрно, плохимъ французскимъ по-
этомъ.
Бисмаркъ при мнѣ говорилъ,
что ему такъ же легко написать ди-
пломатическую ноту по-французски,
какъ и по-нѣмецки, хотя ему легче
говорить и писать на родномъ языкѣ.
И про себя я знаю, что во время моей
профессуры въ Дерптѣ мнѣ легче
было читать и писать о научныхъ
(медицинскихъ) предметахъ по-нѣ-
мецки, чѣмъ по-русски; читая и пиша,
я и думалъ по-нѣмецки; нѣмцамъ,
читавшимъ писанныя мною лекціи,
приходилось исправлять весьма не-
много, только нѣкоторые падежи и
незначительныя слова, — между тѣмъ
говорить и писать по-нѣмецки о дру-
гихъ предметахъ я могъ не иначе,
какъ переводя съ русскаго на нѣмец-
кій языкъ.
Я полагаю, что такой степени зна-
нія иностраннаго языка совершенно
достаточно для каждаго, видящаго въ
языкознаніи лишь одно научное
средство къ обладанію знаніемъ са-
мого предмета. Достигнуть же этой
степени знанія языка можно и не ри-
скуя нарушить y ребенка нормальный

163—164

ходъ развитія внимательности и мыш-
ленія. Я вынесъ изъ школы только
одну нѣмецкую грамоту, да и то про-
изношеніе мое было черезъ-чуръ не-
правильно, и несмотря на это, на-
чалъ учиться по-нѣмецки, — уже
бывъ лекаремъ въ семнадцать лѣтъ—
я въ теченіе пяти лѣтъ могъ уже чи-
тать, говорить и писать по-нѣмецки
весьма порядочно.
И я остаюсь убѣжденнымъ въ томъ,
что нашъ обычный способъ обуче-
нія малолѣтокъ — едва не грудныхъ
младенцевъ — французскому и ан-
глійскому языкамъ — нелѣпъ; онъ
позоритъ національное чувство, ни-
сколько не содѣйствуя къ распро-
страненію научныхъ знаній и къ рас-
ширенію мыслительнаго кругозора въ
нашемъ отечествѣ. Этотъ способъ мож-
но бы было предоставить только од-
нимъ, готовящимся съ пеленокъ всту-
патъ въ ряды извѣстнаго рода спеціа-
листовъ (дипломатовъ, драгомановъ,
посланниковъ и царедворцевъ).
Можно ли ждать быстраго про-
гресса въ развитіи родного языка,
племенной мысли, науки и искусства
въ странѣ, гдѣ около трона, въ выс-
шихъ кругахъ, въ салонахъ, дѣтскихъ,
будуарахъ, слышится говоръ тузем-
цевъ на чуждомъ имъ языкѣ и гдѣ
знаніе его сдѣлалось не средствомъ,
a цѣлью образованія?
Это превращеніе временнаго сред-
ства въ конечную цѣль лишило насъ
научной и классической литературы,
послуживъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, препят-
ствіемъ распространенію охоты къ
чтенію на русскомъ языкѣ. Науча-
лись европейскимъ языкамъ съ мало-
лѣтства только въ верхнихъ слояхъ
общества и только для себя, для свое-
го круга, для салона, для карьеры,
такъ какъ знаніе иностраннаго языка
было вывѣскою образованія; a кто
изъ этого класса хотѣлъ читать, то-
му, конечно, не нужны были книги на
русскомъ языкѣ. A когда къ образо-
ванію начали стремиться и низшіе
общественные слои, не имѣвшіе воз-
можности познакомиться съ евро-
пейскими языками въ дѣтствѣ, то не-
чего было читать; научная и класси-
ческая литература не» существовала
на русскомъ языкѣ; въ ней не было
породы бѣлой кости.
И вотъ культурная часть нашего об-
щества распалась на два слоя: верх-
ній, обладавшій всѣми средствами къ
прочному образованію, но по своему
рожденію, положенію, предразсуд-
камъ и т. п., не призванный къ серь-
езному научному труду, не нуждаю-
щійся ни въ отечественно-научной
литературѣ, ни въ переводѣ на рус-
скій классическихъ произведеній дру-
гихъ народовъ; другой слой, нижній,
почти цѣликомъ составился изъ про-
летаріата; безъ знанія европейскихъ
языковъ, безъ всякихъ средствъ, по-
слѣ нелѣпой школьной подготовки,
вступала молодежь этого слоя въ
высшія учебныя заведенія, и, желая
научиться, для изученія какого-бы
то ни было предмета, не находила ни
одного порядочнаго руководства на
русскомъ языкѣ. Но на эту тему мнѣ
придется еще говорить потомъ не
мало.
Впрочемъ, и то сказать, — вино-
вато въ нелѣпостяхъ нашихъ системъ
образованія не . столько общество,
сколько внѣшнія обстоятельства при
высшихъ соображеніяхъ, a чаще, ка-
жется, при недостаткѣ и даже пол-
номъ отсутствіи здраваго смысла.
Сверхъ многихъ незнаній, я вынесъ
изъ школы и еще одно, благодаря
Бога,не повредившее мнѣ въ жизни;это
было незнаніе танцовальнаго искус-
ства. Въ мое оправданіе я ска-
жу, что если бы нашъ танцмейстеръ
Лилѣевъ и нашъ учитель-попъ
перемѣнились своими ролями, то я
вѣрно бы умѣлъ и танцовать, и пере-
водить Горація, вступая въ москов-
скій университетъ. Хотя для обу-
ченія латинскому языку и не требо-
вались толстыя ляжки и икры Ли-
лѣева, a для танцевъ лиловая ряса
попа не только не была нужна, но
даже препятствовала бы движенію
ногъ въ антраша и матлотѣ, я убѣ-
жденъ, однако же, что строгая вы-
держка, систематическая, чисто науч-
ная, послѣдовательность и энергія,
которыя нашъ танцмейстеръ прила-

165—166

галъ къ обученію насъ въ искусствѣ
дѣлать разныя па, произвели бы на
меня совершенно другое дѣйствіе,
если бы были примѣнены къ урокамъ
латинскаго языка. И наоборотъ, если
бы въ танцовальномъ классѣ, гдѣ
свирѣпствовалъ Лилѣевъ, предо
мною явился нашъ тихій и мягкосер-
дечный попикъ, я не бѣгалъ бы и не
скрывался отъ танцовальныхъ уро-
ковъ, какъ отъ грозы небесной.
Такимъ я остался и до сихъ поръ
[1881 г.], что не могу смотрѣть на
предметы забавы п разсѣянія какъ
на серьезныя дѣла. Поэтому, вѣрно,
я не учился играть въ шахматы и въ
карты. Картъ, исключая игры въ
мельники и дурачки (въ мельники
я игралъ нѣкогда, именно въ студен-
ческіе годы, въ Дерптѣ, въ семействѣ
Моейра 35), съ энтузіазмомъ и
мастерски), я избѣгалъ и по другой
причинѣ.
Когда за гробомъ отца я шелъ съ
старшимъ братомъ, то онъ, со слезами
на глазахъ глубоко взволнованный,
схватилъ меня за руку и сказалъ:
— «Слушай, Николай, клянись мнѣ
на гробѣ отца, что не будешь никогда
играть въ карты! Онѣ погубили меня».
Я поклялся, и всю жизнь мою ни
разу не садился играть ни въ какую
денежную или азартную игру, и ни
одной изъ нихъ не знаю; въ дураки
же и мельники я умѣлъ играть еще
въ дѣтствѣ.
Во время моего двухъ-лѣтняго
школьнаго ученья на нашемъ семей-
ствѣ стряслась не одна бѣда.
Сначала умерла, послѣ родовъ,
старшая замужняя сестра, потомъ,
чрезъ годъ, умеръ въ кори мой братъ
Амосъ; другой старшій братъ, Петръ,
что-то накуралесилъ по службѣ, про-
игравшись въ карты, женился на ка-
кой-то невзрачной особѣ безъ позво-
ленія отца. Наконецъ, пришла бѣда,
въ конецъ разорившая насъ.
Отецъ мой, несмотря на свою служ-
бу въ коммиссаріатскомъ военномъ
вѣдомствѣ,навѣрное не бралъ взятокъ.
Онъ получалъ хорошій доходъ отъ
частныхъ дѣлъ, которыя онъ умѣлъ,
какъ я слыхалъ потомъ, вести хо-
рошо.
Существованіе наше до стрясшихся
надъ нами бѣдъ было вполнѣ обезпе-
ченное, но кутежи. мотовство и растра-
та казенныхъ денегъ братомъ стоили
отцу не мало денегъ и заботъ, a
туіъ вдругъ, нежданно-негаданно,
падаетъ, какъ снѣгъ, на его озабочен-
ную голову воровство комиссіонера
Иванова, отправленнаго ку да-то
на Кавказъ съ порученіемъ отвезти ту«
да 30,000 рублей. Ивановъ исчезаетъ
съ деньгами, и—не знаю, на какомъ
основаніи—присуждается казначей,—
мой отецъ,—къ взносу значительной
части этой суммы. Было ли тутъ со
стороны отца какое упущеніе или
несоблюденіе формальностей—до меня
не дошло, но помню, что отецъ горько
жаловался на несправедливость. Въ
концѣ концовъ пришлось уплатить, a
для этого пришли описывать все имѣ-
ніе и все наличное въ казну; описали
домъ, мебель, платье; помню, какъ
матушка и сестры плакали,укладывая
въ сундуки разный хламъ.
Послѣ этой катастрофы отецъ вы-
шелъ въ отставку, занялся исключи-
тельно частными дѣлами по имѣніямъ;
но прежняя энергія уже не возвраща-
лась; пришлось войти въ долги, и
въ перспективѣ открывалась бѣдность;
только съ трудомъ хватало средствъ
на мое образованіе, и мнѣ прихо-
дилось скоро оставить школу.
Нравственность моя много потер-
пѣла во время этихъ бѣдъ.
Какъ ни любила меня семья, но,
разстроенная и горемычная, она не
могла услѣдить за поведеніемъ жи-
вого, рѣзваго и нервнаго мальчика;
къ тому же это была пора рановре-
меннаго развитія моихъ половыхъ
отправленій; меня начали интересо-
вать портреты женщинъ, описываемые
въ повѣстяхъ и романахъ, картинки
съ изображеніемъ женскихъ преле-
стей; a тутъ подвернулся еще моло-
дой писарь отца, какъ видно — обо-
жатель женскаго пола, для обольще-
нія котораго онъ пускалъ въ ходъ ги-
тару съ припѣвомъ: «взвейся, выше
понесися, сизокрылый голубокъ».

167—168

Имя этой твари — Огарковъ —
сохранилось въ моей памяти до се-
годня; оно пережило и тѣ скверныя
впечатлѣнія, которыми онъ развра-
щалъ меня; разсказы его интересо-
вали меня новизною содержанія, и
я искалъ случая поговорить съ нимъ
наединѣ. Какихъ сальностей ни на-
слышался я отъ этого пошляка? Че-
го ни показывалъ онъ мнѣ, и таба-
керки съ сальными изображеніями въ
срединѣ, подъ крышкою...
Въ школѣ, которую я въ то же
время посѣщалъ, шли нерѣдко, въ
внѣ-классные часы, разговоры та-
кого же рода; мы, мальчишки, тол-
ковали о прелестяхъ дѣвушекъ, ви-
дѣнныхъ нами въ церкви, въ гостяхъ,
пересказывали о занятіяхъ и свой-
ствахъ своихъ сестеръ; сообщались
и болѣе глубокія свѣдѣнія о разли-
чіи половъ; оказывалось, что каждый
изъ насъ, учениковъ, успѣлъ уже
пріобрѣсти дома порядочный запасъ
сальныхъ свѣдѣній, которыя и сооб-
щалъ охотно и, сколько можно, на-
глядно своимъ товарищамъ.
Казалось бы, что, воспитанный въ
домѣ весьма набожной семьи, я дол-
женъ былъ найти въ религіи сильный
внутренній оплотъ противъ напора
внѣшнихъ развращающихъ меня по-
бужденій. Но, во-первыхъ, я сказалъ
уже, что эти внѣшнія побужденія
совпали съ раннимъ развитіемъ по-
ловыхъ инстинктовъ. Что же касается
до религіознаго вліянія, то оно было
sui generis. Это важнѣйшая статья въ
моей жизни.
Послѣдователи Галловой 36) кра-
ніоскопіи вѣрно нашли бы y меня
немало развитымъ органъ теософіи.
Мои религіозныя убѣжденія имѣли
нѣсколько фазисовъ, и каждый изъ
нихъ совпадалъ съ извѣстнымъ воз-
растомъ и съ нравственными и жи-
тейскими переворотами. Но не буду
забѣгать впередъ и остановлюсь сна-
чала на моей религіи при вступленіи
въ юношескій возрастъ (отъ двѣна-
дцати до четырнадцати лѣтъ), еще жи-
во сохранившейся въ моей памяти.
Я сказалъ, что вся наша семья бы-
ла набожна, и всѣ ея члены, за исклю-
ченіемъ меня (а можетъ быть, и стар-
шаго брата, умершаго пятидесяти
лѣтъ отъ холеры, въ 1849 г.),—отецъ,
мать и сестры — такими же набож-
ными остались и до самой смерти.
Покойница-матушка, умирая въ 1851
году на моихъ рукахъ, соборовалась
передъ -смертью, и послѣднія ея сло-
ва были: «вѣрно, я страшная грѣшни-
ца, что такъ долго мучаюсь предъ
смертію»; сказавъ это, она издала
послѣдній вздохъ и скончалась.
И отецъ, и мать проводили цѣлые
часы за молитвою, читая по требни-
ку, псалтирю, часовнику и т. п. по-
ложенные молитвы, псалмы, акаѳи-
сты и каноны; не пропускалась ни
одна заутреня, всенощная и обѣдня
въ праздничные дни. Я долженъ былъ
строго исполнять то же.
Я помню, какого труда мнѣ стои-
вало осилить акаѳистъ Іисусу Слад-
чайшему; помню, какъ непонятнымъ,
но неизбѣжно-необходимымъ пред-
ставлялось мнѣ чтеніе: «блаженъ
мужъ, иже не иде на совѣть нече-
стивыхъ, и, живый въ помощи Выш-
няго, въ кровѣ (я читалъ: въ крови)
Bora небеснаго водворится».
Помню, какъ меня, полусоннаго,
заспаннаго, одѣвали и водили къ
заутренямъ; не разъ, отъ усталости
и ладаннаго чада въ церкви, y меня
кружилась голова, и меня выводили
на свѣжій воздухъ.
О соблюденіи постовъ и постныхъ
недѣльныхъ дней й говорить нечего.
Чистый понедѣльникъ, сочельники, ве-
ликій пятокъ считались такими дня-
ми, въ которые не только ѣсть, но
и подумать о чемъ-нибудь не очень
постномъ считалось уже грѣхомъ.
Мяса въ великій постъ не получала
даже и моя любимица, кошка Машка.
Евангеліе въ зеленомъ бархатномъ
переплетѣ съ изображеніями на эма-
ли четырехъ евангелистовъ, закры-
тое серебряными застежками, стояло
предъ кивотомъ съ образами. Мнѣ его
не читали ни дома, ни въ школѣ.
Иногда только я видалъ отца читав-
шимъ изъ Евангелія во время мо-

169—170

литвы, но потомъ оно закрывалось,
цѣловалось и ставилось снова подъ
образа.
Упражняясь ежедневно въ чтеніи
часовника за молитвою, я зналъ на-
изусть много молитвъ и псалмовъ,
нимало не заботясь о содержаніи за-
ученнаго. Значеніе славянскихъ словъ
мнѣ иногда объяснялось; но и въ
школѣ отъ самого законоучителя я
не узналъ настолько, чтобы понять
вполнѣ смыслъ литургіи, молитвъ
и т. п. Заповѣди, символъ вѣры,
«От:е нашъ», катехизисъ, — все это
заучивалось наизусть, a коммента-
ріи законоучителя, хотя и выслуши-
вались,но считались чѣмъ-то не иду-
щимъ прямо къ дѣлу и несуществен-
нымъ. Съ ранняго дѣтства внушено бы-
ло убѣжденіе другого рода.
Слова молитвъ,такъ же какъ и слова
Евангелія, слышавшіяся въ церкви,
считались сами по себѣ, какъ слова,
<5вятыми и исполненными благодати
Святого Духа; большимъ грѣхомъ
<;читалось переложить ихъ и замѣнить
другими; духъ старообрядчества, толь-
ко уже Никоновскаго старообрядче-
ства, былъ господствующимъ. Самые
слухи о переложеніи святыхъ книгъ
или молитвъ на общепонятный pye-
mia языкъ многими принимались за
грѣховное навожденіе.
И вотъ, воспитанный въ такомъ ре-
лигіозномъ направленіи, я до четыр-
надцати лѣтъ не слыхалъ положи-
тельно ничего вольнодумнаго; толь-
ко, однажды, помню, В . С. Кря-
жевъ сказалъ намъ въ классѣ, что
Апокалипсисъ есть произведеніе по-
эта и не можетъ считаться священною
книгою.
Несмотря, однако же, на мое, все-
ленное во мнѣ съ колыбели, благоче-
стіе, несмотря на набожность роди-
телей и примѣрно хорошія отношенія
ко мнѣ всей семьи, я все-таки успѣлъ
научиться въ послѣдніе два года (отъ
двѣнадцати до четырнадцати) такимъ
вещамъ, которыя, казалось бы, дол-
жны были возбудить во мнѣ отвра-
щеніе, a не любопытство. Вѣдь не
притворялся же я, совершая ежеднев-
но умиленныя молитвы, не смѣя и
подумать о чемъ противномъ нашей
обрядной вѣрѣ и церкви! Нѣтъ, это
было — я помню навѣрное — самое
искреннее и глубокое уваженіе ко
всѣмъ таинствамъ вѣры и непритвор-
ное внѣшнее богопочитаніе. И въ тѣ
же самые дни, когда я утромъ и
вечеромъ горячо молился предъ ико-
нами, клалъ земные поклоны и про-
силъ избавленія отъ лукаваго, этотъ
безшабашный господинъ увлекалъ ме-
ня слушать мерзкія повѣствованія
писаря Огаркова и похабныя
пѣсни кучера Семена, не вытираю-
щіяся, какъ глубоко въѣвшаяся
грязь, еще до сихъ поръ изъ моей па-
мяти.
Какое же заключеніе можно сдѣ-
лать изъ такихъ психическихъ стран-
ностей?
Умъ простой, практическій, на-
родный, ищущій причину вблизи дѣй-
ствія и факта, объяснитъ легко это-
го рода странности. Онъ найдетъ ихъ
причину во злѣ, залѣзающемъ въ
насъ откуда-то извнѣ или же родящем-
ся вмѣстѣ съ нами; a самое это зло
тотчасъ же олицетворитъ, сдѣлаетъ
летучимъ или ползучимъ существомъ,
сидящимъ, напримѣръ, съ роду на
лѣвомъ плечѣ ребенка и нашепты-
вающимъ ему разныя пакости. Умъ
поповскій объяснитъ это, ссылаясь
на непреложный для него авторитетъ,
допотопнымъ происшествіемъ, слу-
чившимся y древа познанія добра и
зла, что, въ сущности, выйдетъ одно
.и то же, только въ другомъ видѣ,—
на прирожденное намъ и извнѣ, когда-
то, взошедшее въ насъ зло.
Я полагаю, что основаніемъ всѣхъ
этихъ объясненій служитъ всѣми нами
и каждымъ изъ насъ испытанное и по-
стоянно испытываемое ощущеніе.
Какъ скоро я моимъ дѣйствіемъ и
даже мыслью выхожу изъ обыкновен-
ной колеи, удовлетворяя какому-либо
минутному влеченію или всецѣло под-
даваясь ему, это влеченіе производитъ
на меня ощущеніе чего-то внѣшняго,
не моего, и меня болѣе или менѣе,
хотя бы и не безъ наслажденія, наси-
лующаго. Немудрено, что на первыхъ
порахъ каждому, не отдавшемуся все-

171—172

дѣло этимъ влеченіямъ, они кажутся
посторонними, извнѣ дѣйствующими
силами п существами; нетрудно потомъ
фантазіи придать имъ и страшный, хо-
тя бы и все-таки человѣческій видъ
или хоть какое-нибудь человѣческое
свойство, и это, вѣроятно, потому,
что. мы, и обманутые ощущеніемъ
внѣшности, не перестаемъ все-таки
чувствовать его и внутри себя. «я не
. хочу дѣлать зло и дѣлаю его», сказалъ
бывшій талмудистъ. a потомъ вдохно-
венный апостолъ;—a кучеръ Николай,
убившій корчмаря-еврея въ Винницѣ,
на вопросъ аптекаря Якубовска-
го (знавшаго этого Николая давно за
человѣка добраго и смирнаго) какъ
это могло случиться? отвѣчалъ:
— *Чортъ попуталъ; больше ни-
чего, какъ одинъ чортъ; ничего дру-
гого не знаю».
И дѣйствительно, всѣ увѣряли, что
кучеръ Николай никогда не былъ ни
пьяницею, ни воромъ. служилъ y
одного хозяина долго и честно, въ
деньгахъ не нуждался и вдругъ, ни
съ того, ни съ сего, ночью пошелъ на
край города въ корчму, убилъ, взялъ
нѣсколько рублей изъ корчмы и ушелъ.
Эта тяга, влекущая насъ къ выходу
изъ обыкновенной, проложенной на-
ми самими или другими для насъ,
колеи, есть, по-моему, чисто органи-
ческая, и когда результатомъ этой тяги
бываетъ зло, то и зло такое проявит-
ся также на почвѣ органической. Въ
такомъ случаѣ воспитанію прихо-
дится вести борьбу съ организмомъ. До
поры и до времени борьба эта можетъ
вестись весьма удачно;нерѣдко воспи-
татель поздравляетъ уже себя съ бла-
гополучнымъ окончаніемъ своей за-
дачи, какъ вдругъ, неожиданно, слу-
чается катастрофа.
Органическія влеченія, дремавшія
въ полуразвитыхъ органахъ, про-
буждаясь, заявляютъ о себѣ, какъ
будто случайно, при самыхъ незна-
чительныхъ обстоятельствахъ...
Но, можетъ быть, именно то рели-
гіозное направленіе, въ которомъ я
воспитывался, не въ состояніи было
предотвратить зло, нанесенное моей
нравственности извнѣ; можетъ быть,
другое религіозное направленіе, ме-
нѣе обрядное и болѣе задушевное,
отстранило бы отъ меня искушеніе
и одержало бы верхъ надъ развив-
шеюся чувственностью?
He думаю.
Религія, и именно религія хри-
стіанская, вліяетъ на нравственность
дѣтей только двумя путями: вселяя
въ ребенка искреннюю любовь къ
Богу, страхъ божій. Я не помню, какъ
и въ какой степени вселяли въ меня
любовь къ Богу, и увѣренъ, что раз-
витіе этого благодатнаго чувства въ
душѣ ребенка не зависитъ отъ догма-
товъ и исповѣданія той или другой ре-
лигіи.
Но если несомнѣнно, что начало
премудрости есть страхъ Господень,
то несомнѣнно и то, что это начало
мнѣ было сообщено.
Я почиталъ и боялся.
Но, конечно, въ моемъ понятіи Богъ,
церковь, таинства, служители церкви
и обряды составляли нераздѣльное
цѣлое. Полагаю, что понятіе о Богѣ
и y дѣтей другихъ исповѣданій не
яснѣе моихъ бывшихъ.
Я помню еще до сихъ поръ, съ ка-
кимъ страхомъ и трепетомъ я, рыдая,
просилъ однажды прощенія y Bora за
то, что, no увѣренію старшей моей се-
стры, оскорбилъ Его, отозвавшись et
—не помню, въ какихъ выраженіяхъ
—о замѣченномъ мною вкусѣ прича-
стія Св. Таинъ, послѣ пріобщенія.
Какъ ни внѣшне было мое богопочи-
таніе, но оно, несомнѣнно, наполняло
мою ребяческую душонку священнымъ
трепетомъ, шедшимъ изъ глубины ея
самой.
Изъ біографій итальянскихъ разбой-
никовъ довольно извѣстно, какъ глу-
бокое, и конечно, своеобразное, бого-
почитаніе уживается въ душѣ съ са-
мымъ жестокимъ звѣрствомъ и гнус-
нѣйшими пороками. He странно послѣ
этого, что и y ребенка, какимъ я былъ
лѣтъ почти шестьдесятъ тому назадъ,
религіозное, весьма развитое, чувство
не помѣшало разной нечисти пробрать-
ся въ душу и, загрязнить ее, прежде,
чѣмъ она окрѣпла.

173—174

Рѣшителями судебъ въ нашемъ вос-
питаніи являются, какъ я убѣдился
изъ опыта, индивидуальность и жизнь.
Только то воспитаніе сулитъ наибо-
лѣе шансовъ на успѣхъ, въ которомъ
воспитатели сумѣютъ приспособить-
ся къ индивидуальности своихъ воспи-
танниковъ и ее приспособить къ жиз-
ни.
Но жизнь не осилить, a отъ воспи-
тателя нельзя требовать, чтобы каж-
дый изъ нихъ,—по призванію и по-не-
волѣ, опытный и неопытный, умный и
глупый,—вникалъ и досконально раз-
узнавалъ всѣ особенности каждой вос-
питываемой имъ особи.
Поэтому и остается только одно наи-
болѣе надежное средство къ достиже-
нію цѣли воспитанія,—это приспособ-
леніе его не къ личной, a къ племен-
ной, расовой или народной особенно-
сти (племенной индивидуальности).
Кто сумѣетъ это сдѣлать, тому и
книга въ руки. И это дѣло нелегкое,
но все же гораздо возможнѣе приспо-
собленія воспитанія каждой особи.
Такой взглядъ нисколько не проти-
ворѣчитъ, какъ я покажу, моему выс-
шему, общечеловѣческому идеалу вос-
питанія. На эту тему придется мнѣ го-
ворить потомъ; теперь же я ее поку-
да оставлю и займусь предметомъ, го-
раздо глубже касающимся меня.
Я сказалъ уже, кажется, что мои
религіозныя убѣжденія не оставались
въ теченіе моей жизни одними и тѣми
же. И вотъ, для уясненія себѣ всего
процесса развитія этихъ убѣжденій, я
долженъ себѣ ясно представить его
крайніе фазисы; я припомнилъ уже,
кажется, все, что знаю о первоначаль-
номъ періодѣ моихъ вѣрованій; теперь
исповѣдуюсь y самого себя я уясню
себѣ, во что и какъ я вѣрую въ на-
стоящую минуту моего бытія.
Послѣ этого изложенія, надѣюсь,
мнѣ разъяснится, какими путя-
ми дошелъ я до настоящаго моего
вѣрованія н какимъ колебаніямъ и
переворотамъ подвергались мои
религіозныя убѣжденія въ разныя
времена моей жизни.
Послѣ смерти знаменитаго Іоганна
Mюллера (берлинскаго физіо-
лога) носились слухи, что онъ лишилъ
себя жизни, принявъ ядъ, и причину
самоубійства приписывали какому-то
сдѣланному открытію въ области
низшихъ организмовъ, поколебавше-
му будто-бы его религіозныя убѣжде-
нія.
Іоганнъ Mюллеръ былъ рев-
ностный католикъ (какъ это я узналъ
отъ моего стараго пріятеля, Карла
Липгардта, бесѣдовавшаго не-
рѣдко съ Мюллеромъ). Біографъ его,
Дюбуа-Реймонъ 37), опровер-
гаетъ вѣрность слуха о самоубійствѣ.
Но вѣренъ ли былъ или невѣренъ
этотъ слухъ, онъ доказываетъ, какое
огромное значеніе придаетъ все куль-
турное общество вѣрованіямъ и
такихъ ученыхъ, спеціальность кото-
рыхъ не имѣетъ ничего общаго съ
церковными догматами.
И дѣйствительно, какимъ бы пред-
метомъ ни занимался человѣкъ науки,
всѣ знаютъ, что онъ никакъ не от-
дѣлается отъ назойливаго вопроса: во
что онъ вѣритъ; a этотъ вопросъ—са-
мый главный: согласны ли его вѣрова-
нія съ убѣжденіями, добытыми имъ
путемъ науки?
Въ отношеніи религіозныхъ убѣжде-
ній можно раздѣлить всѣхъ людей
науки на три категоріи: къ одной при-
надлежатъ люди, какъ покойный Ру-
дольфъ Вагнеръ 38) (физіологъ,
спорившій съ Карломъ Фохтомъ 39)
въ наукѣ скептики, въ дѣлѣ вѣры
искренно вѣрующіе прихожане при-
ходскихъ церквей; такіе встрѣчаются
и между католиками, и между проте-
стантами, и православными.Были зна-
менитые математики изъ іезуитовъ и
такихъ искренно вѣрующихъ католи-
ковъ, которые вполнѣ были убѣжде-
ны, что Пресвятая Дѣва помогала
имъ въ разрѣшеніи трудныхъ задачъ
и къ изобрѣтенію новыхъ геніаль-
ныхъ формулъ.
Къ другой категоріи принадлежатъ
ученые, старающіеся примирить свои
научныя убѣжденія съ религіозными;
когда же они не достигаютъ такого
примиренія, то переходятъ въ третій
лагерь—ни во что не вѣрующихъ,
охотно открывающій къ себѣ доступъ

175—176

и только- что сошедшимъ CO школьной
скамьи.
И вотъ,я полагаю, что каждый чело-
вѣкъ науки, и тѣмъ болѣе, конечно, и
автобіографъ, обязанъ прежде всего
рѣшить чистосердечно главный воп-
росъ жизни: къ которой изъ трехъ
категорій онъ причисляетъ себя, во что
онъ вѣруетъ и что призна-
етъ? Но, задавая себѣ этотъ вопросъ,
не надо робѣть передъ собою, вилять
хвостомъ и пятиться назадъ и отвѣчать
самому себѣ двусмысленно.
Вилянье, нерѣшительность и неот-
кровенность непремѣнно приведутъ къ
пагубному разладу съ самимъ собою,
къ несогласію дѣйствій съ убѣжденія-
ми, упрекамъ совѣсти и къ самоубій-
ству, нравственному и физическому. И
прежде всего этотъ вопросъ требуетъ,
чтобы его всякій для себя рѣшилъ ab
ovo;—уяснилъ бы себѣ предваритель-
но самую суть дѣла, a это значитъ—
отвѣтилъ бы себѣ прямо и откровен-
но: вѣруетъ ли онъ въ Бога и призна-
етъ ли Его существованіе?
Съ церковной точки зрѣнія, это во-
просъ, конечно, дерзновенный; но въ
переживаемое нами время и цер-
ковь, и государство, и общество долж-
ны мириться, въ собственныхъ инте-
ресахъ, какъ съ дерзостью вопроса,
такъ и съ откровенностью отвѣта.
Было время, когда вопросъ о суще-
ствованіи Бога рѣшался въ Гостиномъ
Дворѣ, при встрѣчѣ двухъ знакомыхъ:
— «Слышали ли, Петръ Ивановичъ,
что Bora нѣтъ?»
— «Что вы! какъ это можно?»
— «Говорю вамъ, что нѣтъ: мнѣ
Иванъ Ивановичъ сказывалъ вчера».
Это было, кажется, въ Фонъ-Визин-
скія времена, a то и не такъ давно
(въ 1850-хъ годахъ), задавали такого
рода вопросы ученикамъ (я самъ это
слышалъ въ фельдшерской школѣ
второго сухопутнаго госпиталя въ
Петербургѣ):
— «А почемъ ты знаешь, что Богъ
есть?»—и получали не менѣе умный
отвѣтъ:—«Такъ стоитъ написано въ
катехизисѣ».
Во времена, когда возможны бы-
ваютъ такія проявленія грубаго ко-
шунства въ разныхъ слояхъ общества,
конечно, находятъ, пожалуй, еще
оправданіе и запретительныя мѣры
противъ соблазна. Культурное обще-
ство не можетъ допускать безцеремон-
наго обращенія ни съ кѣмъ и въ осо-
бенности съ Богомъ.
Другое дѣло—область современной
науки; тутъ не можетъ быть рѣчи о
грубости нравовъ, неуваженіи къ
святынѣ, a потому въ этой области
никакія церковныя и государственныя
запрещенія не должны, да и не могутъ
нарушать свободу совѣсти, мысли и
научнаго разслѣдованія. Церковь—
паству, a государство—современное
общество могутъ оберегать отъ излиш-
ковъ и злоупотребленій свободомы-
слія только нравственными мѣрами.
Это указываютъ знаменія времени.
Свободомысліе никогда не слѣдуетъ
одному направленію, и свободомы-
слящіе люди науки всегда будутъ
раздѣлены на нѣсколько разныхъ
лагерей, a потому они не столько опас-
ны, какъ насиліе и произволъ мѣръ,
могущіе только соединитѣ разномы-
слящихъ и сдѣлать пропаганду мнѣ-
ній болѣе вліятельною.
Итакъ, съ Богомъ—о Богѣ.
Хотя это былъ великій язычникъ,—
der grosse Heide,—(какъ называли
Гете), сказавшій, что онъ говоритъ о
Богѣ только съ Богомъ, но я, и хри-
стіанин?ь,слѣдую его мудрому правилу
и избѣгаю распространяться о моихъ
задушевныхъ вѣрованіяхъ и убѣжде-
ніяхъ даже и съ близкими ко мнѣ
людьми: святое—святымъ.
Изъ моего міровоззрѣнія, откро-
венно изложеннаго въ этомъ дневникѣ,
я заключаю, что существованіе вер-
ховнаго разума, a слѣдовательно и
верховной творческой воли, я считаю
необходимымъ и неминуемымъ (ро-
ковымъ) требованіемъ (постулатомъ)
моего собственнаго разума, такъ что
если бы я и хотѣлъ теперь не призна-
вать существованіе Bora, то не могъ
бы этого сдѣлать, не сойдя съ ума.
Къ такому тверд ому убѣжденію при-
шелъ мой семидесятилѣтній умъ послѣ
разныхъ блужданій, доходившихъ до
полнаго отрицанія.

177—178

Другой старческій умъ 40), но иного
полета и высшаго разряда, сильно вол-
новавшій мою раннюю юность, утвер-
ждалъ, что нужно бы было выдумать
или изобрѣсти Бога, если бы Онъ не
существовалъ.
Несмотря на мое прежнее пристра-
стіе и уваженіе къ талантамъ этого
старца, мнѣ все-таки было бы жаль
согласиться съ нимъ и признать какое-
либо сходство нашихъ убѣжденій
и вѣрованій.
Онъ принималъ свой взглядъ обя-
зательнымъ для всего образованнаго
свѣта; его «выдумать, изо-
брѣсти» и его «если бы» пред-
полагаютъ не только возможность, но
даже нѣкоторую вѣроятность несуще-
ствованія Бога. Я не навязываю ни-
кому моего убѣжденія, выработан-
наго не безъ труда въ ограниченномъ
складѣ моего ума. Я говорю также:
если бы, но мое если бы пред-
полагаетъ не возможность несущество-
ванія Бога, a только возможность
моего сумасбродства.
Воля и хотѣніе нерѣдко бываютъ
безумны. Но какъ могло придти мнѣ
на мысль выраженіе ставить себя,
свой образъ мыслей и выраженій, въ
параллель съ изреченіями властителя
думъ прошлаго столѣтія? Это я дѣ-
лаю потому, что понятія о Богѣ не
признаю спеціальностью мудрецовъ
вѣка, a считаю неотъемлемою и самою
дорогою собственностью каждаго мы-
слящаго человѣка.
To, что называется свободою ума и
мысли, не есть какой-то безшабашный
и беззаконный произволъ. Умъ всегда
долженъ на чемъ нибудь останавли-
ваться и находить точку опоры;-его
станціи, можетъ быть (не знаю навѣр-
ное), и безпредѣльны, то-есть могутъ
переноситься въ безграничныхъ пре-
дѣлахъ, но все-таки будутъ для ума
современнаго (существующаго въ из-
вѣстное опредѣленное время) предѣль-
ными.
Но эта конституція ума не въ силахъ
уничтожить въ немъ стремленіе въ
безвыходную безпредѣльность, и вотъ
онъ самъ, управляемый своимъ habeas
corpus, долженъ самъ же слѣдить за
его исполненіемъ, обуздывая свое
стремленіе къ безпредѣльной свободѣ;
оно такъ сильно, что въ переживаемое
нами время я слыхалъ отъ молодыхъ
людей даже вопросы въ родѣ слѣдую-
щаго:
— «А почему мнѣ необходимо при-
нимать, что дважды два—четыре? по-
чему я не свободенъ думать иначе?^>—
И это не въ шутку.
Опытъ жизни и примѣры большин-
ства обуздываютъ въ единичныхъ слу-
чаяхъ разгулъ мнимо-беззаконной
свободы ума; но періодически эта тяга
къ безвыходному положенію съ не-
преодолимою силою увлекаетъ умы
цѣлаго общества.
Дѣйствіе конституціи нашего ума
и его стремленія находить новыя ис-
ходныя или опорныя точки, то-есть
стремиться все далѣе и далѣе въ без-
предѣльность, всего яснѣе проявля-
ются въ рѣшеніи главныхъ вопросовъ
жизни. Смотря по тому, которое изъ
двухъ направленій беретъ перевѣсъ, и
главный вопросъ жизни, вопросъ о
Богѣ,—рѣшается умомъ (умомъ,—не
вѣрою,—nota bene!) различно.
Умъ конституціонный, ищущій по-
стоянно исходныхъ точекъ и не склон-
ный блуждать въ безпредѣльности,
приходитъ скоро къ рѣшенію; для
этого -онъ находитъ исходную точку
въ самомъ себѣ, переноситъ ее внѣ се-
бя, въ самую безпредѣльность, но,
не оставляя своей опоры, останавли-
вается—nee plus ultra. Гдѣ приходится
остановиться, ближе или дальше отъ
себя, это будетъ зависѣть отъ склада
конституціоннаго ума, насколько
этотъ складъ допуститъ развиться
стремленію ума въ безпредѣльность.
Умъ конституціонный и положи-
тельный можетъ быть только деистомъ
или пантеистомъ. И тотъ, и другой—
свою исходную точку находятъ въ
творческой силѣ; но одинъ переноситъ
ее внѣ міра, a другой—въ самый міръ.
Умъ, повидимому, не менѣе
положительный, можетъ останавли-
ваться и ближе, принявъ самую все-
ленную за Бога; въ сущности, это было

179—180

бы колебаніе между пантеизмомъ и
атеизмомъ, между желаніями остано-
виться и блуждать въ безвыходномъ
хаосѣ. Между тѣмъ такое міровоззрѣ-
ніе весьма заманчиво для юнаго ума.
Я разскажу впослѣдствіи, какъ нѣ-
когда я самъ былъ поборникомъ это-
го воззрѣнія; современная фило
софія безсознательнаго
(которой' я, признаюсь, не читалъ),
вѣроятно, безсознательный творче-
скій міровой умъ (или міровую жизнь)
полагаетъ также въ самую вселен-
ную. Для чего, — думалось мнѣ во
времена оны, — служитъ предполо-
женіе о существованіи Бога? Что объ-
ясняется въ мірозданіи? Развѣ ма-
терія не можетъ и не должна быть
вѣчною? Къ чему же лишній ипотезъ,
ничего не объясняющій?
Мнѣ было 25 лѣтъ, когда эти на-
зойливые вопросы волновали меня и—
скажу въ мое оправданіе — навяза-
лись ко мнѣ malgré moi, a я въ TO
время былъ отчаяннымъ спеціалистомъ
моей науки.
Но лѣта, a съ ними и другой образъ
жизни, и другія, какъ я увѣренъ,
болѣе прочныя думы убѣдили меня въ
полной неосновательности этого мі-
ровоззрѣнія и наносимомъ имъ (реф-
лективномъ) вредѣ самому уму. Если
и всякое размышленіе требуетъ ис-
ходныхъ точекъ, то при размышленіи
о предметахъ отвлеченныхъ, умъ, не
находящій нигдѣ самой крайн*ей и,
такъ сказать, неприступной опоры,
не можетъ сдѣлать ни шагу впередъ,
не подвергаясь опасности потерять
ее и заблудиться.
Основать же точку опоры на все-
ленной — значитъ, строить зда-
ніе на пескѣ. Главная суть вселенной,
несмотря на всю ея безпредѣльность
и вѣчность, есть проявленіе творче-
ской мысли и творческаго плана въ
веществѣ (матеріи); a вещество под-
вержено измѣненію (въ составѣ и ви-
дѣ) и чувственному (научному) раз-
слѣдованію.
Все же измѣняющееся (какъ и въ
чемъ бы то ни было) должно имѣть
не одни положительныя, но и отри-
цательныя свойства; a все подлежа-
щее чувственному анализу и разслѣ-
дованію не можетъ считаться за нѣчто
законченное, абсолютно вѣрное и опре-
дѣленное.
Но молодой умъ, такъ же какъ и же-
лудокъ молодыхъ людей, все перева-
ривающій, легко усвоиваетъ себѣ, какъ
я узналъ изъ опыта, и пантеистиче-
ское міровоззрѣніе, не ощущая, —
до поры и до времени,—несносныхъ
колебаній, ни сотрясеній отъ шатко-
сти основы.
Верховный разумъ и.верховная во-
ля Творца, проявляемые цѣлесообраз-
но, посредствомъ мірового ума и мі-
ровой жизни, въ веществѣ, — вотъ
nec plus ultra человѣческаго ума, вотъ
то прочное и неизмѣнное, абсолют-
ное начало, далѣе котораго нельзя
идти положительному уму, не сбив-
шись съ толку и съ пути.
Такимъ представляется оно моему
складу ума, блуждавшаго не мало въ
непроходимыхъ дебряхъ и топяхъ.
Къ чести моего ума, я долженъ упо-
мянуть, однако же, что онъ, и блуждая,
никогда не грязнулъ въ полнѣй-
шемъ отрицаніи недоступнаго для
него и святого.
Мой бѣдный умъ, и останавливаясь
на вселенной (вмѣсто Bora), благого-
вѣлъ предъ нею, какъ предъ безпре-
дѣльнымъ и вѣчнымъ началомъ.
Никогда онъ, то-есть мой умъ, не
доходилъ до обожанія случая, и толь-
ко теперь, уже состарѣвшись, онъ съ
удивленіемъ и отвращеніемъ узна-
етъ, что такой апотеозъ и осуще-
ствимъ на дѣлѣ.
Юные и зрѣлые современники моей
старости, живя и дѣйствуя въ эпоху
лотерей, ажіотажа, рулетки и бир-
жевой игры, пріучили себя видѣть
въ случаѣ одинъ изъ главныхъ
рычаговъ жизни. Немудрено, что и
основу всего мірозданія и исходную
точку своихъ міровоззрѣній совре-
менное поколѣніе можетъ легко пе-
ренести на случай.
При случайномъ стеченіи благо-
пріятныхъ условій, изъ первобытной
клѣтки (яйца) развивается первобыт-
ный организмъ; онъ, при новомъ слу-
чайномъ стеченіи другихъ внѣшнихъ

181—182

обстоятельствъ, принимаетъ тотъ или
другой видъ; этотъ видъ, въ свою оче-
редь, случайно встрѣтивши въ окру-
жающей его средѣ или удобство, или
препятствіе, принимаетъ то высшую
организацію, то, лишаясь того или
другого органа, переходитъ въ дру-
гой видъ или же и исчезаетъ. Уро-
дилось ли случайно въ какомъ-нибудь
органическомъ видѣ болѣе крѣпкихъ
и здоровыхъ особей, подборъ вышелъ
удачнымъ — и побѣда въ борьбѣ за
существованіе за этимъ видомъ.
Такъ случай за случаемъ доводитъ,
переходами изъ одного вида въ дру-
гой, до вида млекопитающаго, a
отсюда — рукой подать и до человѣка,
умъ котораго открываетъ ему, нако-
нецъ, что клѣтка, произведшая его
(то-есть человѣка, a потому, пожалуй,
и умъ), ничѣмъ существеннымъ не
отличаясь отъ другой животной
клѣтки, только благодаря окружаю-
щей средѣ, случаю и времени, вывела
на свѣтъ его или ему сродственную
обезьяну.
He мнѣ быть критикомъ, противни-
комъ или защитникомъ и привержен-
цемъ современнаго ученія; въ немъ
очевидна геніальность наблюдателя,
умѣвшаго придать глубокое научное
значеніе добытымъ имъ фактамъ и
разслѣдованіямъ явленій.
Доктрина, обязанная своимъ про-
исхожденіемъ такому геніальному на-
блюдателю, не могла не дать повода
къ новымъ взглядамъ на органиче-
скій міръ и къ новымъ его изслѣдова-
ніямъ.
Все это, однако-же, не сдѣлаетъ
меня легковѣрнымъ. О перерожде-
ніи и переходахъ животныхъ видовъ
и родовъ говорилось не со вчерашняго
Дня. Извѣстно, какъ Гете изумилъ
всѣхъ своимъ восклицаніемъ, 'когда
начался объ этомъ дѣлѣ знаменитый
споръ 41) во французской академіи
между Кювье и Жофруа Сентъ
Илэромъ; подумали, что воскли-
цаніе это относилось къ какому-либо
міровому политическому событію.
Ламаркъ 42), если не ошибаюсь, го-
ворилъ или, лучше, намекалъ и о
происхожденіи человѣка отъ обезья-
ны; по крайней мѣрѣ этотъ взглядъ
былъ въ ходу и въ 1830-хъ годахъ;
я помню, какъ однажды мой дерпт-
скій учитель, профессоръ хирургія
Мойеръ, (въ 1832 году) ѣхавъ со
мною за городомъ, удивилъ меня во-
просомъ: «А какъ вы думаете, Пиро-
говъ: не происходимъ ли мы всѣ отъ
обезьянъ?» ^).
Такъ, зная, что доктрина, занимаю-
щая современные умы, не была terra
incognita и для предшественниковъ,
какъ-то держишь себя осторожнѣе
отъ увлеченій.
Впрочемъ, я нисколько не сканда-
лизируюсь происхожденіемъ чело-
вѣка отъ обезьяны; тѣмъ болѣе чести
уму какого бы то ни было существа,
если оно сумѣло выйти, хотя бы и:
случайно, въ люди. Для меня, одна-
ко же, не менѣе вѣроятенъ и обратный
переходъ человѣка въ обезьяну,—
совершающійся почти на нашихъ гла-
захъ.
И почему, въ самомъ дѣлѣ, въ тѣ
до-историческія времена, когда на-
ша планета производила ихтіозав-
ровъ, мамонтовъ и другихъ велика-
новъ, она не могла произвести и до-
потопнаго человѣка-гиганта, съ огром-
нымъ мозгомъ? A такъ какъ умъ
нашъ — мозговой, то почему бы я
онъ не могъ быть огромнымъ? Въ та-
комъ случаѣ это былъ бы совершен-
нѣйшій изъ людей: великъ и уменъ.
Ихтіозавры и мамонты перевелись
и переродились, и человѣкъ-гигантъ
могъ также перевестись и переродить-
ся въ шимпанзеевъ, орангутанговъ,
буммасовъ, обитателей Новой-Гви-
неи и т. п.
Принимая весьма хладнокровно
взглядъ на происхожденіе мое отъ
обезьяны, я не могу слышать безъ от-
вращенія и перенести ни малѣйшаго
намека объ отсутствіи творческаго
плана и творческой цѣлесообразности
въ мірозданіи; a потому никогда не
допущу, чтобы первобытная клѣтка
и даже первобытная протоплазма не
заключала въ себѣ творческой мысли
о ея конечномъ назначеніи и творче-
скаго (цѣлесообразнаго) предопредѣ-
ленія всѣхъ формъ, прототипъ кото-

183—184

рыхъ долженъ былъ изъ нея раз-
виться.
He странно ли, однако, что прежде
вовсе нетруднымъ казалось вѣрить
въ происхожденіе людей и всего жи-
вотнаго царства отъ нѣсколькихъ
паръ и даже отъ одной; a теперь так-
же безъ труда вѣрятъ въ переходы и
перерожденія самыхъ отдаленныхъ
типовъ животныхъ?
Причину легковѣрія въ обоихъ слу-
чаяхъ я нахожу въ задней мысли,
всѣмъ подсказывающей, что самая
суть дѣла ни въ томъ, ни въ другомъ
взглядѣ не выясняется.
Пара ли готовыхъ уже животныхъ,
или одна безформенная протоплазма
вышли впервые на свѣтъ, — въ обо-
ихъ случаяхъ остается иксъ: что за-
ставило атомы вещества складывать-
ся въ общеформенное существо, спо-
собное къ самостоятельному бытію, къ
борьбѣ за существованіе, наслѣд-
ственности и произведенію новыхъ
себѣ подобныхъ или несходныхъ съ
собою (Generationswechsel) существъ.
Могу ли же я легко убѣдиться въ
непогрѣшимости доктрины, увлекаю-
щіеся приверженцы которой готовы,
пожалуй, поставить на пьедесталъ
случай, замѣнивъ имъ Бога и от-
вергнувъ, какъ лишній хламъ, и
планъ, и цѣлесообразность въ міро-
зданіи? По моему, это значило бы
признать себя какими-то бастарда-
ми отъ случки случая съ случайною
же природою. Но современное міро-
воззрѣніе имѣетъ для естественника
ту привлекательную сторону, что въ
немъ предполагаемое прошлое согла-
шено съ настоящимъ и соотвѣтству-
етъ ему пока, т.-е. до поры и до вре-
мени, болѣе, чѣмъ въ другихъ міро-
воззрѣніяхъ.
Все рождено, не сотворено. He опре-
дѣленная, по предначертанному твор-
ческою мыслью плану, типичность ор-
ганическихъ формъ, не творческая
цѣлесообразность въ устройствѣ ти-
пическихъ организмовъ и переход-
ныхъ формъ занимаютъ первое мѣ-
сто въ современномъ міровоззрѣніи,
a внѣшнія физическія условія и слу-
чайная индивидуальность, и такъ какъ
искусство перерожденія и размноже-
нія животныхъ и растительныхъ ор-
ганизмовъ, съ практическою цѣлью
улучшенія разныхъ продуктовъ, не
достигало еще такого совершенства,
какъ въ переживаемое нами время,
то понятно, что добытые практиче-
скимъ путемъ весьма наглядные ре-
зультаты не могли не повліять и на
умственныя отвлеченія.
Отвлеченное творчество, творче-
скіе планъ и мысль, предначертанная
цѣлесообразность типовъ въ мірозда-
ніи, все это ушло на задній планъ, и
что достигается искусствомъ совре-
менныхъ культиваторовъ органиче-
скихъ расъ, породъ и видовъ, то въ
натурѣ поручилось дѣлать случай-
ному подбору особей и случайному
стеченію разныхъ физическихъ усло-
вій.
И вотъ уже слышится и мораль пе-
реживаемаго: «а ларчикъ просто от-
крывался».
Но что же такое это с л y ч a й?
Какой это простой deus ex machina,
играющій такую видную роль въ на-
шихъ дѣлахъ и мысляхъ?
Едва-ли не придется мнѣ отвѣтить
на это: не знаю.
Одно изъ двухъ мнѣ кажется не-
сомнѣннымъ: или нѣтъ вовсе случая,
или между случаемъ и тѣмъ, съ кѣмъ
онъ случился, есть какое-нибудь от-
ношеніе; впрочемъ оба предположенія
въ конечномъ результатѣ сводятся
на одно и то же.
Видя на каждомъ шагу связь ме-
жду дѣйствіями и причинами, оты-
скивая по безсознательному (неволь-
ному) требованію разсудка вездѣ при-
чину, гдѣ есть дѣйствіе, мы неминуе-
мо, роковымъ образомъ, приходимъ
къ заключенію,что и между всѣми
дѣйствіями и всѣми причинами суще-
ствуетъ неразрывная, вѣчная связь.
При такомъ взглядѣ случай бу-
детъ не болѣе, какъ дѣйствіе, причина
или причины котораго намъ еще не-
извѣстны, a для многихъ событій —
можно утверждать a priori — и ни-
когда не будутъ извѣстны. Это по-
чему? A потому, что стеченіе обстоя-
тельствъ въ одну бьющую точку—

185—186

случай,— бываетъ до того сложно,
что для опредѣленія его понадоби-
лось бы невозможное знаніе всего
прошлаго и настоящаго.
Мы такъ привыкли къ случайно-
стямъ, что случай кажется намъ са-
мымъ обыкновеннымъ, естественнымъ,
дѣломъ, — и это слава Богу; не живя
въ миражѣ обыкновеннаго и незаслу-
женнаго вниманія, мы бы нажили се-
бѣ галлюцинацію висящаго надъ на-
ми Дамоклова меча.
Но какъ только мы остановимся,
почему бы то ни было, хотя на одномъ
самомъ обыкновенномъ событіи, ка-
сающемся насъ лично, то не избѣг-
немъ невольнаго вопроса: при чемъ
я тутъ? зачѣмъ оно коснулось имен-
но меня?
По большей части причины нашей
прикосновенности къ какому-нибудь
событію для насъ ясны и просты, то-
есть кажутся для насъ такими; но
нерѣдко причины отношеній моихъ къ
событію для меня с;крыты, a не быть
имъ нельзя.
Молнія ударила въ мой домъ; по-
чему именно въ мой? Я нахожу при-
чину въ стоявшемъ возлѣ деревѣ; y ме-
ня на крышѣ не было отвода, a на со-
сѣднемъ домѣ былъ. Я довольствуюсь
такимъ объясненіемъ; еще болѣе буду
имъ доволенъ, если молнія, градъ,
саранча и тому подобныя прелести
повредили не только мои, но и сосѣд-
нія поля; тутъ ясно кажется, что суще-
ствовали, хотя и неизвѣстныя, фи-
зическія условія, притянувшія сюда
грозовыя облака.
Но я выигралъ въ лотереѣ билетъ;
почему? Тутъ уже стой! стопъ машина!
Что мой № 20 подвернулся, a не дру-
гой, это, положимъ, еще можно будетъ
когда-нибудь объяснить, распутавъ
узелъ разныхъ физическихъ обстоя-
тельствъ; но почему именно мнѣ по-
пался въ руки № 20? a между тѣмъ не
можетъ быть, чтобы онъ не имѣлъ
какого-либо отношенія ко мнѣ, преж-
де, чѣмъ онъ сдѣлалъ меня владѣте-
лемъ 100.000 руб., которые, выигравъ,
я прокутилъ, проигралъ, и въ концѣ
концовъ, застрѣлился. И меня послѣ
этого, то есть не послѣ,а прежде,бу-
дутъ увѣрять, что я и мой № 20 не
имѣли между собою ничего общаго;
я могъ купить и 10, и 100-ый, могъ вы-
играть и 25, и 30-ый; да, возможное
только,—случилось такъ,—могло и не
случиться; но если разъ случилось,
такъ какъ же безъ причины, само по
себѣ? Это былъ бы нонсэнсъ, нелѣ-
пость, абсурдъ.
Значитъ, случай—asylum igno-
rantiae; но незнаніе наше—съ душ-
комъ; оно не хочетъ прямо сказать:
не знаю,—а, замѣняя свое «не знаю»
словомъ: случай, оно хочетъ этимъ ска-
зать: что я-де покуда не знаю, или не
хочу знать почему; или же: это ясно
для всѣхъ, почему? потому что, ви-
дите-ли, случай...
Такъ что же послѣ этого ты—казу-
истъ или фаталистъ что ли?—задаю
себѣ вопросъ.
Я—независимый, то есть независи-
мый отъ предвзятыхъ мнѣній и док-
тринъ. Въ сужденіяхъ объ отвлечен-
ныхъ предметахъ, въ примѣненіи ихъ
къ практической жизни не нужно до-
биваться, во что бы то ни стало, по-
слѣдовательности.
Сказать, что случай все рѣшаетъ»
въ жизни—нелѣпо; но считать нелѣ-
пымъ прежнее убѣжденіе, что й мало-
важныя, повидимому, событія могутъ
имѣть роковыя послѣдствія—еще бо-
лѣе нелѣпо.
Какое дѣло, что маловажному собы-
тію предшествовалъ цѣлый рядъ дру-
гихъ, скрытыхъ,но болѣе существен-
ныхъ обстоятельствъ? рѣшающимъ,
и именно въ данный моментъ времени,
было все-таки то, что называется не-
видною случайностью.
Скалу подтачивала цѣлые вѣка во-
да; зданіе гнило и подтачивалось подъ
землею; вдругъ, отъ небольшого со-
трясенія, въ одинъ прекрасный день
они падаютъ. Что тутъ рѣшающее
обстоятельство? Все-ли равно, упади
скала и зданіе днемъ ранѣе или днемъ
позже? Всѣ правы, признавая самымъ
главнымъ, рѣшающимъ моментомъ
тотъ, когда случается роковое событіе.
У Наполеона спотыкается
конь о маленькій камушекъ; Напо-
леонъ падаетъ и, вставъ, говоритъ.

187—188

что этотъ камушекъ могъ сдѣлаться
рѣшителемъ судебъ Европы. Напо-
леонъ былъ совершенно правъ, дѣлая
рѣшителемъ судебъ въ этотъ моментъ
не себя, a камень.
Случай, часто и однообразно повто-
ряющійся, перестаетъ въ нашихъ гла-
захъ быть случаемъ по двумъ причи-
намъ: мы получаемъ болѣе времени
и средствъ для изслѣдованія и узна-
емъ причину, или же мы просто при-
выкаемъ,—и прежде случайное, рѣд-
кое и необыкновенное дѣлается обык-
новеннымъ и насущнымъ.
Узнавъ, что большая часть браковъ
«совершается осенью, нетрудно было
догадаться, почему; но, узнавъ, по
статистическимъ даннымъ, что еже-
годно встрѣчается почти одна и та же
цифра ошибочныхъ адресовъ на пись-
махъ, мы перестаемъ этому удивлять-
ся, хотя и не знаемъ причины, почему
люди всегда въ извѣстной мѣрѣ раз-
сѣяны при отправкѣ своихъ писемъ
на почту.
Еще необъяснимѣе для насъ слу-
чающееся весьма нерѣдко счастье
Въ азартныхъ играхъ, лотереяхъ, ру-
леткѣ и, наконецъ вообще, счастье въ
жизни; но мы только завидуемъ этому,
но не удивляемся.
Необыденность, разнообразность и
безпричинность—вотъ признаки слу-
чайнаго событія.
Чѣмъ чаще повторяется одно и то
же случайное, то есть безпричинное
событіе, тѣмъ невѣроятнѣе кажется
намъ, что оно опять повторится; о
томъ, кто всякій разъ попадаетъ въ
цѣль или выигрываетъ, мы не безъ
злорадства думаемъ: авось (въ авосѣ
всегда заключается извѣстная степень
вѣроятности) промахнется или про-
играетъ; если дождь льетъ цѣлыя не-
дѣли, то съ каждымъ днемъ мы все бо-
лѣе надѣемся и увѣряемся, что онъ пе-
рестанетъ.
Но всѣ наши предположенія тотчасъ
же принимаютъ другой характеръ,
какъ скоро мы открываемъ или толь-
ко подозрѣваемъ причину событія.
Тогда, при сужденіи, мы уже не на
то смотримъ—часто или рѣдко оно
случается; все вниманіе наше перемѣ-
щается съ событія н a его при-
чину.
Но причинность цѣлаго легіона мі-
ровыхъ событій п явленій можетъ быть
разслѣдована только по двумъ напра-
вленіямъ: мы можемъ перемѣщать Ha-
rne предположеніе объ этой причинно-
сти то въ самый субстратъ, т.-е. въ ве-
щество, служащее субстратомъ явле-
нія, то—внѣ его; это перемѣщеніе за-
виситъ отъ степени точности нашихъ
знаній; чѣмъ они#точнѣе, тѣмъ болѣе
перемѣщаемъ мы и причину внѣ
явленія; всему, однако же, есть пре-
дѣлъ; чѣмъ болѣе дѣлаемъ мы, напри-
мѣръ, причину какого-либо явленія
въ органическомъ мірѣ внѣшнею,
тѣмъ болѣе сообщаемъ ей случайный
характеръ. Поэтому-то я въ современ-
номъ міровоззрѣніи на органическій
міръ и нахожу, что въ немъ случаю
предоставлена слишкомъ главная
роль.
Уже давно отважные пловцы въ по-
лярныхъ странахъ мышленія заставля-
ли случай приводить въ порядокъ
разсѣянные или скученные въ хао-
сѣ атомы вещества; Цицеронъ,
сколько я помню, занимался уже
опроверженіемъ этой знаменитой
доктрины. Мнѣ кажется, въ наше
время мы недалеки отъ подобнаго же
ученія, только съ большими притяза-
ніями на точность и фактичность.
Но какъ бы ни были прогрессивны
и точны наши свѣдѣнія, лишь только
мы отвергнемъ присутствіе въ атомахъ
первобытной органической образова-
тельной силы, влекущей ихъ къ из-
вѣстнаго рода группировкамъ, намъ
придется все дѣло передать въ руки
случая.
Если бы въ самые первые моменты
творенія, при самомъ первомъ заро-
жденіи органическаго вещества,атомы
его не имѣли этого влеченія къ груп-
пировкѣ въ опредѣленныя типическія
формы, то кто же, какъ не стихійныя
силы, случайно производили тотъ или
другой типъ, случайно же.способствуя
переходамъ и превращеніямъ одного
въ другой? Откуда бы взяться разли-
чію особей одного и того же типа, если

189—190

бы случайное стеченіе разныхъ усло-
вій не благопріятствовало развитію
одной особи и не задерживало разви-
тія другой? Чему-нибудь да нужно
дать предпочтеніе—предопредѣленію
или случаю.
Я—за предопредѣленіе.
По моему, все, что случается,
должно было случиться и
не быть не могло.
Все случающееся связано неразрыв-
но цѣпью причинъ съ случившимся.
Эта навсегда отъ насъ скрытая цѣпь
соединяетъ причины случая съ тѣмъ,
что случается. Значитъ—фатализмъ.
Да, какъ умозрѣніе, наиболѣе ужи-
вающееся въ моемъ умѣ и потому
кажущееся мнѣ наиболѣе логичнымъ
и послѣдовательнымъ.
Изъ этого не слѣдуетъ, однако-же,
что и въ жизни, на дѣлѣ, надо проя-
влять это умозрѣніе и быть фатали-
стомъ. Во-первыхъ, не накурившись
опія и не наѣвшись гашиша, нельзя
быть послѣдовательнымъ фатали-
стомъ; во-вторыхъ, случай, несмот-
ря на предопредѣленіе, все-таки бу-
детъ существовать для насъ. на
практикѣ, такъ какъ причинная
связь событій и явленій намъ на-
всегда останется невѣдомою; мы
всегда будемъ жить въ миражѣ; всег-
да будетъ намъ казаться, что.все про-
исходящее могло быть и не быть. Безъ
этого миража, безъ нашего незнанія
причинной связи всѣхъ событій,
мы были бы самыя несчастныя суще-
ства,—фаталисты не по убѣжденію, a
поневолѣ.
Магометанинъ,—фаталистъ по убѣ-
жденію,—не считаетъ, напримѣръ,
вовсе противнымъ своему убѣжденію
воевать и завоевывать, слѣдовательно,
дѣйствовать; a послѣдовательно стро-
гое примѣненіе въ жизни ученія о
предопредѣленіи должно вести къ
полному бездѣйствію. Это лежитъ въ
натурѣ всѣхъ отвлеченныхъ понятій:
что, проведенныя послѣдовательно до
самой крайности умозрѣніемъ, они
дѣлаются непримѣнимыми къ жизни
и оканчиваются тѣмъ, что французы
называютъ aveuglement logique (логи-
ческое ослѣпленіе).
Для жизни необходимы миражи и
галлюцинаціи, и мы галлюцинируемъ,
не замѣчая этого, безсознатель-
но; только галлюцинаціи внѣшнихъ
чувствъ (зрѣнія, слуха и пр.) намъ
замѣтны, a галлюцинаціи воображе-
нія, памяти, самаго ума,—замѣчают-
ся нами только въ домахъ умалишен-
ныхъ; между тѣмъ именно эти постоян-
ные, безсознательные, родившіеся съ
нами на свѣтъ миражи и составляютъ
одну изъ главныхъ пружинъ нашего
общественнаго и нравственнаго быта;
живя въ этихъ миражахъ съ колыбели
до могилы и потому не имѣя возмож-
ности отличить кажущееся отъ дѣй-
ствительнаго, мы поневолѣ,—не имѣя
возможности поступать иначе,—
осуждены считать кажущееся дѣй-
ствительнымъ; увѣренность въ дѣй-
ствительное миража, къ нашему
счастію, такъ сильна въ насъ, что мы
готовы за него и жертвовать самою
жизнью.
По временамъ, и то при извѣстномъ
складѣ ума, мы, отвлекаясь отъ прак-
тической жизни, желаемъ составить
себѣ о ней стройное и послѣдователь-
ное понятіе, — и оно-то выходитъ
всегда противорѣчащимъ тому, что
мы считаемъ дѣйствительнымъ; такъ,
умозрѣніе приводитъ насъ къ одно-
му изъ двухъ выводовъ: или нѣтъ
случая, и все, что есть, должно быть;
или что есть—могло быть и не быть;
соединить эти два вывода между собою
и принять и то, и другое логически—
абсурдъ; a въ жизни этотъ абсурдъ
встрѣчается на каждомъ шагу, и
встрѣча съ нимъ насъ нисколько не
смущаетъ и не коробитъ; мы спокойно
продолжаемъ шествовать и жить
припѣваючи. И развѣ это не миражъ:
разсудокъ приводитъ къ умозаключе-
нію, противорѣчащему или наполови-
ну, или вовсе дѣйствительному?
Выходитъ одно изъ двухъ: или нашъ
умъ,съ его способностью отвлеченія и
умозрѣнія, не приспособленъ къ дѣй-
ствительности и потому ненормаленъ,
и отвлеченія его ненормальны; или же
кажущееся намъ дѣйствительнымъ не
таково. Я соглашаюсь жить скорѣе въ
миражѣ, чѣмъ считать способность и

191—192

потребность ума къ отвлеченію чѣмъ-
то ненормальнымъ, хотя я и не прочь
подозрѣвать въ излишкахъ этой спо-
собности удаленіе отъ нормы со всѣми
его послѣдствіями.
Стопъ машина!—Я началъ за здра-
віе,—свелъ за упокой.
Но, бесѣдуя съ самимъ собою, по-
чему не дать простора ходу мыслей?
И не прочитывая задовъ, я помню,
что остановился на переходѣ изъ дома
и школы въ жизнь, и прежде всего въ
университетскую жизнь. И вотъ теперь
семидесятилѣтній старикъ, требуя от-
чета о вѣрованіяхъ и убѣжденіяхъ
четырнадцатилѣтняго студента, счи-
таетъ нужнымъ сначала раскрыть свои
старческія,—и это для того, чтобы,
сравнивъ ихъ съ своими же юноше-
скими, представить себѣ наглядно,
какимъ переворотамъ й перипетіямъ
суждено было имъ подвергнуться въ те-
ченіе шестидесяти-пятилѣтняго срока.
Но все, что я высказалъ до сихъ
поръ о моихъ теперешнихъ взглядахъ
на жизнь и мірозданіе, относится къ
разряду убѣжденій, основанныхъ на
умозрѣніи и знаніи. A это
не вѣрованіе. Нужно уяснить себѣ
главное въ практической жизни: во
что я вѣрую?
Начну съ того, что вѣру я счи-
таю такою психическою способностью
человѣка, которая болѣе всѣхъ дру-
гихъ отличаетъ его отъ животныхъ.
Чувственныя и пріобрѣтаемыя опы-
томъ знанія, a слѣдовательно и задат-
ки ума, существуютъ и y животныхъ:
память и воображеніе — также; со-
ображеніе и разсудочность приспособ-
лены y животныхъ къ ихъ жизненнымъ
потребностямъ и инстинктамъ; о во-
лѣ и говорить нечего: безъ нея жи-
вотное приближается къ переходу
въ растеніе. Чувства любви, надежды,
радость, печали — всѣ они проявля-
ются, хотя in statu nascente, и y жи-
вотнаго. Ho вѣры нѣтъ и слѣда —
почему?
Причина лежитъ, по моему, какъ
въ свойствахъ сознательности живот-
наго, такъ и въ свойствахъ нашей спо-
собности вѣровать. Животное, безъ
сомнѣнія, обладаетъ сознаніемъ; оно
ощущаетъ свое бытіе и свою индиви-
дуальность (личность); но животное
не сознаетъ, какъ мы, своего чувствен-
наго сознанія, и потому представле-
ніе и понятіе его о своей индивидуаль-
ности не такъ ясны и отчетливы, какъ
y насъ. Личность животнаго сливается
въ его представленіи болѣе, чѣмъ y
насъ, съ окружающимъ его міромъ;
это потому, что намъ объ ощущеніи
нашего личнаго бытія напоминаетъ
безпрестанно сознаніе этого болѣе
или менѣе сознательнаго ощущенія;
эту-то нашу способность сознавать, что
мы сознаемъ себя, и нужно назвать
самосознаніемъ; его нѣтъ y
животнаго, только въ смыслѣ
ощущенія сознающаго свое бы-
тіе; a между этимъ чувственнымъ со-
знаніемъ личнаго бытія и тѣмъ, ко-
торое сознаетъ свое чувственное со-
знаніе бытія (самосознаніе), не мало
разстоянія.
Вѣра безъ самосознанія
немыслима. Свойства же нашей способ-
ности вѣровать таковы, что она про-
является для насъ какъ бы отрѣ-
шившегося отъ всѣхъ другихъ чув-
ственныхъ представленій; конечно,
это миражъ Чувства, необходимыя для
нашего бытія и самосознанія, без-
условно необходимы и для осуществле-
нія въ насъ способности вѣровать;
но какъ скоро, при развитіи этой спо-
собности, самосознаніе наше, отвле-
каясь отъ чувственнаго сознанія, пе-
рестаетъ слѣдить за нимъ и сосредо-
точиваетъ свою дѣятельность въ дру-
гой области представленій, — отвле-
ченное (болѣе или менѣе) отъ чув-
ственнаго самоощущенія и какъ бы
сосредоточенное въ самомъ себѣ, Ha-
rne самосознаніе творитъ внѣ-чув-
ственные идеалы. Къ нимъ, къ этимъ
сверхъ-чувственнымъ идеаламъ, при-
водитъ неминуемо наша способность
вѣровать, въ высшемъ ея развитіи;
на низшихъ же степеняхъ развитія
она еще напоминаетъ, какъ и все че-
ловѣческое, о безусловной зависи-
мости отъ чувственнаго.
Поэтому-то я и утверждаю въ мо-
емъ міровоззрѣніи, что cogito ergo
sum Декарта справедливѣе замѣнить:

193—194

sentio, ergo sum. Наше sum, или «я
есмь» — только рефлексъ ощущенія
бытія: съ нимъ сходны звуки, изда-
ваемые животными, свидѣтельствую-
щіе объ ощущеніи ими также личнаго
бытія. A наше с о g і t о есть уже
самосознаніе, то-есть созна-
ніе ощущенія бытія, которое можетъ
быть и не вполнѣ сознательное (какъ
y животныхъ и y насъ при ненормаль-
номъ состояніи тѣла или психическихъ
способностей).
Если верховный разумъ Творца за-
благоразсудилъ произвести человѣ-
ческій родъ отъ обезьяны, то, несо-
мнѣнно, вѣра въ человѣкѣ развилась
постепенно въ теченіе вѣковъ, изъ
грубыхъ чувственныхъ представленій,
взятыхъ имъ изъ окружающей при-
роды.
Но родословная наша еще не скрѣ-
плена и не въ рукахъ точной науки;
поэтому возможно еще и невѣроятное.
Въ такомъ случаѣ возможна и мало-
вѣроятная для современной науки
гипотеза о происхожденіи первобыт-
наго человѣческаго типа, теперь уже
выродившагося,принесшаго съ собою
на свѣтъ всѣ задатки высшихъ спо-
собностей души, въ томъ числѣ и вѣры.
Какъ бы то ни была, но божествомъ
каждаго культурнаго общества въ
историческія времена всегда были и
будутъ или идеалъ, или абсурдъ.
Этимъ и отличается также вѣра отъ
знанія; если вѣра и не есть непремѣн-
ный антагонистъ знанія,а положитель-
ная (догматическая) даже требуетъ
его, — основныя ихъ начала несходны
между собою и никогда не сойдутся.
Сомнѣніе—вотъ основа знанія.
Безусловное довѣріе къ избранному
идеалу—вотъ начало вѣры. Нѣтъ
нужды, если онъ будетъ абсурдомъ.
Credo quia absurdum est. Въ этомъ
изреченіи Тертулліана, од-
ного изъ столповъ церкви, — глубо-
кая правда. Истинно вѣрующему
нѣтъ дѣла до результатовъ положи-
тельнаго знанія. Эта черта прово-
дится нами замѣтно.и въ простыхъ
житейскихъ дѣлахъ. Если я получаю
почему-либо полное довѣріе къ ка-
кой-нибудь личности, то я не разби-
раю болѣе — знающая она, образован-
ная, интеллигентная или нѣтъ; я вѣ-
рю ей на-слово, вѣрю и безъ словъ,
однимъ, такъ сказать, взмахомъ души.
Такъ знаніе и глубокомысленность
уживаются въ одной душѣ вмѣстѣ
съ вѣрою, не нуждающейся въ зна-
ніи. Способность познавать, основан-
ная на сомнѣніи, не допускаетъ вѣры;
но вѣра не стѣсняется знаніемъ и
идетъ своимъ путемъ. Идеалъ, служа-
щій основаніемъ вѣры, даже абсурд-
ный, не допуская и тѣни сомнѣнія,
становится выше всякаго знанія и
помимо его стремится къ достиженію
истины. Чѣмъ глубже и многосторон-
нѣе знаніе, тѣмъ труднѣе идеалу
развиться и окрѣпнуть.
Карлъ Фохтъ смѣялся надъ воз-
можностью соединить вѣру и знаніе,
противорѣчащее въ своихъ резуль-
татахъ догматамъ вѣры: онъ назы-
валъ это двойною бухгалтеріею ду-
ши. Правда, глубина и многосторон-
ность знанія,по принципу,препятству-
ютъ не только полету, но и развитію
(религіозныхъ) идеаловъ, если они
не требуютъ точно-научнаго знанія.
Но и то правда, что наша разсудоч-
ная послѣдовательность ограничена.
Строго послѣдовательными могутъ
быть, и то относительно, только два
сорта людей: крѣпкіе духомъ и огра-
ниченные, односторонніе спеціали-
сты. Когда я считалъ спеціализмъ
главною цѣлью жизни, я подписалъ
подъ моимъ портретомъ, литографи-
рованнымъ въ Дерптѣ,что быть по-
слѣдовательнымъ для меня —глав-
ное43), и я былъ тогда дѣйствительно
послѣдовательнымъ до чертиковъ; но
по мѣрѣ того, какъ я знакомился съ
жизнью и наукою — и міровоззрѣ-
ніе мое дѣлалось менѣе ограничен-
нымъ; я прозрѣлъ и убѣдился, что,
не принадлежавъ къ разряду esprits
forts, нельзя быть вполнѣ послѣдо-
вательнымъ. Что я говорю? Можно.
Но какъ? сдѣлавшись подлецомъ пе-
редъ Богомъ и передъ собою.
Да, не иначе: esprit fort, — и вѣ-
рующій, и невѣрующій, онъ можетъ
быть и тѣмъ, и другимъ, — въ сущ-
ности, всегда во что-нибудь да вѣрую-

195—196

щій, no малой мѣрѣ, убѣжденный въ
чемъ-нибудь до nec plus ultra; вѣруя
же, онъ можетъ быть и по-евангель-
ски нищимъ духомъ, — и нищій
бываетъ и крѣпкимъ и сильнымъ.
Самая характерная черта крѣпкаго
духомъ — та, что онъ, счастливый и
несчастный, больной и здоровый, жи-
вя и умирая, продолжаетъ безтрепет-
но, спокойно, безъ всякаго разлада
съ самимъ собою, вѣрить или не вѣ-
рить; a не вѣритъ для esprit fort —
значитъ, no моему, вѣрить въ ничто,
то-есть въ абсурдъ, credit quia ab-
surdum est. Поэтому истинный, не-
притворный и неподдѣльный отри-
цатель не можетъ не быть esprit
fort.
Если все это такъ, то крѣпкій
духомъ не можетъ не быть и односто-
роннимъ; и потому онъ сходится съ
разрядомъ одностороннихъ и ограни-
ченныхъ спеціалистовъ, которые, въ
свою очередь, не есть еще евангель-
скій нищій духомъ.
Другое дѣло — съ людьми, не при-
надлежащими къ этимъ двумъ раз-
рядамъ; между ними есть также и вѣ-
рующіе, и невѣрующіе, пріобрѣв-
шіе глубокія научныя знанія, и не-
вѣжды, и неучи. Для такихъ людей—
a имя имъ легіонъ — неуступчивая,
неупругая и несокрушимая послѣ-
довательность немыслима, и какъ ни
различенъ складъ ума большинства
людей изъ этого разряда, всѣ они
имѣютъ то общее имъ свойство,
что могутъ вести y себя и съ собою
двойную бухгалтерію, какъ это на-
звано К. Фохтомъ. Это значить, что
личность, принадлежащая къ этой
категоріи, можетъ быть въ одно и
то же время и человѣкомъ науки, и
человѣкомъ вѣры, — и въ вѣрѣ, и
въ наукѣ вполнѣ искреннимъ; иде-
алъ вѣры, — собственный или со-
общенный, — мирится въ такой лич-
ности съ результатами, получен-
ными путемъ науки; спокойствіе, по-
селяемое въ душѣ вѣрою въ идеалъ,
хотя бы абсурдный, съ научной точ-
ки зрѣнія не нарушается несовпаде-
ніемъ итоговъ двойной бухгалтеріи.
Какъ не благодарить Бога тому, кто
своевременно разузнаетъ въ себѣ эту
чудную, примиряющую способность
души; но нечего роптать, сѣтовать,
сомнѣваться и насмѣхаться и тому,
кто не понимаетъ или не хочетъ по-
нять возможности существованія это-
го психическаго свойства.
И едва ли крайняя послѣдователь-
ность принадлежитъ къ нормальнымъ
свойствамъ человѣческаго духа. Бѣ-
да, если ее захочетъ себѣ навязать
человѣкъ не сильный духомъ или
не ограниченный: онъ неминуемо спод-
личаетъ. Подлецъ, въ моихъ глазахъ,
передъ Богомъ и передъ собою — тотъ,
кто, отвергнувъ всѣ идеалы вѣры и
ставъ въ ряды атеизма, въ бѣдѣ из-
мѣняетъ на время свои убѣжденія,
и всего хуже, если дѣлаетъ еще это
тайкомъ, a убѣжденія свои разгла-
шаетъ открыто. A такихъ господъ
не мало. Къ нимъ принадлежалъ нѣ-
когда и я самъ, пока не познакомился
съ собою хорошенько. Да, трудно
простить себѣ такую подлость, хотя
бы и временную, и невольную; въ
продолженіе моей автобіографіи я
не утаю отъ себя ничего, что заслу-
живаетъ самобичеванія, и постара-
юсь напомнить себѣ, когда и какъ я
былъ подлецомъ предъ Богомъ и
предъ собою.
Теперь, когда я убѣдился, что лю-
ди моего склада ума не могутъ и не
должны стремиться къ достиженію
крайнихъ предѣловъ послѣдователь-
ности, я сдѣлался искренно вѣрую-
щимъ,не утративъ нисколько моихъ
научныхъ, мыслью и опытомъ пріобрѣ-
тенныхъ, убѣжденій.
Какой же идеалъ моей вѣры?
To, что называется вѣрить въ Бога,
можетъ быть названо только въ томъ
случаѣ, когда умъ не дошелъ еще до
необходимости признавать Бога исход-
ною точкою, своимъ nec plus ultra.
Мой бѣдный, не разъ блуждающій умъ
остановился на этомъ признаніи; для
меня существованіе Верховнаго Разу-
ма и Верховной Воли сдѣлалось такою
же необходимостью,какъ мое собствен-
ное умственное и нравственное суще-

197—198

ствованіе. Ho остановиться на этомъ
требованіи ума еще не значило бы
для меня быть вѣрующимъ, — это
значило бы быть деистомъ; a деизмъ,
по-моему, еще не вѣра, a доктрина.
Для нравственнаго моего быта не-
обходимъ былъ идеалъ болѣе человѣ-
ческій, болѣе близкій ко мнѣ. Входя
все глубже и глубже въ себя во вре-
мя разныхъ испытаній жизни, я по-
нялъ, наконецъ, почему культурныя
племена, дошедъ до извѣстной степе-
ни человѣчности, такъ нуждаются
въ идеалѣ Богочеловѣка. Слабость
тѣла и духа, болѣзнь, нужда, горе и
бѣды считаются главными разсадни-
ками вѣры.
Мой знакомый докторъ Груби
въ Парижѣ утверждалъ даже, что
основу всякой религіи нужно отыски-
вать въ патологіи человѣка. Гораздо
вѣрнѣе этого извѣстное: wer'nicht
sein Brod mit Thränen ass 45), и проч.
Ho какъ ни сильны эти мотивы, не
одинъ, однако же, плачъ и скрежетъ
зубовъ приводитъ насъ къ утѣшитель-
ному идеалу Богочеловѣка; и радость,
въ двухъ ея видахъ, увлекаетъ насъ
невольно къ этому же самому идеалу.
Когда на душѣ тишь да гладь, да
Божья благодать, или когда душа
восторженна и торжествуетъ, она все-
гда находитъ ,въ этихъ двухъ видахъ
радости причину сближенія съ дру-
гимъ, и непремѣнно высшимъ, какъ
будто ей сочувствующимъ существомъ,
началомъ,—не знаю съ чѣмъ-то.
Это сочувствующее всему человѣ-
ческому и болѣе чѣмъ знакомое со
всѣми нашими слабостями, нуждами,
печалями и радостями начало — такъ
свойственно намъ, что олицетвореніе
его дѣлается неминуемо потребностью
нашего духа; олицетворенное дѣлается
звеномъ, соединяющимъ насъ съ тѣмъ,
предъ чѣмъ останавливается нашъ
умъ, какъ предъ непостижимымъ для
него абсолютомъ.
Верховный вселенскій Разумъ и
Верховная Воля дѣлаются доступнѣе
для насъ въ лицѣ Богочеловѣка.
Идеалъ вѣры въ Богочеловѣка до
того кажется мнѣ теперь свойствен-
нымъ человѣческой душѣ, что и при-
мѣненіе къ нему извѣстнаго изрече-
нія Вольтера я не считалъ бы такимъ
кощунствомъ, какимъ оно мнѣ пред-
ставляется въ отношеніи къ Богу.
He даромъ высшія культурныя пле-
мена все свое богопочитаніе основы-
вали на идеалѣ олицетворенія не толь-
ко божества, но и каждаго изъ его
свойствъ.
Олицетвореніе неминуемо входило
въ идеалы вѣръ какъ политеизма,
такъ и монотеизма. Іегова евреевъ,
боровшійся подъ видомъ человѣка
съ Іаковомъ, былъ не только Богомъ,
принимавшимъ участіе въ дѣлахъ че-
ловѣческихъ вообще, но еще и Богомъ
національнымъ еврейскаго народа.
Да и какъ возможно бы было че-
ловѣку, разъ принявшему существо-
ваніе Bora необходимымъ, остановить-
ся неподвижно на одномъ деизмѣ? Это,
какъ я самъ испыталъ на себѣ, зна-
чило бы насиловать себя, оставать-
ся холоднымъ и равнодушнымъ къ То-
му, Koro нашъ же умъ призналъ за
начало началъ; a чтобы не быть къ
Нему безразличнымъ, чтобы любить
или ненавидѣть Его—необходимо дѣ-
лается признать въ Немъ какія-либо
нравственныя или матеріальныя отно-
шенія къ себѣ. И въ самыхъ тайникахъ
человѣческой души рано или поздно,
но неминуемо долженъ былъ развить-
ся и, наконецъ, придти осуществлен-
ный идеалъ Богочеловѣка.
Воплощеніе же этого, задолго пе-
редъ тѣмъ уже предчувствованнаго
идеала, высшаго и утѣшительнѣйшаго
изъ идеаловъ, — не могло не внести
въ сердца людей новыя (и едва ли до
того испытанныя) чувства мирнаго
блаженства и торжественнаго востор-
га, такъ поражающія насъ въ жизни
неофитовъ и мучениковъ за вѣру.
Вѣровать, что среди насъ жилъ чело-
вѣческою же жизнію нашъ Спаситель,
испытавъ на себѣ муки и радости этой
жизни, было такимъ, еще никогда
неиспытаннымъ, счастьемъ, что всѣ
проникнутые этою вѣрою не могли
не ставить ее выше всѣхъ другихъ
чувствъ и способностей души.

199—200

Что умъ съ его разъѣдающимъ ана-
лизомъ и сомнѣніемъ? Развѣ онъ
успокаивалъ, подавалъ надежду, утѣ-
шалъ и водворялъ миръ и упованіе
въ душѣ? A вотъ осуществленный иде-
алъ вѣры— онъ проникъ всю душу,
не оставивъ въ ней мѣста для сомнѣ-
ній, анализовъ и, разомъ овладѣвъ
ею, вселяетъ блаженство и восторгъ.
Вотъ и я, грѣшный, хотя и поздно,
но убѣдился, наконецъ, что мнѣ, при
складѣ и емкости моего ума, не слѣдо-
вало попадать въ колеи крѣпкихъ ду-
хомъ и одностороннихъ спеціалистовъ.
Жизнь-матушка привела,наконецъ, къ
тихому пристанищу. Я сдѣлался, но
не вдругъ, какъ многіе неофиты, и
не безъ борьбы, вѣрующимъ. Къ со-
жалѣнію, однако же, еще и до сихъ
поръ, на старости, умъ разъѣдаетъ
по временамъ оплоты вѣры. Но я
благодарю Бога за то, что по крайней
мѣрѣ успѣлъ понять себя и увидалъ,
что мой умъ можетъ ужиться съ
искреннею вѣрою. И, я, исповѣдуя
себя весьма часто, не могу не вѣрить
себѣ, что искренно вѣрую въ ученіе
Христа Спасителя.
Прежде меня слишкомъ занимала
историческая сторона христіанства.
Теперь я убѣдился, что это — дѣло
науки, слѣдовательно требующее и
научныхъ пріемовъ; но въ наукѣ я
всегда былъ и буду за полную свободу
изслѣдованія, самаго чистаго и сво-
боднаго отъ всякой задней мысли.
Для того же, кто, какъ я, ищетъ въ
ученіи Христа мира и утѣшенія, вся
суть не въ исторіи.
Самъ Спаситель ничего не оставилъ
намъ документальнаго въ научно-
историческомъ смыслѣ. Мы узнаемъ
о Его жизни и ученіи изъ книгъ, пи-
санныхъ Его послѣдователями. Эти
письмена дошли до насъ чрезъ тьму
вѣковъ, и какихъ еще вѣковъ — язы-
чества, сектантства, варварства, фа-
натизма! Кто по современно-научнымъ
понятіямъ рѣшитъ теперь — что апо-
крифъ, что нѣтъ; безъ строгой исто-
рической критики теперь немыслима
стала никакая исторія, даже и свя-
щенная. A къ какимъ результатамъ
можно придти, изслѣдуя строго и
свободно научно-историческіе доку-
менты христіанскаго ученія, можно
узнать отъ тюбингенской школы, отъ
Штрауса и Ренана, и еслибы при-
шлось выбирать между двумя послѣд-
ними, то я все-таки предпочелъ бы
изъ двухъ золъ выбрать меньшее,
по моему мнѣнію — это Штрауса (т.-е.
его книгу: «Жизнь Іисуса Христа»,
a не смерть самого Штрауса, кажется,
рехнувшагося совсѣмъ при концѣ
жизни).
Для меня главное въ христіан-
ствѣ — это недостижимая высота и
освящающая душу чистота идеала
вѣры; на немъ цѣлые вѣка тьмы,
страстей и неистовствъ не оставили
ни единаго пятна; кровь и грязь, ко-
торыми міръ не разъ старался осквер-
нить идеальную святость и чистоту
христіанскаго ученія, стекали пото-
ками "назадъ, на осквернителей.
Смѣло и несмотря ни на какія исто-
рическія изслѣдованія, всякій хри-
стіанинъ долженъ утверждать, что
никому изъ смертныхъ невозможно
было додуматься и еще менѣе дойти
до той высоты и чистоты нравственнаго
чувства и жизни, которыя содержатся
въ ученіи Христа; нельзя не прочув-
ствовать, что они не отъ міра сего.
Это не' мораль, какъ желаютъ пред-
ставить идеалъ ученія отвергающіе
божественную натуру Учителя. Мо-
раль (отъ mos — нравъ, обычай) за-
висима отъ нравовъ, a нравы мѣня-
ются со временемъ. Положительнаго,
неизмѣннаго нравственнаго кодекса
всего человѣчества нѣтъ, и онъ про-
явится развѣ,когда будетъ едино ста-
до и единъ пастырь. Но это возможно
только въ томъ случаѣ, если пастыремъ
явится Богочеловѣкъ,—a тогда лю-
ди обойдутся,пожалуй, и безъ кодекса.
Хотя тюбингенская школа и бро-
сила тѣнь историческаго сомнѣнія на
евангеліе Іоанна, но слова или смыслъ
словъ: «законъ (то-есть нравственный)
Моисеемъ, благодать же и истина
Іисусомъ Христомъ даны/>—для ка-
ждаго христіанина должны быть сло-
вами истиннаго благовѣстителя. И
для меня непонятно, почему проте-
стантскіе yльтрараціоналисты, при-

201—202

числяя себя къ пастырямъ христіан-
ской церкви, становятся на "точку
зрѣнія Ренана и древнѣйшихъ ере-
сіарховъ, вышедшихъ изъ паганизма
и талмудизма; имъ могъ слѣдовать въ
своемъ невѣріи такой протестантскій
государь, какъ Фридрихъ Вто-
рой, считавшій Евангеліе только мо-
ралью, — но не пастыри какого бы
то ни было христіанскаго исповѣда-
нія. Для современнаго — именно для
современнаго—христіанина признаніе
божественной натуры Спасителя дол-
жно быть краеугольнымъ камнемъ его
вѣры. Этимъ признается непрелож-
ность, непогрѣшимость, благодат-
ная внутренняя истина идеала, слу-
жащаго основою христіанскаго уче-
нія. Этимъ же оно и отличается отъ
измѣнчивой, внѣшней, хотя и вполнѣ
законной мірской морали. Благодат-
ная, не подлежащая ни сомнѣнію, ни
разслѣдованію истина можетъ сдѣ-
латься моею собственною внутреннею
истиною только тогда, когда я извле-
каю ее изъ высшаго источника и вѣ-
рую, что она сообщается мнѣ путемъ
благодати. Только при такой вѣрѣ
я и въ состояніи отличить внѣшнюю
и научную правду, требующую ум-
ственнаго анализа и свободнаго раз-
слѣдованія, отъ той высшей, вѣчной,
исполненной благодати правды, ко-
торая служитъ идеаломъ моей вѣ-
ры,—вѣры, a не одного убѣжденія.
Я убѣдился на себѣ, что, не отличая
истины, добываемой путемъ анализа
и разслѣдованія, отъ другой, доста-
вляемой намъ вѣрою, нельзя быть на-
стоящимъ вѣрующимъ. И прежде всего
нужно увѣровать въ высшую бла-
годать. Недосягаемая высь и чистота
идеала христіанской вѣры дѣлаютъ
его истинно благодатнымъ; это обна-
руживается необыкновеннымъ спо-
койствіемъ, миромъ и упованіемъ, про-
никающими все существо вѣрующаго
въ краткія молитвы и бесѣды съ са-
мимъ собою, съ Богомъ.
Обуреваемый сомнѣніемъ и невѣ-
ріемъ, мой умъ еще нерѣдко. заста-
вляетъ меня думать и во время этихъ
бесѣдъ: — не миражъ ли все это?
Мы живемъ въ какомъ-то заколдован-
номъ кругу, изъ котораго намъ нѣтъ
выхода; какъ тутъ отличишь: что
дѣйствительность, что миражъ, да
и зачѣмъ стараться различать нераз-
личимое? Это — то, что одинъ отецъ
церкви назвалъ curiositas inutilis.
A если, наконецъ, и удалось бы по-
стигнуть, гдѣ кончается наша иллю-
зія и гдѣ начинается дѣйствительность э
то не будемъ ли мы самыми несчастны-
ми существами, сдѣлавшись, чрезъ
такое открытіе, изъ мнимо-здоровыхъ
мнимо-больными? Представимъ себѣ
каждаго изъ насъ лична и наглядно
убѣдившимся, что его 4— миражъ, его
ощущеніе свободноЙ воли—тоже
миражъ; свобода мысли—иллюзія;
представленія о безпредѣльности
времени и пространства—галлюцина-
ціи фантазіи; идеалы вѣры, любви,
красоты—такія же галлюцинаціи, ил-
люзіи, и миражи;—что вышло бы изъ
личности, наглядно узнавшей и окон-
чательно убѣдившейся, что она жи-
ветъ постояннымъ обманомъ чувствъ,
ощущеній и представленій? He при-
вело ли бы такое знаніе къ другому,
еще болѣе сумбурному, убѣжденію,
что самый способъ, которымъ мы до-
шли до нашей истины, основанъ на
такихъ же иллюзіяхъ и миражахъ?
Мнѣ кажется, что въ предметахъ
психологіи, для изслѣдованія кото-
рыхъ необходимо субъективныя ощу-
щенія дѣлать въ то же время и объекта-
ми сужденія, сомнительная догадка
вѣрнѣе и во всякомъ случаѣ практич-
нѣе мнимо твердаго убѣжденія.
Итакъ, если Творцу угодно было,
произведя насъ отъ обезьянъ, скрыть
наше происхожденіе иллюзіями, увле-
кающими насъ къ Нему въ безпре-
дѣльность и вѣчность, то не намъ
накладывать руки на себя и не намъ
найти ту истину, которая не назначена
быть истиною для насъ. Все это я при-
вожу въ припадкѣ сомнѣнія противъ
моего невѣрія, отъ котораго нелегко
было отдѣлаться и самому Петру.
Всеобъемлющая любовь и благодать
Святого Духа, это два самые суще-
ственные элементы идеала вѣры Хри-
стовой, отличающей ее отъ морали
какъ небо отъ земли. He даромъ у

203—204

всѣхъ сектаторовъ христіанства бла-
годать служитъ болѣе или менѣе
основою толковъ и раскола. Настоя-
щая, искренняя вѣра не можетъ быть
не идеальною; a идеалъ не можетъ
быть достижимымъ, какъ недостижима
для насъ и всеобъемлющая истина.
A недостижимою высотою и святостью
идеала христіанская вѣра, очевидно,
превосходитъ, всѣ. другія; сущность
же этого высокаго идеала такова,
что приближеніе къ нему невозможно.
И вотъ, желающіе приблизиться къ
нему и ищущіе въ вѣрѣ примиренія
съ собою, прежде всего не должны по-
лагаться на собственныя силы и нрав-
ственныя (моральныя) достоинства, a
должны увѣровать, что вѣра есть даръ
неба, благодати и всеобъемлющей
любви. Это для меня самая характер-
ная черта христіанской вѣры, прево-
сходно выраженная въ моей умили-
тельной для меня молитвѣ: «Чертогъ
Твой вижу, Спасе мой, и одежды не
имамъ, да вниду въ онъ».
Разбойникъ на крестѣ, блудный
сынъ, фарисей и мытарь, слова, ска-
занныя Марѳѣ, Маріи и юношѣ,
исполнившему, по его мнѣнію, всѣ
заповѣди закона, доказываютъ, ка-
кое значеніе придавалъ Спаситель
прямому, чистосердечному и полному
раскаянія и вѣры обращенію къ Нему.
Два великіе учителя церкви — апо-
столъ Павелъ и блаженный Августинъ
—видѣли также въ благодати одно
изъ главныхъ средствъ къ спасенію.
Но существуетъ въ моихъ глазахъ
еще и другая характерная черта хри-
стіанскаго ученія, — это многосто-
ронность, отличающая его отъ огра-
ниченныхъ или одностороннихъ стре-
мленій религій, основанныхъ на одной
морали. И аскетъ, бѣгущій отъ пре-
лестей міра, и мірянинъ, подвергаю-
щій себя испытаніямъ, и человѣкъ,
ставящій свои дѣйствія въ зависимость
отъ предопредѣленія,и тотъ, кто осно-
вываетъ ихъ на свободѣ воли, ищу-
щій усердною молитвою и постомъ
удостоиться благодати, равно какъ
и тотъ, кто и все свое время посвя-
щаетъ дѣламъ добра, — всѣ, всѣ мо-
гутъ найти въ христіанскомъ ученіи
основу своихъ убѣжденій, стремленій
и дѣйствій.
Одно мнѣ кажется несовмѣстнымъ
съ духомъ ученія Христа, это — догма-
тизмъ и доктринерство. Конечно, цер-
ковь, какъ собраніе вѣрующихъ,
должна была возникнутъ на первыхъ
же порахъ христіанства, a согласіе
и единство взглядовъ должны были со-
единять собраніе вѣрующихъ; но это
еще далеко отъ обязательной догмы.
Обязательная, a потомъ и принуди-
тельная догма должна была явиться съ
появленіемъ на свѣтъ государственной,
или по-просту, казенной церкви. И
вотъ опять доказательство той мно-
госторонности ученія Христа, о ко-
торой я говорилъ.
Какъ скоро христіанство выступило
на государственную и политическую
арену, въ немъ находили опору и
императоры, и демагоги. Мало это-
го: церковь, во времена паганизма,
не переставая быть въ сущности хри-
стіанскою, могла дѣлать уступки язы-
честву, слѣды котораго сохранились
въ .нѣкоторыхъ церквахъ еще и до
сихъ поръ. Это и не могло быть иначе,
когда неземной — «не отъ міра сего»—
идеалъ долженъ былъ осуществляться,
вѣрнѣе — приближаться къ осуще-
ществленію въ мірѣ, пропитанномъ
насквозь чувственностью. Развѣ могъ
кто изъ смертныхъ, — хотя бы и
власть имѣющихъ, — велѣть любить
врага и ненавистника, платить за
обиду кротостью и смиреніемъ, всѣмъ
жертвовать изъ любви?! Мѣсто за-
прещенія и отрицанія, служащихъ
основою закона, обязательнаго для
всего общества, и мѣсто: не дѣлай того
или другого, не убей, не воруй, не
пожелай, замѣняетъ верховный и не-
земной призывъ къ сокровеннымъ и
самымъ глубокимъ чувствамъ души —
любви и вѣрѣ, дѣлая ихъ главными
мотивами нашихъ дѣлъ и дѣйствій.
Очевидно, ни еврейскій монотеизмъ,
ни политеизмъ древняго міра не могли:
сразу понять и прочувствовать глу-
бокій смыслъ и значеніе недосягаема-
го идеала Новаго Завѣта.
И первая государственная церковь
Христа едва-ли была образцовая.

205—206

Императоры, принявшіе христіан-
ство, спѣшили воспользоваться ею
для своихъ политическихъ цѣлей,
старались сдѣлать ее торжественною
въ глазахъ народа, привыкшаго къ
великолѣпію языческихъ храмовъ и
торжественнымъ процессіямъ жре-
цовъ, которыхъ должна была замѣ-
нять для народа іерархія священно-
служителей, епископовъ, патріар-
ховъ и т. п. И вотъ, вѣрованіе, въ
основѣ котораго лежитъ полная сво-
бода совѣсти, то-есть сознаніе исти-
ны въ идеалѣ самоотверженія изъ
любви и вѣры въ всеобъемлющую
любовь Bora, — дѣлается постепенно
обязательнымъ ,казеннымъ ,внѣшнимъ.
Обязательность, связь церкви съ
властью, государственные перево-
роты, наплывъ новыхъ племенъ на
развалины древнихъ государствъ, всѣ
эти обстоятельства не могли не спо-
собствовать къ искаженію чистоты
идеала новой вѣры и къ порожденію
самыхъ уродливыхъ толковъ, ересей,
подлоговъ преданій, письменныхъ до-
кументовъ и т. п.
Тогда оказался необходимымъ для
государственной церкви и обязатель-
ный догматизмъ вѣры, и цѣлый рядъ
вселенскихъ соборовъ установляетъ
догмы и формулы. догмъ, предписы-
ваетъ, какъ и чему вѣрить, чтобы быть
христіаниномъ. Свобода совѣсти от-
ходитъ на задній планъ. Мѣсто глу-
боко прочувствованнаго идеала вѣры
и свободнаго полета души, желающей
сближенія съ нимъ, заступаютъ симво-
лическіе обряды, мистеріи, игравшіе
такую видную роль въ политеизмѣ,
и т. п.
Дошло, наконецъ, до того-, что вмѣ-
сто недостижимо-высокаго идеала, на-
реченнаго быть мотивомъ всѣхъ на-
шихъ дѣлъ и нравственныхъ стре-
мленій, выступили на первый планъ
всѣ эти церковные обряды и требы.
Вмѣсто исполненныхъ благодати и
любви смиренныхъ учителей, яви-
лись непогрѣшимые папы-государи и
надменные патріархи, заводившіе
споры о первенствѣ.
Иногда, смотря на нашихъ владыкъ,
я думалъ: какъ бы мнѣ было совѣстно
передъ собою и передъ Христомъ,
если бы я сдѣлался архіереемъ; —
мнѣ невозможно бы было не помнить,
что именно архіереи синедріона были
судьями не на животъ, a на смерть
Обѣщавшаго Царство Божіе своимъ
избраннымъ. A эти книжники, про-
тивъ которыхъ Онъ такъ возставалъ,—
развѣ это были не догматики и развѣ
между ними не. было приписывав-
шихъ себѣ власть и авторитетъ толь-
ко потому, что они получили ихъ по
преданію въ наслѣдство, и развѣ са-
мые близкіе къ Христу не должны
были для авторитета производить Его
родословную отъ царя Давида? He
то ли же самое повторяется съ іерар-
хами, палами и даже попами, припи-
сывающими себѣ духовную власть
по преемству или наслѣдству?
Я знаю, однако же, и хорошо по-
нимаю, что я увлекаюсь,.говоря такъ
о церкви и ея служителяхъ. Но я
говорю теперь о христіанствѣ съ
моей индивидуальной и ограниченной
точки зрѣнія. Послѣ погрома моей
обрядной религіи, которую исповѣды-
валъ съ дѣтства, и послѣ того, какъ
убѣдился, что не могу быть ни ате-
истомъ, ни деистомъ, я искалъ успо-
коенія и мира души, и, конечно,
пережитое уже мною, чисто внѣшнее
вліяніе таинствъ церковныхъ бого-
служеній и обрядовъ, не могло успо-
коить взволнованную душу. Вся внѣ-
шняя сторона вѣры оказывала на
меня вмѣсто успокаивающаго и при-
миряющаго дѣйствія — другое, про-
тивоположное. Мнѣ нуженъ былъ от-
влеченный, недостижимо-высокій иде-
алъ вѣры. И принявшись за Еванге-
ліе, котораго я никогда еще самъ не
читывалъ, — a мнѣ было уже 38 лѣтъ
отъ роду,—я нашелъ для себя этотъ
идеалъ.
Въ нашей обрядной церкви, по
крайней мѣрѣ во время моего дѣтства,
a въ деревняхъ, какъ вижу, и теперь
еще, — Евангеліе считается попами
и прихожанами священнымъ не по
содержанію, не по мыслямъ и изло-
женному въ немъ ученію, a священ-
нымъ какъ предметъ, формально; такъ
и слова молитвъ считаются священ-

207—208

ными какъ слова: слышанныя, про-
читанныя — должны оказывать бла-
годатное и спасительное дѣйствіе на
слушателя и читателя.
Съ этой стороны только я и зналъ
Евангеліе, a слѣдовательно и ученіе
Христа, пока былъ подросткомъ. По-
томъ все это забылось и, какъ старый
хламъ, сдано было мною въ архивъ
памяти, пока мнѣ не стукнуло 38
лѣтъ и внутренняя тревога не овладѣ-
ла мною. Послѣ этого я не удивляюсь,
что сужу такъ рѣзко о современной
(да и прежней) христіанской церкви.
Между тѣмъ я долженъ сказать, что
какъ ни слабою, съ историко-критиче-
ской точки зрѣнія, кажется мнѣ исто-
рическая сторона начала христіан-
ства, я, какъ человѣкъ, вѣрящій въ
предопредѣленіе и не допускающій
ничего случайнаго по принципу, ви-
жу въ исторіи развитія церкви со-
бытіе роковое, повліявшее существен-
но на развитіе культурнаго общества.
И именно то обстоятельство, что хри-
стіанство, вмѣсто не нуждавшагося
ни въ какой внѣшней обстановкѣ испо-
вѣданія, дѣлается государственною
религіею, утвержденною на догматахъ,
и обезпечиваетъ дальнѣйшее его раз-
витіе, его судьбы и вліяніе на народ-
ныя массы.
Весьма страннымъ кажется мнѣ мнѣ-
ніе Бокля, что культурное общество
обязано своимъ прогрессомъ исклю-
чительно распространенію научныхъ
знаній, a со стороны нравственнаго
его быта не послѣдовало никакого
улучшенія. И другое мнѣніе, что
будто бы не христіанство, a выступле-
ніе на поприще цивилизаціи герман-
скихъ племенъ было главною причи-
ною прогресса, мнѣ кажется не менѣе
одностороннимъ, и я не понимаю,
какъ можно отрицать въ идеалѣ Хри-
стовой вѣры глубокіе задатки къ улуч-
шенію нравственнаго быта общества,
a потому отвергать и вліяніе христіан-
ства на нравы и стремленія людей.
Вѣруя, что основной идеалъ уче-
нія Христа, по своей недосягаемости,
останется вѣчнымъ и вѣчно будетъ
вліять на души, ищущія мира, чрезъ
внутреннюю связь съ Божествомъ, мы
ни минуты не можемъ сомнѣваться
и въ томъ, что этому ученію суждено
быть неугасаемымъ маякомъ на изви-
листомъ пути нашего прогресса.
Но если" идеалъ вѣченъ и не отъ
міра сего, a путь прогресса не прямъ,
a извилистъ, то возможно ли было
человѣчеству, въ переходныя эпохи
его жизни, усвоить себѣ и глубоко
прочувствовать всю суть христіан-
ской вѣры? Чего не встрѣчало оно
на своемъ земномъ поприщѣ?
Христосъ, какъ человѣкъ, былъ
еврей: очевидно, любилъ свое земное
племя, не опровергалъ закона Mo-
исеева, соблюдалъ и требовалъ со-
блюденія заповѣдей, совершалъ
еврейскіе обряды, но преслѣдовалъ
фарисейство и садукейство, то-есть
преслѣдовалъ доктринерство, внѣ-
шнюю обрядность, .внутреннюю ложь
и грубую чувственность садукейства,
и, вѣроятно. отдавалъ» предпочтеніе
сектѣ ессеевъ (аскетовъ).
'Но государственному строю евре-
евъ суждено было существовать уже
недолго, и предопредѣленіе — не слу-
чай -т- вывело христіанство, послѣ
паденія Іерусалима, но вмѣстѣ съ
разсѣяніемъ еврейства, на всемірное
поприще, и предопредѣлено было вы-
вести его на это поприще при насту-
пившемъ наплывѣ въ древній міръ
свѣжихъ варварскихъ племенъ. Если
первобытные христіане-евреи, a съ
ними и римляне, — какъ видно изъ
Тацита, — смотрѣли на ученіе Хри-
ста болѣе съ своей, еврейской, точки
зрѣнія, то немудрено, что язычники-
греки и римляне, дѣлаясь христіанами,
вносили съ собою въ новое ученіе свои
прежніе языческіе понятія и обряды.
Политеизму и жречеству не легко бы-
ло оставаться безъ олицетвореній и
жертвъ. Толкованія вѣры Христа
сдѣлались одно превратнѣе и темнѣе
другого, a восточные народы ввели
и дуализмъ, не чуждый, впрочемъ, и
монотеизму.
Наконецъ, христіанской церкви,
обратившей варваровъ въ христіанъ,
суждено было самой сдѣлаться го-
сударствомъ въ государствахъ, стать
во главѣ правленій н спуститься съ

209—210

высоты своего идеала низко, низко,
на землю.
Можно ли же полагать, что первые
вѣка христіанства должны служить
образцомъ чистоты ученія Христа?
Можно ли утверждать, что ученіе
это, вышедъ изъ устъ Спасителя, тот-
часъ же было принято, усвоено и
прочувствовано народами во всей его
идеальной чистотѣ? He противорѣ-
читъ ли этому то, что самые близкіе
ученики не всегда понимали Учителя,
и обѣщаемое Имъ Царство Божіе
переносили въ Іудею? He былъ ли
самъ Спаситель въ глазахъ многихъ
изъ своихъ современниковъ сыномъ
плотника изъ Назареи, отъ которой
нельзя было ожидать ничего особен-
наго? He говоря уже о римлянахъ,
незнакомыхъ съ религіею евреевъ, не
придававшихъ, очевидно, никакой
важности ученію Христа, могло ли
и большинство самихъ евреевъ при-
знать въ своемъ соотечественникѣ
Іешу-Мессію, когда онъ допустилъ
себя, какъ преступника, опозорить,
осмѣять и распять?
Обыкновенно принимаютъ, что чѣмъ
старѣе вѣра, тѣмъ лучше. И это
правда; для вѣры необходимъ консер-
ватизмъ болѣе всего, чтобы дѣйство-
вать ею на массы. Вѣра отцовъ —
для нихъ магическое слово. Поэтому
для государства важное дѣло — под-
держать старую вѣру, какъ сильно-
дѣйствующее средство консерватизма.
Въ интересахъ жрецовъ государствен-
ной вѣры и церкви также лежитъ
держаться, сколько можно крѣпче,
прежнихъ взглядовъ на вѣру,устано-
вленныхъ вѣками догматовъ, обря-
довъ и обычаевъ.
Но, несмотря на все это, мнѣ ка-
жется, христіанину нельзя сомнѣ-
ваться.Вѣчный, неземной и никогда
недостижимый идеалъ его вѣры дол-
женъ постепенно освобождаться отъ
наростовъ времени и дѣлаться болѣе
п болѣе яснымъ для людей всѣми его
благодатными слѣдствіями. II я по-
лагаю, какъ ни извилистъ путь че-
ловѣческаго прогресса, христіанство,
несмотря на препятствія, встрѣчен-
ныя имъ на этомъ пути, и на времен-
ныя реакціи невѣрія, грубой чув-
ственности и звѣрства, много, чрезвы-
чайно много очистило нравственность
и прояснило наши міровоззрѣнія,
взаимныя отношенія народовъ и го-
сударствъ.
Свобода совѣсти, свобода разслѣ-
дованія истины, уничтоженіе рабства
и невольничества, возвышеніе лично-
сти, снисхожденіе и милосердіе къ
побѣжденному врагу, дѣла обществен-
ной благотворительности, — все это
дѣлалось и дѣлается, въ теченіе 18-ти
слишкомъ вѣковъ, подъ эгидою хри-
стіанства. Поэтому, какъ бы догма-
тизмъ и обязательности государствен-
ной церкви, іерархизмъ, обрядность
мнѣ лично ни казались противными
духу ученія Христа, я не долженъ
увлекаться моими личными склон-
ностями и не въ правѣ не признать всѣ
эти явленія на почвѣ христіанства не-
обходимыми. Поневолѣ приходится
убѣждаться, что все существующее
разумно, т.-е. причинно.
Правила и кодексы нравственности.
къ которымъ приравниваютъ иногда
ученіе Христа, такъ отличны отъ него
по своимъ цѣлямъ и тенденціямъ, что
не знаешь, чему болѣе удивляться—
близорукости ли взгляда, или же-
ланію, во что бы то ни стало, унизить
и профанировать высочайшіе изъ
идеаловъ.
Всѣ нравственныя правила, древ-
нія и новыя, основаны на одной внѣ-
шней правдѣ; за отклоненіемъ отъ
нихъ слѣдуетъ наказаніе или непо-
средственно, или когда проступокъ
обнаружится для другихъ. He воруй,
— a украдешь, то штрафъ; не убей, —
a убьешь, то самого повѣсятъ; главное
правило — не дѣлай другому, чего
не хочешь, чтобы сдѣлано было тебѣ
самому. Если же отклоненіе твое отъ
главнаго правила нравственности и
не будетъ никѣмъ открыто, то и тай-
ное оно повлечетъ наказаніе для тебя
въ видѣ недовольства, угрызенія со-
вѣсти. Если же, — прибавляетъ ко-
дексъ, — причинивъ зло ближнему,
ты обошелся безъ наказанія и безъ
угрызенія совѣсти, то не забудь —
есть Немезисъ и правосудіе на землѣ.

211—212

Рано или поздно зло будетъ наказано,
добро награждено. За Богомъ молит-
ва, за царемъ служба не пропадаетъ.
Повидимому, м въ нравственныхъ
кодексахъ дѣло идетъ не объ одной
внѣшней правдѣ: говорится и о
внутреннемъ недовольствѣ, 6 совѣсти,
даже о божественномъ правосудіи.
Въ сущности, идеалъ нравственности
остается внѣшнимъ, прикованнымъ
къ землѣ, и потому всегда болѣе или
менѣе достижимымъ. Спаситель и не
отвергалъ его. Тому богатому юношѣ,
который для своего спасенія спра-
шивалъ, что ему дѣлать, Христосъ
прежде всего совѣтовалъ исполнить
нравственный законъ Моисея, и толь-
ко когда послѣдовалъ высокомѣрный
отвѣтъ: «я все это исполнилъ», сказано
было: «раздай все и ступай во слѣдъ
Меня». Это и значитъ: исполнивъ
внѣшнія требованія нравственности
и закона, ступай далѣе и возносись
выше> если можешь; a не можешь,
то п тогда еще не теряй упованія! Отъ
Бога все возможно, сказано учени-
камъ, сомнѣвавшимся въ возможно-
сти спастись богатому человѣку.
И вотъ, выше законовъ нравствен-
ности, /непостоянныхъ, нетвердыхъ,
подлежащихъ толкованіямъ, обхо-
дамъ, уступкамъ и разнаго рода ла-
зейкамъ, поставленъ былъ совершенно
въ другой сферѣ идеалъ неземной и
вѣчный,— будущая жизнь и безсмер-
тіе.Признаніе идеала вѣры вѣрую-
щимъ должно быть полное и безуслов-
ное. A для врача, ищущаго вѣры, са-
мое трудное увѣровать въ 'безсмертіе
и загробную жизнь. Это потому—во-
первыхъ, что главный объектъ вра-
чебной науки и всѣхъ занятій врача
есть тѣло,такъ скоро приходящее въ
разрушеніе; во-вторыхъ, врачъ еже-.
дневно убѣждается наглядно, что всѣ
психическія способности находятся
не только въ связи съ. тѣломъ, но п
въ полной отъ него зависимости; въ-
третьихъ, — принимая существова-
ніе въ насъ безсмертнаго духа, мы
должны принять и въ высшихъ клас-
сахъ животныхъ присутствіе подоб-
наго же элемента, такъ какъ присут-
ствіе многихъ душевныхъ способно-
стей y животныхъ неоспоримо, и
это предположеніе будетъ тѣмъ не-
обходимѣе для насъ, чѣмъ болѣе
мы будетъ убѣждаться въ происхо-
жденіи нашемъ отъ животнаго. Воль-
теръ грубо, но мѣтко выразилъ это,
свойственное всѣмъ врачамъ, сомнѣ-
ніе: «находили ли вы когда-нибудь,
докторъ, при вашихъ изслѣдованіяхъ,
безсмертную душу между мочевымъ
пузыремъ и прямою кишкою?» Во-
просъ нелѣпъ и смѣшонъ; но онъ не-
премѣнно, въ томъ или другомъ видѣ,
представляется анатомамъ, физіоло-
гамъ и практикамъ.
Да, врачу, — да, пожалуй, и боль-
шинству культурнаго общества, при-
выкшимъ основываться на индукціи
и наглядности, не легко повѣрить
въ загробную жизнь, тѣмъ болѣе,
что по изслѣдованіямъ нервной си-
стемы оказывается, что и жить-то
тамъ некому; существованіе особен-
наго духовнаго начала въ организмѣ
есть только гипотеза/, принимаемая
еще наукою какъ ж, покуда ничѣмъ
не замѣненный.
Но, въ сущности, еще ни одно изъ
этихъ сомнѣній не убѣдительно, по-
ка мы не узнаемъ точнаго различія
между жизнью и смертью, или не
узнаемъ, что такое жизнь. Объ
атомахъ вещества мы уже знаемъ, что
они безсмертны, хотя и не знаемъ>
что они такое. A когда передъ нашимъ
всеразъѣдающимъ анализомъ веще-
ственные атомы дѣлаются, наконецъ,
отвлеченіемъ (абстрактомъ), то кто
рѣшитъ: гдѣ границы между веще-
ственнымъ и духовнымъ элементомъ.
Врачу, — я сужу, впрочемъ, по
себѣ — знающему по опыту, какъ
легко остановить механизмъ живот-
ной машины на полномъ его ходу,
всего скорѣе можетъ придти мысль о
зависимости этого механизма отъ при-
сутствія какого-то невѣдомаго, чего-
то въ родѣ электрическаго тока.или
свѣтового эѳира, колебаніями ато-
мовъ котораго поддерживалось и дѣй-
ствіе всего механизма. У однѣхъ осо-
бей эти колебанія невѣсомаго эле-
мента въ животномъ механизмѣ' со-

213—214

вершаются какъ будто скорѣе, y
другихъ — медленнѣе; y однѣхъ ко-
леблющіеся атомы невѣсомаго про-
никаютъ какъ будто всѣ ткани глубже
и,соединяясь какъ будто тѣснѣе съ HE-
ME, дѣлаютъ всю машину прочнѣе и
способнѣе противостоять разрушенію
и смерти; y другихъ же особей связь
невѣсомаго съ организмомъ до того
слаба, и, такъ сказать, поверхностна,
что малѣйшее насиліе легко ее преры-
ваетъ и губитъ жизнь. Эта гипотеза
не можетъ казаться странною уже и
потому, что она соотвѣтствуетъ и поня-
тію (по крайней мѣрѣ моему) о сущ-
ности самаго вещества. Умствен-
ный анализъ, разлагая матерію до
крайнихъ ея предѣловъ, превращаетъ
ея атомы въ какія-то математическія
точки или центры, до того отличные
отъ подлежащаго нашимъ чувствамъ
вещества, что различіе между нимъ и
тѣмъ, что мы называемъ силою, ду-
хомъ,—исчезаетъ.
Я знаю, что такой взглядъ не соот-
вѣтствуетъ философскому и религіоз-
ному взглядамъ на духъ, подъ именемъ
котораго разумѣютъ отвлеченное и со-
вершенно противоположное матеріи
начало. Косность, инерція, измѣняе-
мость, дѣлимость и т. п. свойства ве-
щества несообразны съ свободою, не-
измѣнностью, безпредѣльностью и т.п.
духа. И для меня невозможно сдѣла-
лось остановиться на анализѣ одной
матеріи и отвергнуть необходимость
существованія высшаго. духовнаго на-
чала, какъ источника разума, воли,
чувства и жизни. Но объ этомъ, при-
нимаемомъ по необходимости умомъ,
абстрактѣ мы не можемъ уже имѣть
никакого представленія.Принять же,
что это требованіе нашего ума, это
чисто отвлеченное начало, названное
духомъ только по обманчивому и лож-
но воображаемому сходству съ чѣмъ-то
летучимъ, похожимъ на воздухъ, газъ,
дыханіе, паръ и т. п., приходитъ прямо
и непосредственно въ тѣсную связь съ
грубымъ веществомъ,—мнѣ кажется
абсурдомъ.
Умъ моего склада гораздо легче до-
пускаетъ, что связь,не подлежащая
сомнѣнію, вещественнаго организма
съ отвлеченнымъ началомъ, усколь-
зающимъ отъ нашего представленія,
происходитъ посредствомъ особаго,
такъ сказать, переходного начала, бо-
лѣе близкаго, по своимъ свойствамъ,
къ веществу, и потому легче пред-
ставляемаго нами, но ускользающаго
отъ точнаго научнаго разслѣдованія.
Я иду еще далѣе и представляю себѣ
не-невозможнымъ, что атомы невѣсо-
маго элемента (икса), оставляя орга-
ническую машину безъ дѣйствія, сами
могутъ удержать на себѣ ея обликъ и
нѣкоторыя ея психическія свойства,
изображая собою какъ бы отпечатокъ.
того организма, который они оживля-
ли своими колебаніями. Какъ ни фан-
тастично это представленіе, но нельзя
же не имѣть никакого представленія о
предметѣ ,такъ близко и глубоко каса-
ющемся насъ. Правда, мое: «ни Богу
свѣчка, ни чорту радость», прежде
всего, оно болѣе или менѣе напоми-
наетъ о мистицизмѣ. Что за дѣло,—
словъ пугаться нечего. Что такое
мистицизмъ? Такое же свойство чело-
вѣческой души, какъ и вѣра вообще.
Вѣрить и можно только въ неразга-
данное, какъ не разгадано и самое
свойство вѣры. Мы знаемъ только
навѣрное, фактически, что есть въ че-
ловѣкѣ современномъ (про будущаго
человѣка мы ничего еще не знаемъ) по-
требность вѣрить, любить,.надѣяться;.
a откуда она берется, ея источникъ,
мы ищемъ поневолѣ тамъ, гдѣ-то вы-
ше насъ, потому что въ насъ самихъ,
въ нашихъ нервныхъ центрахъ или
другихъ органахъ, служащихъ только
къ проявленію этой потребности,
мы источника ея не обрѣтемъ. Еще,
къ нашему счастію, намъ дана способ-
ность привыкать къ часто повторяю-
щимся впечатлѣніямъ и не заниматься
ими, и поддаваться постояннымъ ил-
люзіямъ и миражамъ; не будь этого,
мы всѣ бы сдѣлались такими же мисти-
ками, какъ современные ультра-спи-
риты или какъ Эккартсгау-
зенъ 46) и мадамъ Крюденеръ47).
Въ самомъ дѣлѣ, развѣ все окру-
жающее насъ намъ дѣйствительно по-
нятно и ясно? Мы только привыкли къ.
нему и постоянная иллюзія, съ кото-

215—216

рою мы наслаждаемся жизнью, не ду-
мая о ея непроницаемой таинственно-
сти, предохраняетъ насъ отъ увлече-
ній вѣры въ чудесное, ведущихъ къ ду-
шевной тревогѣ и сумасшествію.
Да, слава Богу, что большая часть
того, что мы ощущаемъ и сознаемъ,
кажется намъ простымъ, яснымъ и
естественнымъ. A сверхъестественнаго,
при такомъ убѣжденіи, и существовать
не должно; такимъ было бы, по тепе-
решнимъ нашимъ понятіямъ, не только
то, что противорѣчитъ извѣстнымъ
уже намъ законамъ естества, a и
впредь имѣющимся сдѣлаться из-
вѣстными.
Но нѣтъ такой эпохи въ исторіи
развитія культурнаго общества, въ
которую не проявлялось бы періоди-
чески, въ видѣ душевной эпидеміи,
влеченія къ чудесному. Весьма харак-
терно при этомъ то, что степень вѣро-
ванія въ чудесное, въ эти періоды,
вовсе не соотвѣтствуетъ степени прі-
обрѣтенныхъ уже наукою или передо-
выми ея людьми знаній. Кто могъ бы,
напримѣръ, повѣрить, что въ концѣ
ХІХ-го вѣка люди науки вполнѣ вѣ-
рятъ въ то, чему никто не повѣрилъ
бы въ началѣ этого вѣка? Такъ знанія
наши о предметахъ, сильно затраги-
вающихъ наше л, непрочны и поколе-
бимы.
Отвергать одно, потому что мы убѣ-
ждены въ несомнѣнности противо-
положнаго ему другого,—дѣло опас-
ное. Какъ бы то ни было и какъ бы не-
довѣрчиво мы ни относились къ спи-
ритизму, съ одной стороны, и къ уче-
нію церкви о загробной жизни—съ
другой, я, не отвергая ни того,ни дру-
гого, считаю невозможнымъ признать
нѣчто вещественное (въ моемъ смы-
слѣ) въ нашей загробной жизни, и
вмѣстѣ съ тѣмъ вѣрую,—по крайней
мѣрѣ, стараюсь вѣрить и прошу Бога
даровать мнѣ эту вѣру,—въ духов-
ную загробную жизнь, и какъ от-
влеченіе для насъ непостижимую.
Такъ вѣрить я обязанъ какъ хри-
стіанинъ; она—вѣнецъ ученія Христа;
идеалъ вѣры въ загробную жизнь по-
ставленъ Имъ; не умирая,мы дости-
гаемъ конечной цѣли нашей жизни.
Вотъ суть ученія.Мы не судьи нашихъ
дѣйствій. Истину узнаемъ только за
гробомъ; тамъ и узнаемъ, соотвѣтство-
вала ли наша жизнь ея истинной
цѣли. Органическія страсти съ ихъ
увлеченіями и чувственность веще-
ственнаго бытія, переставъ существо-
вать, дадутъ возможность намъ стать
къ истинѣ лицомъ къ лицу; это не то,
что стоять лицомъ къ лицу съ нашею
совѣстью здѣсь, живя вещественно:
тамъ придется имѣть дѣло съ самою
истиною, которой мы такъ добива-
емся здѣсь и вмѣстѣ съ тѣмъ стараем-
ся ея избѣгнуть.
Ученіе Христа въ примѣненіи его
отвлеченнаго и загробнаго идеала
къ нашей жизни, на каждомъ шагу
встрѣчается съ громадными и непре-
одолимыми препятствіями для вѣрую-
щаго. Это и не могло быть иначе; это
зависѣло и отъ свойствъ идеала. Онъ
долженъ остаться недостижимымъ
и вѣчнымъ. Идти дальше и выше его
нельзя уже, некуда. Понятна отъ
этого чрезвычайная трудность при-
мѣненія къ практической жизни.
Блудный сынъ, блудница и разбой-
никъ на крестѣ показываютъ, одна-
ко rite, какъ самъ Учитель относился
къ неисполнимости Его ученія на
дѣлѣ.
Странно, когда я сомнѣвался и не
вѣрилъ, я болѣе дѣлалъ добра,—вѣр-
нѣе, дѣлалъ его безкорыстнѣе, безъ
всякаго мотива или только изъ любви
къ наукѣ'. Такъ, безплатная практика
была y меня въ то время дѣломъ на-
учнаго интереса. Самопожертвованіе
для общей пользы я рѣшался дѣлать
также безкорыстно. Но любви къ лю-
дямъ и жалости или милосердія въ
сердцѣ тогда y меня не было. Все это
пришло, какъ опишу въ моей біогра-
фіи (въ 1830—1850 годахъ), постепен-
но, вмѣстѣ съ развитіемъ потребности
вѣровать; но именно съ того же вре-
мени опытъ жизни развилъ во мнѣ,
при всемъ желаніи дѣлать добро,
какой то страхъ быть обманутымъ.
Въ этомъ страхѣ и недовѣріи, не-
вольно проникающихъ въ душу, я
вижу слабую сторону примѣненія
ученія Христа къ практической жи-

217—218

зни. Стремясь всѣми силами души
творить добро ненавидящимъ насъ,
жертвовать собою изъ любви къ дру-
гимъ, немногіе не сознаютъ внутренно
опасности принести себя въ жертву
не добру, a злу. Только искренніе
аскеты, равнодушно смотрящіе на
практическую жизнь съ ея добрыми и
злыми влеченіями, могутъ безъ вся-
кой задней мысли, безъ страха и
опасности, изъ чистой, отвлеченной
любви, творить добро и жертвовать
для другихъ собою. Между тѣмъ при
міровоззрѣніи не-христіанскомъ са-
мопожертвованіе и другіе подвиги
добродѣтели совершаются съ мень-
шимъ насиліемъ надъ собою; напри-
мѣръ, отомстить за другого или за
цѣлое общество, возстановить права
народа, принеся себя въ жертву,
фанатику не-христіанину будетъ
стоить меньшаго труда и насилія
надъ собою, чѣмъ христіанину.
Слова Спасителя: «вы злы»—жи-
вымъ упрекомъ ложатся на моей совѣ-
сти, когда страхъ быть обманутымъ
удерживаетъ меня сдѣлать добро. И
этотъ заслуженный упрекъ, вмѣстѣ
съ недовѣріемъ къ дѣлаемом/ добру,
раздираютъ душу, такъ что практи-
ческому христіанину едва-ли можно
быть недвоедушнымъ,—конечно,не въ
крайне худомъ значеніи этого слова.
Между тѣмъ ученіе Христа, по-
мимо его недостижимаго идеала, имѣ-
етъ, очевидно, и практическое на-
значеніе? И вотъ тутъ-то, на жизнен-
номъ его поприщѣ, мы встрѣчаемся
съ самыми разнорѣчивыми. дохо-
дящими до нелѣпости, воззрѣніями
и примѣненіями на практикѣ всѣхъ
этихъ воззрѣній. Каждое изъ нихъ
ищетъ и находитъ себѣ основаніе въ
текстѣ самого Евангелія. Самыя ту-
манныя и угрожающія полнымъ раз-
рушеніемъ существовавшихъ испо-
конъ вѣка основъ общества доктри-
ны созидались на ученіи Христа.
Если не ошибаюсь, въ первыхъ вѣ-
кахъ христіанства была распростра-
нена знаменитая доктрина: «все мое—
твое»; нѣчто подобное, но на болѣе
научномъ фундаментѣ, созидается и
въ наше время; причемъ, смотря по
надобности, зодчіе новаго соціаль-
наго зданія могутъ также указать,
подобно ихъ предшественникамъ, на
ученіе Христа.
Какъ на контрастъ этой соціальной
нивеллировки всѣхъ благъ земныхъ,
можно указать на разъясненіе—сло-
вами Спасителя: «отдайте кесарю ке-
сарево и божіе Богу»—отношеній
церкви къ государству и поддан-
ныхъ къ разновѣрнымъ властямъ.
Богачи, разживающіеся на счетъ
бѣдняковъ, могутъ утѣшиться изре-
ченіемъ: «имущему дастся, отъ неиму-
щаго отнимется». Даже враги и нена-
вистники могутъ сослаться на про-
роческія слова изъ Евангелія: "вно-
шу не миръ, a вражду брата противъ
брата, сына противъ отца».
Мало этого: грубѣйшія уродованія
здраваго смысла и тѣла, какъ само-
оскопленіе, и тѣ ищутъ себѣ оправда-
нія въ словахъ Евангелія. He даромъ
же папство такъ неохотно допускало
распространеніе Евангелія и Библіи
на родномъ языкѣ; хотя замѣна ре-
лигіознаго фанатизма идіотизмомъ
повела еще къ оглупѣнію народной
фантазіи.
Всѣ эти нелѣпыя стремленія къ по-
искамъ въ ученіи Христа основъ для
нелѣпыхъ и безобразныхъ произведе-
ній фантазіи теряютъ свой raison
d'etre для того христіанина, который,
увѣровавъ въ божественную натуру
Учителя, тѣмъ самымъ признаетъ за
Нимъ и высшій (верховный) разумъ.
Хотя нѣкоторые и толкуютъ слова
Спасителя о нищихъ духомъ
такъ, какъ будто бы они (т.-е. слова)
относились исключительно къ фран-
цузскому esprit. Ho, no нашему, ни-
щій духомъ еще не нищъ умомъ. И
умный можетъ быть смиренъ, кро-
токъ и простодушенъ. Поэтому я
и никогда не соглашусь, изъ богопочи-
танія, думать, что Верховный Ра-
зумъ обѣщалъ блаженство только
дуракамъ.
Почитая источникомъ нашего ума.
міровой, вселенскій и Верховный Ра-
зумъ, вѣруя, что онъ же самый, въ ви-
дѣ Богочеловѣка, просвѣтилъ и насъ,
христіанъ, своимъ ученіемъ. я не могу

219—220

признать основаннымъ на этомъ уче-
ніи ничего такого, что простой,
но здравый нашъ умъ находитъ глу-
пымъ, пошлымъ, нелѣпымъ, уродли-
вымъ, отвратительнымъ и безобраз-
нымъ. Правда, можно вѣрить и въ аб-
сурдъ. Но абсурдъ, въ смыслѣ Тертул-
ліана, не есть еще пошлая нелѣпость
и уродливая безобразность невѣже-
ственной фантазіи. Абсурдомъ можетъ
быть и самое высокое, если оно проти-
ворѣчитъ нашимъ современнымъ и,
какъ исторія убѣждаетъ, измѣнчи-
вымъ міровоззрѣніямъ. Абсурдъ, на-
примѣръ, дьяволъ, какъ противникъ и
антагонистъ верховнаго разума, добра
и верховной воли Творца; но вѣрить
въ этотъ абсурдъ, и не признавая его
умомъ, можно. Самъ Христосъ, какъ
равви евреевъ, не могъ не вѣрить въ
дьявола и, сообразуясь съ понятіями
-своевременнаго и соплеменнаго ему
народа, долженъ былъ и изгонять бѣ-
совъ изъ бѣснующихся (a по нашимъ
понятіямъ—душевно-больныхъ). Слѣ-
дуетъ ли изъ этого, что и современный
намъ христіанинъ долженъ также вѣ-
рить въ бѣснованіе, заклинаніямъ бѣ-
совъ и т. п.?
Но уже не абсурдомъ, а нелѣпостью
было бы полагать, что Спаситель, обѣ-
щавшій вѣрнымъ послѣдователямъ
Его ученія Свое Царство «не отъ міра
сего», вмѣстѣ съ тѣмъ предлагалъ и
коренной соціальный переворотъ, за-
ставивъ богатыхъ раздать свое иму-
щество нищимъ и сдѣлаться всѣмъ ни-
щими. Это предлагалось, очевидно,
однимъ избраннымъ для Царства не
отъ міра сего, сверхъ исполненія за-
кона стремящимся всею силою души
достигнуть неземного идеала ученія.
Еще безсмысленнѣе было бы полагать,
что Верховный Разумъ, сотворившій
природу, одобрялъ бы грубое наруше-
шеніе законовъ природы.
Мнѣ кажется большою ошибкою,
что наши христіанскіе учители оста-
вляютъ какъ-то въ сторонѣ, по моему
мнѣнію, главное —это различіе меж-
ду божественно-идеальными основами
ученія Богочеловѣка, вѣчными, непо-
колебимыми и недостижимыми въ этой
-земной жизни Христа, какъ человѣка
и еврея. He надо забывать, что жизне-
описанія Его, составленныя также
евреями, большею частію, по преда-
ніямъ и разсказамъ, не могли дойти
до насъ въ ихъ первобытномъ видѣ.
Несмотря на это,божественный идеалъ
ученія ясно продолжаетъ свѣтить че-
резъ тьму вѣковъ. Эта-то самая свѣт-
лая и прикосновенная сторона боже-
ственнаго ученія и должна служить
свѣточемъ вѣрующаго.
Блаженъ, кто вѣруетъ,—тепло ему
на свѣтѣ. Эти, хотя не совсѣмъ кстати
и въ насмѣшливомъ тонѣ сказанныя,
слова потрафили въ самую суть. Да,
именно, тепло вѣрующему на свѣтѣ.
Ему нѣтъ надобности въ искусствен-
номъ топливѣ для согрѣванія души.
Кто хотя разъ прочувствовалъ эту
благодатную теплоту, тотъ не пере-
станетъ вѣровать, хотя бы пришлось
ему выдерживать, ежедневно и по нѣ-
скольку разъ въ день, напоръ сомнѣ-
ній и мучительную качку между не-
бомъ и землею. Сомнѣнія и качка эти
сопровождаютъ и дѣла,и молитвы, и
являются и днемъ и ночью. Испытавъ
ихъ, можно себѣ составить нѣкоторое
понятіе о происхожденіи дьявола.
Я думаю, всякій испыталъ на себѣ,
какъ внезапно и безотчетно, подобно
сновидѣніямъ, злыя, поскудныя и под-
лѣйшія мысли выплываютъ изъ како-
го-то омута въ тотъ самый моментъ,
когда думаешь о чемъ-нибудь другомъ,
нисколько не подходящемъ къ катего-
ріи этихъ фантомовъ мышленія. Иног-
да онѣ исчезаютъ такъ же быстро,
какъ появились; но иногда остаются
на поверхности настолько долго, что
невольно обращаютъ на себя наше
вниманіе. Неужели же—спраши-
ваешь тогда себя,—я такой подлецъ
и злодѣй, что во мнѣ могутъ скрывать-
ся такія позорныя мысли? Начинаешь
раздумывать на эту тему;—очевидно,
ложь, клевета на себя; оказывается,
что не подавалъ никогда ни малѣйшаго
повода себѣ такъ думать о себѣ; что-то
постороннее, какъ будто извнѣ при-
шлое, явилось, чортъ знаетъ зачѣмъ,
пошевелилось минуточку и исчезло.
Не то ли же самое намъ сообщается
съ раннихъ лѣтъ объ искушеніяхъ

221—222

дьявола? При простомъ умѣ и фанта-
зіи, низшей степени образованія и
другихъ условіяхъ, кажущаяся внѣш-
ность и посторонность такихъ внезап-
ныхъ, ничѣмъ не объясняемыхъ, мы-
слей можетъ достигнуть того, что оли-
цетвореніе (то-есть полное отчужденіе
отъ себя) дѣлается неизбѣжнымъ.
Что касается до меня лично, то—
появляются ли эти призрачныя мысли
во время занятій, или во время молитвъ
—я, первымъ дѣломъ, стараюсь
не обращать на нихъ ни малѣйшаго
вниманія,—тогда онѣ исчезаютъ недо-
сказанными на полсловѣ; тутъ много
значитъ также знакомство съ собою;
зная себя, можно своевременно не дать
вниманію поймать себя въ подставлен-
ную воображеніемъ ловушку. Бого-
мольцы и дьячки поступаютъ вовсе не
такъ глупо, какъ это кажется, повто-
ряя по сорока разъ: «Господи, поми-
луй»; они механическимъ способомъ не
даютъ своему вниманію сосредото-
читься на какой-либо мысли, и для
нихъ одни слова оказываются спаси-
тельнѣе мысли.
Человѣкъ, разсматривающій себя
какъ двурукое животное, можетъ лег-
ко успокоиться на счетъ злыхъ мы-
слей, невольно и неизвѣстно откуда къ
нему приходящихъ. Для животнаго,
какъ и для Верховнаго, Вселенскаго
Разума, les extrêmes se touchent,—
нѣтъ добра и зла; различіе добра отъ
зла исчезаетъ даже и для менѣе разум-
ныхъ властителей, государственныхъ
людей и завоевателей. Откуда же взя-
лась такая надобность различать доб-
рое отъ злого для людей средней ру-
ки? He видятъ ли несчастные муче-
ники своихъ идей, что слѣдствія того,
что имъ кажется зломъ, совершенно
различны, и что послѣ громаднаго
зла они могутъ быть и очень благія.
Разсматривая такъ это кажущееся
зло съ разныхъ сторонъ, можно, пожа-
луй, придти и къ философіи доктора
Панглосса. Но можно и, наоборотъ,
такимъ же способомъ, сдѣлаться и отъ-
явленнымъ пессимистомъ. Значитъ,
произволъ, какъ хочешь,—можно и
такъ, и этакъ. He лучше ли бросить всѣ
эти ни къ чему не ведущія попытки,
сдѣлаться позитивистомъ и философ-
ствовать только о томъ, что подлежитъ
точному разслѣдованію и знанію, то-
есть всю жизнь основать на положи-
тельномъ знаніи и оставить неразрѣ-
шимое въ покоѣ, какъ ему и быть над-
лежитъ,— неразрѣшеннымъ?
Прекрасно, но что же дѣлать тому,
чей складъ ума не укладывается въ эту
рамку? Господа, господа реформаторы и
властители нашихъ думъ! позаботь-
тесь сначала, для культуры вашихъ
ученій, уничтожить эту прискорбную
индивидуальность, столь препятствую-
щую обожаемому и ожидаемому вами
прогрессу! A пока вы еще не приду-
мали способа производить на свѣтъ
людей одинакими, до тѣхъ поръ не
удастся ихъ и стричь подъ одинъ
гребень. Пока стадныя свойства и сти-
хійныя силы, не знающія никакой
индивидуальности и стригущія все
подъ одинъ гребень, не осилили еще
человѣческой личности, до тѣхъ поръ
всѣ индивидуальныя свойства бу-
дутъ искать себѣ простора и права на
жизнь. Такъ и съ желаніемъ узнать,
что добро, что зло, знакомомъ, какъ
полагаютъ евреи, еще прародитель-
ницѣ Евѣ. Народы поняли необходи-
мость этого неугомоннаго желанія
прежде мудрецовъ.
Въ этомъ отношеніи весь міръ распа-
дается на два противоположныхъ ла-
геря; одинъ, все нивеллирующій, не
дѣлаетъ и не знаетъ никакого раз-
личія; другой по-неволѣ стремится
различить добро отъ зла, не зная и
чувствуя, что никогда не узнаетъ иско-
маго. И вотъ борьба. Съ одной стороны,
стихійныя силы, стадные и животные
инстинкты, съ другой—разумное
человѣческое понятіе, стремящееся
проникнуть въ сущность каждаго
явленія, найти его законы и raison
d'être.
Я сказалъ, что для животнаго нѣтъ
добра и зла, — разумнаго понятія о
добрѣ и злѣ,—служащаго основою
нашей нравственности. Но это самое
понятіе, названное въ книгѣ Бытія
познаніемъ, основано на чувствѣ,
свойственномъ и животному; я думаю,
—не обинуясь можно сказать, какъ

223—224

только органическое вещество полу-
чаетъ способность ощущать, оно съ
тѣмъ вмѣстѣ уже содержитъ въ себѣ
in statu nascente чувства добра и зла.
Понятію, конечно, должно предше-
ствовать чувство, и снабженное чув-
ствомъ вещество (органическое) дѣ-
лается для самого же себя пробнымъ
камнемъ, на которомъ оно испытыва-
етъ содержаніе добра и зла въ стихій-
ныхъ началахъ. Первые слѣды чув-
ства добра и зла являются подъ ви-
домъ пріятныхъ и непріятныхъ ощу-
щеній, свойственныхъ, какъ видно,
самымъ низшимъ организмамъ. Без-
сознательно и невольно стремится,
слѣдуя пріятному или непріятному
ощущенію, организмъ животнаго, и
эти инстинктивныя его стремленія
принимаютъ чисто стихійный харак-
теръ, подъ видомъ стадныхъ свойствъ
и борьбы за существованіе. Стремясь
къ ощущенію пріятнаго,сопровождаю-
щему удовлетвореніе органическихъ
потребностей стада, и стада живот-
ныхъ идутъ, плывутъ, бѣгутъ, летятъ
напроломъ, не разбирая уже и не отли-
чая, стихійно. Поэтому стадноинстин-
ктивныя свойства животнаго организ-
ма, хотя основанныя на томъ же на-
чалѣ, какъ и наше понятіе о добрѣ и
злѣ, я отношу къ одному лагерю
съ стихійными.
Существованіе зла уже ясно ощу-
щается организмомъ, получившимъ
печальную способность страдать. На-
конецъ, ощущеніе это усвоивается
нами уже какъ понятіе,когда мы нау-
чаемся страдать душевно. И сколь-
ко я ни думалъ бы, мнѣ кажется,
не придумаю лучшаго опредѣленія злу
съ нравственной точки зрѣнія, какъ
назвавъ его душевнымъ горемъ, душев-
нымъ страданіемъ и душевною мукою
(смотря по степени). Все то, значитъ,
внѣ и въ насъ зло, что причиняетъ намъ
страданіе, и, судя по себѣ, мы должны
признать то же самое и для другихъ,
намъ подобныхъ; мы, какъ внѣшніе
для нихъ, можемъ сдѣлаться сами для
нихъ носителями зла.
Въ концѣ концовъ зло есть прежде
всего органическое, a потому и душев-
ное свойство. Но, признавая необхо-
димость существованія духа, какъ на-
чала, не имѣющаго ничего общаго съ
свойствами вещества, мы должны тѣмъ
самымъ признать, что для духа нѣтъ
зла, и разумъ, отличающій его отъ
добра, дѣлаетъ это потому только, что
онъ нашъ, и не можетъ судить, не
ощущая и не завися отъ вещества.
Что же, послѣ этого заключенія, могу
я думать о томъ значеніи, которое
придаетъ ученіе Христа различію до-
бра отъ зла; не служитъ ли оно основ-
нымъ камнемъ ученія въ примѣненіи
его къ жизни?
И самая загробная жизнь, по ученію
Христа, не будетъ ли продолженіемъ
того же понятія о добрѣ ц злѣ, кото-
рое составлено нами въ здѣшней жиз-
ни? Но какъ же въ то невещественное
наше существованіе послѣдуетъ за
нами понятіе, пріобрѣтенное веще-
ственно, чрезъ ощущеніе? Да мало ли
вопросовъ возбуждаетъ скепсисъ ум-
ственнаго анализа въ дѣлѣ вѣры!
Но вѣра съ ея высшимъ идеаломъ
такъ сильна, что идетѣ своимъ пу-
темъ, не обращаясь къ разъѣдающему
анализу. Спасителю никто не могъ
предложить скептическихъ вопро-
совъ; Онъ училъ не въ средѣ гречес-
кихъ софистовъ и въ Своемъ откровеніи
сообразовался съ понятіями народа,
которому благовѣствовалъ; на вопросы
же книжниковъ отвѣчалъ или уклон-
чиво, или, по восточному обычаю,
притчами, иносказаніями и сентен-
ціями; невѣрующихъ же поражалъ
своими дѣлами. Спаситель не вдавался
въ догматическія толкованія, предо-
ставлялъ свободу мысли послѣдова-
телямъ Своего ученія, требуя только
чистосердечія, искренней и горячей
любви, сочувствія и ревности къ рас-
пространенію душеспасительнаго уче-
нія.
Разсужденія и толки о душѣ, пред-
полагавшейся y животныхъ, и о душѣ
и духѣ, предполагавшихся въ чело-
вѣкѣ (апостолъ Павелъ) предопредѣ-
леніемъ, присоединены къ ученію
Христа впослѣдствіи апостолами и
отцами церкви. Поэтому,я въ правѣ
утверждать,что и вѣрящіе въ предо-
предѣленіе, и основывающіе всѣ наши

225—226

дѣйствія, a слѣдовательно и свое спа-
сеніе, на свободной волѣ че-
ловѣка—одинаково могутъ опираться
на ученіе Христа, не нарушая основъ
вѣры.
Свобода! Свобода! Прекрасное вол-
шебное слово, волнующее народы, что
ты такое?
Опять то же—ощущеніе, и очень
пріятное сначала, какъ и всѣ ощуще-
нія на свѣтѣ,. органическое, потомъ
духовное. Пока оно остается первымъ
(т.-е. органическимъ), еще нетрудно
найти и его отношенія къ веществен-
ной подкладкѣ; но какъ скоро оно те-
ряетъ эту прочную почву и начинаетъ
превращаться въ духовную свободу,
анализъ дѣлается шаткимъ, хотя ощу-
щеніе этой свободы и остается сход-
нымъ съ тѣмъ, которое возбуждаетъ
въ насъ органическая свобода.
Но если свобода есть одно ощущеніе,
то воля есть и ощущеніе, и дѣйствіе.
Мы—когда чего хотимъ, то чувству-
емъ свободными не только наше же-
ланіе, но и слѣдующія за нимъ дѣй-
ствія. Тутъ, однако-же, при анализѣ
является дѣлая масса недоразумѣній.
Свободна ли воля?
Вопросъ собственно неразрѣшимый;
чтобы рѣшить его, надо сдѣлать себя
въ одно и то же время и субъектомъ,
и объектомъ; надо самому обстоятельно
распотрошить себя, не говоря уже о
необходимости и другихъ вспомога-
тельныхъ вивисекцій, источникахъ
изслѣдованій нервно-центральныхъ
элементовъ и т. п.
Воля, какъ ощущеніе, бываетъ и со-
знательная, и безсознательная. Какъ
мыслить, такъ и хотѣть, мы можемъ
безсознательно. Это понятно,—но на
дѣлѣ выходитъ такъ или какъ будто
такъ; мы во многихъ случаяхъ и мыс-
лимъ (правильно), и хотимъ, и вслѣд-
ствіе этого дѣйствуемъ, не сознавая,
то-есть не чувствуя, не ощущая, что
сознаемъ. Вотъ тутъ-то и оказывается,
что y насъ есть не только сознаніе, но
и ощущеніе сознанія (самосознаніе)
или,пожалуй, сознаніе сознанія, отли-
чающее насъ отъ животныхъ, о чемъ
я уже говорилъ выше.
Я различаю, можетъ быть, и неосно-
вательно, но для меня внятно: хо-
тѣть, желать. Хотѣть можно и
сознательно, и безсознательно, но
всегда съ дѣйствіемъ; желать же мож-
но только сознательно и строго анали-
зируя, всегда безъ дѣйствія. He да-
ромъ въ царствованіе Николая Павло-
вича я никогда и ни отъ одного солда-
та въ госпиталѣ не слыхалъ слова: «я
хочу».—«Хочешь ѣсть?»—спросишь,
бывало; «не желаю, ваше превосходи-
тельство»,—слышишь отвѣтъ.
He можетъ же быть, чтобы это было
случайно. Да, желать можно только
сознательно и, собственно, безъ дѣй-
ствія; но переходъ отъ «я желаю»
къ «я хочу» такъ можетъ быть
быстръ, что его не всегда можно уло-
вить, и потому иногда и желаніе (какъ
хотѣнье) можетъ быть дѣйствующимъ.
Я замѣчаю мелькомъ яблоко на де-
ревѣ, и мнѣ приходитъ желаніе его
сорвать; тотчасъ, вслѣдствіе этого же-
ланія, начинаютъ дѣйствовать y меня
глаза и руки; это значитъ,—желаніе
мое передалось тѣмъ частямъ мозга,
въ которыхъ локализируется способ-
ность приводить въ движеніе мышцы
моихъ глазъ и рукъ и направлять ихъ
на желаемый предметъ.
Въ чемъ же состоитъ локализація,
если она такъ несомнѣнна, какъ это
можно полагать, судя по современ-
нымъ изслѣдованіямъ.
По моему, локализируется въ мозгѣ
не только механизмъ (въ родѣ гальва-
ническаго прибора), возбуждающій къ
дѣйствію ту или другую группу
мышцъ, но локализирована еще и са-
мая воля надъ дѣйствіемъ этого меха-
низма. Если такъ, то желаніе, какъ
функція сознанія, передается локали-
зированной волѣ, a она, то сознатель-
но, то безсознательно для насъ, закры-
ваетъ или открываетъ гальваниче-
скія цѣпи приборовъ и приводитъ въ
движеніе мьшцы глазъ и рукъ. Движе-
ніями же моихъ глазъ, управляемыхъ
безсознательною волею и мыслію, я
соразмѣряю пространство и положеніе
яблока, a сознательными уже движе-
ніями рукъ направляю ихъ къ яблоку >
чтобы его сорвать.

227—228

Ho и сознающееся нами дѣйствіе,
такъ же какъ и безсознательное, мо-
жетъ быть слѣдствіемъ несвободной во-
ли. Я хочу поднять руку, ногу; могу и
не хотѣть; или могу сейчасъ же захо-
тѣть и тотчасъ же расхотѣть.
Значитъ, я свободенъ хотѣть.
Да такъ ли? Вотъ вопросъ. Могу ли
я не хотѣть именно того, чего хочу?
He обязанъ ли неминуемо, не долженъ
ли я, прикованный цѣпью всего пред-
шествовавшаго, хотѣть именно такъ,
какъ хочу? Во-вторыхъ, допустивъ
возможность не-желать, «имѣть жела-
ніе» остается весьма сомнительнымъ;
можно ли, желая чего-нибудь, хотѣть
или не хотѣть этого желанія? то-есть,
можетъ-ли сформированное ясно же-
ланіе быть и не быть перенесеннымъ на
локализированный въ мозгу приборъ
воли?
Вѣдь самое главное—могу ли я не
сознавать себя произвольно по соб-
ственной волѣ? Конечно, нѣтъ. Созна-
ніе для меня обязательно въ нормалъ-
номъ состояніи, значитъ—обязатель-
но и все то, что подлежитъ сознанію,
что находится въ его вѣдомствѣ. По-
этому я и не могу не хотѣть, на-
сколько воля моя сознательна. Воля
моя, сверхъ этой зависимости отъ моего
сознанія и отъ внѣшнихъ условій,
вліяющихъ на сознаніе, a потому и на
волю, зависитъ еще, равно какъ и
мысль, отъ неуловимаго, но несомнѣн-
но существующаго вліянія различ-
ныхъ органовъ на центры локализи-
рованной въ разныхъ частяхъ мозга
воли.
Духъ свободенъ, и не можетъ не
быть такимъ, но его органъ играетъ
только такъ, какъ допускаетъ его
устройство и все предшествовавшее
этому устройству. Но намъ нельзя бы
было ни жить, ни дѣйствовать по на-
шему, безъ благодѣтельной иллюзіи,
заставляющей насъ твердо вѣрить,
что мы свободны желать, мыслить и
даже поступать произвольно, вѣрнѣе-
волесвободно; произвольно, это ar-
bitraire, a spontané freiwillig,—это
волесвободно. A свобода эта—невиди-
мая и неощущаемая нами цѣпь.
Какъ, въ самомъ дѣлѣ, могло бы
быть свободнымъ существо, по устрой-
ству своего организма осужденное
ощущать и сознавать себя непроиз-
вольно?
Правда, оно можетъ прекратить та-
кое подневольное существованіе, но
свободы ему здѣсь на землѣ все-таки
это не дастъ.
Итакъ, все обязательно предопре-
дѣлено, механизмъ машины заведенъ;
слѣдуетъ повиноваться и жить въ мир-
номъ самообольщеніи.
Что же тогда вѣра, упованіе, бла-
годать и молитва?
Отвѣтъ: такое же обязательное пре-
допредѣленіе. Вѣруй въ любовь и упо-
вай въ благодать Высшаго Предопре-
дѣленія; молись всеобъемлющему Ду-
ху любви и благодати о благодатномъ
настроеніи твоего духа. Блаженство,
счастье, миръ души,—все въ этомъ
настроеніи. Ни для тебя, ни для кого
другого, ничто не перемѣнится въ свѣ-
тѣ,—не стихнутъ бури, не усмирятся
бушующіе элементы; но ты, но настро-
еніе твоего духа можетъ быть измѣне-
но полетомъ души, окрыленной вѣрою
въ благодать Святого Духа.
Дѣйствіе молитвы на меня, я пола-
гаю, въ центробѣжныхъ и центростре-
мительныхъ колебаніяхъ души, то
увлекающейся куда-то въ высь, то
съ новою силою возвращающейся въ
себя. И изъ всѣхъ молитвъ самая бла-
годатная завѣщана намъ Спасите-
лемъ; произнося ее, я призываю имя и
царство божіе къ себѣ и молю сообщить
то настроеніе души, которое охра-
нило бы меня отъ искушенія и зла.
Но если все предопредѣлено и неиз-
мѣнно, то задняя мысль о несостоя-
тельности молитвы развѣ не нарушить
мира и спокойствія души въ то самое
время, когда молишься? Нѣтъ, и еще
разъ нѣтъ, если проникнешься вѣрою
въ благодать и ея благодѣтельное дѣй-
ствіе на настроеніе души.
И вотъ, когда ни одно предопредѣ-
ленное горе, ш одна предопредѣлен-
ная бѣда не могутъ быть устранены
отъ тебя, ты все-таки можешь остаться
спокойнымъ, если благодать молитвы
сдѣлаетъ тебя менѣе впечатлитель-

229—230

нымъ и болѣе твердымъ къ перенесе-
нію горестей и бѣдъ.
He безумно ли, не безчеловѣчно ли
отнимать y себя и другихъ вѣдомо-
цѣлебное средство, потому только,что
оно не укладывается въ рамки доктри-
ны,еще далеко не раскрывшей правды?
Да какъ бы ни было точно и неоспо-
римо ученіе, основанное на чувствен-
номъ представленіи (опытѣ) и на ана-
лизѣ ума, мы не можемъ и не должны,
посвящая себя этому ученію, оста-
влять нетронутыми и неразвитыми дру-
гія потребности духа; онѣ, попранныя
и пренебреженныя, рано или поздно
громко заявятъ о возстановленіи сво-
ихъ правъ. Это я испыталъ на себѣ и
откровенно сознаюсь себѣ; но знаю
много примѣровъ, изъ которыхъ за-
ключаю, что и не сознающіеся не ме-
нѣе моего потерпѣли фіаско, стараясь
оставаться послѣдовательными приня-
тому однажды ученію.
Если я спрошу себя теперь: какого
я исповѣданія? то отвѣчу на это поло-
жительно: православнаго,—того, въ
которомъ родился и которое исповѣ-
дывала вся моя семья.
Но, утверждая это, я не могу не
различить два для меня не совсѣмъ
тождественныя понятія. Я полагаю,
что каждый гражданинъ государства,
имѣющаго свою государственную
(господствующую) церковь, если онъ
родился въ лонѣ этой церкви, обязанъ
остаться ей вѣрнымъ на цѣлую жизнь,
—какъ гражданинъ; его внутреннія
убѣжденія, его сомнѣнія, его міро-
воззрѣніе, не соотвѣтствующее дог-
матамъ исповѣданія, даннаго ему при
рожденіи, тутъ ни-при-чемъ.
Если вся исторія и жизнь государ-
ства требовали отъ него признанія
господствующей церкви, то-есть тре-
бовали не допускать полнѣйшей сво-
боды совѣсти и вѣротерпимости, то,
по моему, не только противозаконенъ
(внѣшне), но и внутренно несправед-
ливъ будетъ измѣняющій свое испо-
вѣданіе.
Неполная свобода совѣсти въ госу-
дарствѣ, какого бы то ни было хри-
стіанскаго исповѣданія, есть только
дѣло времени; она не можетъ не быть
и если не существуетъ, то только по
однимъ политическимъ (и обыкновен-
но невѣрнымъ) соображеніямъ, проти-
ворѣчащимъ слишкомъ явно духу уче-
нія Христа, и потому временнымъ и
преходящимъ.
Грѣхъ ли же это передъ Богомъ,
если я отличаю, какъ гражданинъ и
какъ человѣкъ, догматическое испо-
вѣданіе ученія Христа, принявшее го-
сударственную, такъ сказать, оболоч-
ку, отъ духа, идеала и сути самаго уче-
нія? Вѣдь и церковь и исповѣданіе,
къ которымъ я отъ роду моего при-
надлежу, не будутъ отвергать идеалъ
и духъ ученія Христа,—это всеобъ-
емлющая любовь къ Богу и ближнему,
вѣра въ благодать Духа Святого,
въ божественную натуру Спасителя,
безсмертіе души и загробную жизнь.
Неужели же господствующая цер-
ковь, въ такомъ случаѣ, не будетъ ру-
ководствоваться правиломъ того же
ученія: «кто не противъ насъ, тотъ за
насъ» (ъ.-е. нашъ)? He слѣдовать этому
правилу—значило бы признать за
собою полную невѣротерпимость и
принужденіе совѣсти, ни въ чемъ тутъ
неповинной.
Какъ я самъ,—несмотря на мое
міровоззрѣніе, отличное отъ церков-
наго,—признаю себя все-таки сы-
номъ господствующей церкви, поро-
жденію и подданству,считая неспра-
ведливымъ и противозаконнымъ поки-
дать ея-лоно, такъ и самая церковь,
вѣрно, не захотѣла бы насиловать мою
совѣсть, требуя отъ меня отреченія
отъ моихъ убѣжденій и вѣрованій,
которыхъ я достигъ послѣ долговре-
менной и лютой борьбы съ самимъ со-
бою.
Пора убѣдиться и іерархамъ, что
непогрѣшимости нѣтъ на землѣ.
Былъ одинъ—нравственно непогрѣ-
шимый и безгрѣшный, но Его мучи-
тельски убили іерархи же прежнихъ
временъ и тѣмъ доказали, что непогрѣ-
шимость—не для земли. Оставшійся
послѣ того и переданный намъ Новый
Завѣтъ, «не отъ міра сего», основан-
ный Непогрѣшимымъ, не требуетъ ни
отъ кого непогрѣшимости, допуская
къ себѣ все искреннее и чистосердеч-

231—232

ное, хотя бы оно шло отъ блудныхъ
дѣтей и преступныхъ.
Мнѣ останется всегда памятнымъ
мнѣніе преосвященнаго Іеринар-
ха (архіепископа бессарабскаго), во
время моего попечительства въ Одес-
сѣ. «Притчу о блудномъ сынѣ,—ска-
залъ мнѣ преосвященный —я считаю
самою главною и наиболѣе поясняю-
щею духъ ученія Христова». Въ са-
момъ дѣлѣ, гдѣ, когда и какимъ мора-
листомъ и догматикомъ предпочитался
блудный, глубоко падшій, сынъ благо-
нравному брату? Только горячо любя-
щее сердце отца могло поступить такъ;
только всеобъемлющая любовь могла
оправдать блудницу и распятаго раз-
бойника; a что, взамѣнъ этой цѣлеб-
ной любви, могутъ дать непогрѣши-
мостъ догматическихъ церквей, папы,
синоды и іерархи?
Каждому гражданину, отъ рожденія
уже причисленному къ одному изъ
христіанскихъ исповѣданій, предсто-
итъ едва-ли разрѣшимый когда-ни-
будь вопросъ: какъ соединить въ себѣ
самую полную, самую искреннюю
свободу совѣсти, требуемую отъ него
по духу ученія Христа, съ чистосер-
дечною вѣрою въ непогрѣшимый авто-
ритетъ догматической церкви?
Правда, при полной вѣротерпимости
протестантства, каждому гражданину
не запрещенъ переходъ въ другое
исповѣданіе, но, къ какой бы церкви
онъ ни причислилъ себя, авторитетъ
ея, a слѣдовательно и исповѣдуемыхъ
ею догмъ, должно будетъ признать
надъ собою въ цѣлости. Но найдется
ли хотя одно изъ существенныхъ испо-
вѣданій, догмы, обряды и правила ко-
тораго каждый членъ церкви могъ бы
признать чистосердечно непогрѣши-
мыми, вполнѣ соотвѣтствующими ду-
ху ученія Христа?
Индивидуальный складъ души
такъ безконечно различенъ, что и са-
мые близкіе къ Спасителю ученики по-
нимали ученіе Его не всѣ одинаково.
Мы видимъ и теперь, какой сумбуръ
вѣрованій и убѣжденій существуетъ
между протестантскими духовными;
многіе изъ нихъ, усвоивъ себѣ точку
зрѣнія Штрауса и Ренана или подоб-
ную ей, все-таки причисляютъ себя
(конечно, изъ политическихъ и мате-
ріальныхъ цѣлей) къ христіанскимъ
законоучителямъ и служителямъ ал-
таря; какъ ни слабы ихъ мотивы и
какъ ни скаредны ихъ цѣли, но они
правы; прежде всего—чистосердечіе
и искренность, безъ которыхъ нѣтъ
настоящей вѣры въ Христа и Его уче-
ніе; истина Его не можетъ быть Для
искренно-вѣрующаго только внѣшнею :
она должна быть внутреннею истинною
правдою, которой не даетъ ни одно
догматическое исповѣданіе.
Рѣзкія противорѣчія нѣкоторыхъ
догматовъ, странность обрядовъ, одно-
стороннія обращенія токъ одному уму,
то къ одному чувству, отличающія
разныя христіанскія исповѣданія
одно отъ другого, очевидно, не без-
различны для разнаго склада души;
но если бы взрослому и культурно-
развитому гражданину пришлось сво-
бодно выбирать одно изъ существую-
щихъ христіанскихъ исповѣданій, то
онъ поставленъ бы былъ въ весьма
затруднительное положеніе.
Выборъ, конечно, зависѣлъ бы отъ
индивидуальности; но будь избира-
тель человѣкъ не черствый, нормаль-
но развитой и не односторонній, онъ,
вѣрно, колебался бы между двумя
мощными авторитетами:совѣсти и ума.
Авторитету ума другого легче поко-
риться. Мы покоряемся ему, довѣряя
его знаніямъ, силѣ мысли, опытности,
оставляя, впрочемъ, и для своего ума
лазейку—пересѣдлать и перейти въ
другой лагерь, какъ скоро явится но-
вый, болѣе убѣдительный для насъ,
авторитетъ.
Другое д.ѣло—авторитетъ совѣсти.
Чужая совѣсть—нашей собственной
не указъ. Къ чужой можно прибѣг-
нуть только въ случаѣ, за неимѣніемъ
ничего лучшаго;—это дѣлается на су-
дѣ присяжныхъ. Опытъ убѣдилъ, что
совѣсть, хотя бы и чужая, въ дѣлахъ
совѣсти, т.-е., внутренней правды,—
вѣрнѣе внѣшняго ученаго суда. Но
когда человѣку надо бываетъ су-
диться съ самимъ собою,—и только съ
собою,—тутъ иное дѣло. Тутъ судья—
всевидящее Око,—другого нема.

233—234

Исповѣданіе и государственная
церковь хотя и ставятъ себя на мѣсто
этого судьи, но внушить свободному
избирателю вѣру въ свою непогрѣ-
шимость исповѣданія и церковь мо-
гутъ не иначе, какъ путемъ ума, уче-
нія, науки. И вотъ, сильнѣйшій авто-
ритетъ, совѣсть въ дѣдѣ совѣсти, под-
чиняется слабѣйшему.
Правда, церковь не государственная,
a «единая святая соборная и апостоль-
ская» имѣетъ за собою еще и благодать
Святого Духа; но, чтобы удостоиться
наитія благодати, нужно быть избран-
нымъ (предопредѣленнымъ) свыше или
уже вѣрующимъ и принятымъ въ
лоно церкви; a тутъ свобода совѣсти
ни-при-чемъ, и вольный избиратель
исповѣданія и церкви остается въ
прежней нерѣшимости, что избрать;
умъ серьезный, разсудочный, холод-
ный, конечно, остановится, прежде
всего, на протестантствѣ. Опъ скоро
убѣдится, что это исповѣданіе легче
всѣхъ другихъ уживается съ свобо-
дою совѣсти, научнаго изслѣдованія
и критики ума.
Но если умъ избирателя не одно-
стороненъ и допускаетъ нормальное
развитіе и другихъ способностей и
стремленій души,—то онъ также ско-
ро убѣдится, что протестантство, въ
сущности, не вѣра, и даже не вѣроис-
повѣданіе, a исповѣданіе болѣе или
менѣе сильныхъ убѣжденій, основан-
ныхъ на знаніи и ученьи; a открывая
свободный путь научному анализу и
критикѣ, протестантство неминуемо
ведетъ къ чистому раціонализму
(ультра-раціонализму),въ область чи-
стаго разума, замкнутую для чистой
вѣры.
Съ другой стороны, свободный из-
биратель нашего времени найдетъ еди-
ную святую соборную и апостольскую
церковь уже не единою, a потому и
сообщенную свыше благодать уже не-
сомнѣнно пребывающею въ той или
другой изъ раздѣлившихся церквей;
сверхъ этого, неполная свобода мысли,
чрезмѣрный, несоотвѣтствующій сущ-
ности ученія Христа, догматизмъ, без-
граничная обрядность и внѣшность
богопочитанія, стѣсняющая и отвле-
ченныя стремленія души, и, наконецъ,
подтверждаемая церковью вѣра въ су-
ществованіе—почти матеріальное—
злого духа,—все это едва-ли привле-
четъ свободнаго избирателя къ благо-
дати вѣры въ Христа и Его всеобъ-
емлющую любовь, завѣщанной церкви
Новаго Завѣта.
Испытавъ колебаніе и нерѣшитель-
ность въ выборѣ, вольный избира-
тель, вѣрно, позавидуетъ каждому
изъ насъ, съ самаго рожденія принято-
му въ лоно государственной церкви;
намъ нечего колебаться въ выборѣ.
Вопросъ совѣсти рѣшенъ не нами и
прежде насъ. Остается рѣшить
другой.
Можно ли, оставаясь, такъ сказать,
врожденнымъ членомъ государствен-
ной церкви: православной, католиче-
ской или протестантской, въ то же
время придерживаться авторитета
собственной совѣсти, подчиненной од-
ному Всевидящему Оку?
Вопросъ, я полагаю, опять чисто
индивидуальный, не научный, не юри-
дическій, рѣшаемый не внѣ насъ,не
людьми, даже не самими нами, а.со-
вѣстью, вѣрующею въ ея верховное
начало—Bora. Протестанту, пользую-
щемуся полною свободою совѣсти,
мысли и научнаго разслѣдованія,
трудно согласиться на это раздвоеніе
духа (двойную бухгалтерію no К.
Фохту); ему ничего нѣтъ легче, какъ
выписаться изъ членовъ своей церкви
и приписаться къ другой, болѣе соот-
вѣтствующей его міровоззрѣнію. Но
самый передовой католикъ не затруд-
нится въ одно и то же время, быть
и свободнымъ, научнымъ мыслителемъ,
и благочестивымъ прихожаниномъ
своего прихода. И я полагаю, что цер-
ковь можетъ и должна допускать эту,
неизбѣжную для вѣрующаго мысли-
теля, двойственность. Авторитетъ цер-
кви, пока она останется государствен-
ною, этимъ нисколько не нарушается.
Ея главная сила—въ христіанскомъ
же принципѣ: кто не противъ насъ,
тотъ за насъ.
Самая трудная задача для совре-
менной государственной церкви—это

235—236

избѣжать крайностей консерватизма
и прогресса.
Церковь по своему существу—самое
консервативное учрежденіе.
Она обязана сохранять чистоту
вѣры; но, какъ государственная,
главнымъ предметомъ своихъ заботъ
она должна имѣть не столько вѣру,
сколько религію.
Есть значительное различіе между
этими понятіями, обыкновенно при-
нимаемыми за одно и то же: государ-
ственная церковь есть представитель-
ница государственной религіи; цер-
ковь общинная—вѣры. Дѣло религіи—
это поддержаніе и упроченіе обще-
ственныхъ связей посредствомъ нрав-
ственно-духовнаго начала.
Вѣра—это чистое отвлеченіе души;
тутъ нѣтъ никакихъ мірскихъ цѣлей
и задачъ. Вѣра необходима, какъ са-
мая глубокая потребность души, инди-
видуально, для каждаго болѣе, чѣмъ
для общества. Въ душѣ каждой чело-
вѣческой особи есть частичка не отъ
міра сего: ищущая себѣ и духовной
пищи; но какъ скоро изъ особей со-
ставляется общество, то его главнымъ
raison d'être дѣлается уже: быть отъ
міра сего. Для государственной рели-
гіи можетъ бытъ необходимымъ не до-
пускать вѣянія никакихъ прогрес-
сивныхъ началъ, удерживать и освя-
щать самые несвоевременные обычаи,
обряды и вѣрованія.
Народное вѣрованіе въ матеріаль-
ное существованіе чорта, несмотря на
діаметрально-противоположные вы-
воды науки, государственная, консер-
вативная церковь не можетъ не под-
держивать, основываясь на древнемъ
міровоззрѣніи. Но церкви нѣтъ на-
добности преслѣдовать научное уче-
ніе о добрѣ и злѣ, какъ о понятіи,
основанномъ на законахъ органиче-
ской и психической натуры человѣка.
Какое дѣло церкви—какъ я пред-
ставляю себѣ дьявола? Такъ и о дру-
гихъ моихъ понятіяхъ. Если я не
стремлюсь выйти изъ лона государ-
ственной церкви, не возстаю противъ
нея, оказываю ей полное уваженіе,
словомъ—не трогаю религіи на-
родной и государственной, къ которой
отношу и себя, и свою семью, то какое
кому дѣло до моей индивиду-
альной вѣры, о которой дамъ
отчетъ не здѣсь? Здѣсь же я старался
только изложить самому себѣ то ду-
ховное міровоззрѣніе, о которомъ мнѣ
придется нѣкогда дать отчетъ.
Теперь перейду ко времени моего
вступленія въ московскій универси-
тетъ.
— Si la jeunesse savait, si la vieil-
lesse pouvait... Вотъ самое приличное
мотто для этого вступленія.
Я изобразилъ мой теперешній вну-
тренній бытъ; каковъ же онъ былъ
56 лѣтъ тому назадъ? Посмотримъ,
насколько память передастъ о немъ,
сравнимъ; и сходства и различія, мо-
жетъ быть, объяснятся потомъ описа-
ніемъ того. чѣмъ выполненъ былъ
56-лѣтній промежутокъ жизни.
Я уже говорилъ о бѣдствіи, нане-
сенномъ отцу воровствомъ комиссі-
онера Иванова. Описанное въ
казну имѣніе, долги, семейное горе
отъ потери дочери и сына, все это не
могло не подѣйствовать на человѣка,
любившаго свою семью и желавшаго
ей всевозможнаго счастья. Отецъ ви-
дѣлъ ясно, что умри онъ сегодня—и
завтра же мы всѣ пойдемъ по міру. A
время не терпѣло,и онъ рѣшился взять
меня изъ пансіона Кряжева, пла-
тить которому за меня не хватало
средствъ, a испортить карьеру маль-
чика, по отзывамъ учителей—способ-
наго, не хотѣлось. Въ гимназію отдать
казалось поздно, да гимназіи въ Мо-
сквѣ тогда какъ-то не пользовались
хорошею репутаціею, и вотъ мой
отецъ вздумалъ обратиться за совѣ-
томъ къ Ефр. Осипов. Мухину,
уже поставившему одного сына на
ноги,—авось, поможетъ и другому.
Непремѣнно предопредѣлено было
Е. О. Мухину повліять оченъ ра-
но на мою судьбу. Въ глазахъ моей
семьи онъ былъ посланникомъ Неба;
въ глазахъ 10-лѣтняго ребенка, ка-
кимъ д былъ въ 1820-хъ годахъ нашего
вѣка, онъ былъ благодѣтельнымъ
волшебникомъ, чудесно исцѣлив-
шимъ лютыя муки брата. Родилось
желаніе подражать; надивившись на

237—238

доктора Мухина, началъ играть въ ле-
каря; когда мнѣ минуло 14 лѣтъ, Му-
хинъ, профессоръ, совѣтуетъ отцу
послать меня прямо въ университетъ,
покровительствуетъ на испытаніи, a
no окончаніи курса онъ же пригла-
шаетъ вступить въ профессорскій ин-
ститутъ. И за все это чѣмъ же я от-.
благодарилъ его? Ничѣмъ. Скверная
черта, но она не могла не проявиться
во мнѣ. Почему,—скажу потомъ. Si
la jeunesse savait! Теперь-бы я готовъ
былъ наказать себя поклономъ въ
ноги Мухину; но его давно и слѣдъ
простылъ. Si la vieillesse pouvait!
Такъ на каждомъ шагу придется
восклицать то же самое. Даже не вѣ-
рится,—я ли былъ тогда на моемъ
мѣстѣ.
• Отецъ, внявъ совѣту Е. О. Мухина,
тотчасъ же взялъ меня изъ пансіона и
нанялъ для приготовленія меня къ
университету, по рекомендаціи секре-
таря правленія (кажется, Кон-
дратьева, навѣрное не знаю),
студента медицины, кончавшаго курсъ,
Ѳеоктистова, порядочную ду-
бинку, впрочемъ добраго и смирнаго
человѣка. Я разстался %съ моими
школьными товарищами, еще на-
канунѣ игравшими со мною въ саду
въ солдаты, при чемъ я отличился изу-
мительною храбростью, разорвавъ нѣ-
сколько сюртуковъ и надѣлавъ не
мало синяковъ; прощаясь, я не могъ
не замѣтить насмѣшливой зависти, съ
которою товарищи слушали мои раз-
сказы о предстоящемъ поступленіи въ
студенты; замѣтивъ же это,—чтобы
подразнить завистниковъ,—кой-что и
прихвастнулъ. Занятія съ Ѳеоктисто-
вымъ, студентомъ изъ семинаристовъ,
поселившимся y насъ въ домѣ, огра-
ничивались латинскою грамматикою,
переводами съ латинскаго и кое-чѣмъ
еще.
Что-же я былъ такое за штука за
нѣсколько дней до вступительнаго
университетскаго экзамена? Нрав-
ственность моя была не такъ распу-
щена, какъ прежде; я сдѣлался сдер-
жаннѣе, пересталъ ходить тайкомъ
для бесѣдованія съ писарями и куче-
рами; но я много зналъ такого, чего въ
мои лѣта не слѣдовало бы знать; чув-
ственность моя была также слишкомъ
рано развита.
Знанія были менѣе чѣмъ ограни-
ченныя для моего возраста; вкусъ къ
искусствамъ мало развитъ,—только
любовь къ изящному слову и стиху
была сильна; съ другой стороны, оста-
лись неутраченными еще и дѣтская
наивность, и дѣтская вѣра,и любовь
къ занятію и труду.
Вѣра была, какъ и прежде, въ пер-
вомъ дѣтствѣ, чисто обрядная и фор-
мальная; наивность дѣтская была еще
такъ велика, что я съ наслажденіемъ
слушалъ еще сказки Прасковьи Ки-
рилловны, крѣпостной служанки ма-
тери, плотной, коренастой дѣвки, съ
толстыми, красными, какъ гусиныя
лапы, руками, съ истыканнымъ до не-
вѣроятности оспою и усѣяннымъ вес-
нушками лицомъ, но мастерской ска-
зочницы,—и я какъ теперь помню ея
двѣ сказки: одну—о Водѣ-Водогѣ,
такъ названномъ потому, что родился
отъ какой-то чудесной воды, данной
волшебницею его матери; a другую—
о трехъ человѣчкахъ: бѣломъ, чер-
номъ и красномъ. Водъ-Водогъ вое-
валъ съ разными лицами, всегда со-
провождаемый цѣлымъ звѣринцемъ
разныхъ животныхъ, пойманныхъ
имъ на охотѣ; во время опасности онъ
обращался къ нимъ съ крикомъ: «охо-
тушка, не выдай!» и звѣри бросались
опрометью на непріятеля.. A три чело-
вѣчка были посланцы старой бабушки
(Яги); она лежитъ,какъ слѣдуетъ, на
печкѣ; къ ней приходитъ маленькая
внучка. «Что же ты видѣла по доро-
гѣ?»—спрашиваетъ бабушка. «Видѣла
я, бабушка, видѣла я, сударыня,—
отвѣчаетъ внучка,—бѣлаго мужичка,
на бѣленькой лошадкѣ, въ бѣлень-
кихъ саночкахъ».—«To мой день, то
мой день,—говоритъ глухимъ ба-
сомъ бабушка.—«А еще что?»—«Ви-
дѣла я, бабушка, видѣла я; сударыня,
чернаго мужичка, на черненькой ло-
шадкѣ, въ черненькихъ саночкахъ».—
«To моя ночь, то моя ночь. Еще что?»—
«Видѣла я, бабушка, видѣла я, суда-
рыня, краснаго мужичка, на крас-
ненькой лошадкѣ, въ красненькихъ

239—240

саночкахъ».—«To мой огонь, то мой
огонь !—заревѣла бабушка.— Говори,
еще что?»—«Видѣла я, бабушка, ви-
дѣла я, сударыня, что y васъ ворота
пальцемъ заткнуты, кишкою замота-
ны».—«To мой замокъ, то мой замокъ.
Ну, a еще что»?—рычитъ уже ба-
бушка.—«Видѣла я, бабушка, видѣла
я, сударыня, y васъ въ сѣняхъ рука
полъ мететъ».—«To моя слуга, то моя
слуга. Еще что? говори скорѣй!»
огрызнулась бабушка.—«Видѣла я,
бабушка, видѣла я, сударыня, тутъ,
возлѣ васъ голова чья-то виситъ y
печки».—«To моя колбаса, то моя кол-
баса!»—заревѣла и заскрежетала зу-
бами бабушка, схватила внучку,—и
уже не помню, что сдѣлала: съѣла ли,
или въ печь бросила.
Откуда наша Прасковья Кириллов-
на брала эти побасенки, одному Богу
извѣстно; читать она не умѣла, вѣр-
но,-одною наслышкою; мнѣ потомъ ни-
гдѣ не приходилось читатъ слышанныя
отъ нея сказки, и, я думаю, она соста-
вляла сама и импровизировала, ком-
пилируя изъ нѣсколькихъ, слышан-
ныхъ ею прежде. Вѣрно, память у нея
отличная; я помню, отъ нея слыхалъ
и разные стихи, какъ, напримѣръ, са-
тиру на пріѣздъ шведскаго посланника
въ Москву:
«Солнце къ вечеру стремится,
Тьма каретъ въ вокзалъ катится»
и проч.
Часто, часто приходилось мнѣ по-
томъ повторять моимъ и чужимъ дѣ-
тямъ сказки Прасковьи о трехъ му-
жичкахъ, и даже съ тою же интона-
ціею въ голосѣ, съ которою Прасковья
старалась наглядно мнѣ изобразить
свирѣпую бабушку и наивную внучку.
И всегда сказки Прасковьи Кириллов-
ны производили эффектъ на слушав-
шихъ меня дѣтей.
Другая черта, свидѣтельствовав-
шая о моей дѣтской наивности въ ту
пору, была привязанность къ моей
старой нянѣ. Эта замѣчательная для
меня личность называлась Катери-
ною Михайловною; солдатская вдова
изъ крѣпостныхъ, рано лишившаяся
мужа и поступившая еще молодою
къ намъ въ домъ, слишкомъ 30 лѣтъ
оставалась она нашимъ домашнимъ
человѣкомъ, хотя и не все это время
жила съ нами; горевала вмѣстѣ съ
нами и радовалась нашими радостями.
Я сохранилъ мою привязанность,
вѣрнѣе,—любовь къ ней до моего отъ-
ѣзда изъ Москвы въ Дерптъ. Видѣлъ
ее и потомъ еще раза два; но въ по-
слѣдніе годы она начала сильно за-
шибать; и прежде это добрѣйшее су-
щество съ горя и съ радости иногда
прибѣгало къ рюмочкѣ,—но уже одна
рюмка вина сейчасъ выжимала слезы
изъ глазъ. «Михайловна заливается
слезами»: это значило, что Михайловна,
съ горя или съ радости,выпила рюмку.
Мы—и дѣти, и взрослые—всѣ это зна-
ли, и, зная, иногда съ нею же плака-
ли, не зная о чемъ. Все существо этой
женщины было пропитано насквозь
любовью къ намъ, дѣтямъ, выняньчен-
нымъ ею.
Я не слыхалъ отъ нея никогда ни
одного браннаго слова; всегда любов-
но и ласково останавливала она упрям-
ство и шалость; мораль ея была самая
простая и всегда трогательная, потому
что выходила изъ любящей души.
«Богъ не велитъ такъ дѣлать, не дѣ-
лай этого, грѣшно!»—и ничего болѣе.
Помню, однако-же, что она обраща-
ла вниманіе мое и на природу, находя
въ ней нравственные мотивы. Помню
какъ теперь Успеньевъ день, храмо-
вой праздникъ въ Андроньевомъ мона-
стырѣ; монастырь и шатры съ пья-
нымъ, шумящимъ народомъ, раскину-
тые на зеленомъ пригоркѣ, передо
мною какъ на блюдечкѣ, a надъ голова-
ми толпы—черная грозовая туча; бле-
щетъ молнія, слышатся раскаты гро-
ма. Я съ нянею y открытаго окна и
смотримъ сверху. «Вотъ, смотри»,—
слышу, говоритъ она:—«народъ шу-
митъ, буянитъ и не слышитъ, какъ
Богъ грозитъ; тутъ шумъ да веселье
людское, a тамъ, вверху, y Bora
свое».
Это простое указаніе на контрастъ
между небомъ и землею, сдѣланное
кстати любящею душою, запечатлѣ-
лось навсегда, и всякій разъ какъ-то
заунывно настраиваетъ меня, когда я
встрѣчаю грозу на гуляньи. Бѣдная

241—242

моя нянька, какъ это нерѣдко слу-
чается y насъ съ чувствительными
простыми людьми, начала пить, и, не
перенося много вина, захирѣла, и
такъ, что собралась уже умирать; не
знаю уже почему, но рѣшено было по-
ставить промывательное; я былъ тогда
уже студентомъ и въ первый разъ въ
жизни совершилъ эту операцію надъ
моею нянею; она удивилась моему ис-
кусству и послѣ сюрприза тотчасъ же
объявила: «ну, теперь я выздоровлю».
Черезъ три дня она, дѣйствительно,
поднялась съ постели и жила еще нѣ-
сколько лѣтъ; прожила бы, можетъ
быть, и болѣе, если бы, на свою бѣду,
не нанялась y Авдотьи Егоровны
Драгутиной, молодой жены
пожилого мужа-купца. Былъ y нихъ
сынокъ, Егоринька; къ нему и взяли
мою няню, a черезъ няню познакоми-
лась и наша семья съ Драгутиными.
Otempora,omores! Цицеронъ,кото-
раго я тогда не читалъ,—кажется,
всегда и вездѣ кстати.
Замоскворѣчье; хорошенькая, ве-
селенькая, красиво меблированная
квартира во второмъ этажѣ. Хозяйка,
лѣтъ 25, красивая, всегда наряженная,
брюнетка, съ притязаніемъ на ин-
теллигенцію, съ замѣтною и для меня,
подростка, склонностью къ мужскому
полу, съ ранняго утра до ночи одна
съ маленькимъ сыномъ, нянею и учи-
телемъ, кандидатомъ университета,
рослымъ и виднымъ мужчиною, Пу-
тиловымъ. Мужъ, угрюмый, нѣ-
сколько напоминающій медвѣдя, впро-
чемъ не изъ дюжинныхъ и добропоря-
дочный во всѣхъ отношеніяхъ, цѣлый
день въ лавкѣ, въ гостиномъ дворѣ;
домъ какъ полная чаша; чай пьется
разъ пять въ день, кстати и некстати.
Мужъ, возвращающійся поздно до-
мой, усталый, идетъ прямо къ себѣ въ
комнату, пьетъ чай, ужинаетъ и ло-
жится спать. Ребенокъ уходитъ спать
въ дѣтскую съ нянею. Хозяйка и учи-
тель остаются наединѣ, въ двухъ
большихъ комнатахъ, пьютъ чай, запи-
раютъ и входныя, и выходныя двери,—
и такъ на цѣлую ночь до разсвѣта.
Ежедневно одна и та же исторія.
— Да что же они тамъ дѣлаютъ
одни?—любопытствовалъ я узнать отъ
моей няни.
— «Да кто же ихъ, батюшка, зна-
етъ; никого не пускаютъ къ себѣ,—
какъ тутъ узнаешь?»
— Да вѣдь слышно же что-нибудь
черезъ двери?—продолжаю я разспра-
шивать.
— «Слышно, что то говорятъ, то
молчатъ».
— А мужъ что?
— «Мужъ спитъ».
Такъ продолжается цѣлые годы. Я
охотно посѣщалъ этотъ домъ, заба-
влялся и съ мальчикомъ, шутилъ и
сплетничалъ съ Авдотьей Егоровною,
и всегда въ присутствіи няни (не упу-
скавшей меня изъ виду) пилъ чай, ко-
фе, шоколадъ, сколько въ душу влѣза-
ло. Однажды прихожу—молчанье,
темнота, шторы спущены. Что такое?
Авдотья Егоровна что-то нездорова.
Смотрю—моя 'Авдотья Егоровна ле-
житъ на полу, въ одномъ спальномъ
бѣльѣ; въ комнатѣ чѣмъ-то летучимъ
пахнетъ. Слышу—что-то бормочетъ;
няня около нея и дѣлаетъ мнѣ какіе-то
знаки, чтобы я вышелъ. Что за притча!
Оказалось, что эта милая дамочка чи-
ститъ себѣ зубы табакомъ и потомъ
упивается гофманскими каплями, быв-
шими тогда въ большомъ употребле-
ніи, какъ домашнее средство противъ
всѣхъ лихихъ болѣзней. Потомъ гоф-
манскія капли замѣнились полынною,
a наконецъ и простякомъ.
Учитель кончилъ курсъ. Хозяинъ
обрюзгъ болѣе прежняго и сдѣлался
еще неприступнѣе; a хозяйка, спив-
шись съ круга, увлекла въ запой и мою
добрую, милую няню, Катерину Ми-
хайловну.
Кстати уже, говоря о чисто-дѣтской
наивности, памятной мнѣ въ то время,
какъ готовился уже къ изученію меди-
цины, не забуду напомнить себѣ и еще
трехъ,занимавшихъ меня тогда и нра-
вившихся мнѣ, вслѣдствіе этой же са-
мой ребяческой простоты, знакомыхъ.
Это были Григорій Михайловичъ Бе-
резкинъ, Андрей Михайловичъ
Клаусъ 48) и Яковъ Ивановичъ
Смирновъ. Первые оба—изъ вра-

243—244

чебнаго персонала, старые сослу-
живцы московскаго воспитательнаго
дома; оба не доктора и не лекаря. Бе-
резкинъ, циникъ, съ замѣтною на-
клонностію къ спиртнымъ напиткамъ,
занималъ меня разсказами, очевидно
иностраннаго (нѣмецкаго) происхо-
жденія о Петрѣ Первомъ, "Мы должны,
говорятъ нѣмцы,—такъ сказывалъ
мнѣ Березкинъ,—Богу молиться на
Петра да свѣчки ему ставить,—вотъ
что». Изъ медицины Григорій Михай-
ловичъ сообщалъ мнѣ также что-то
тогда меня крѣпко интересовавшее, но
уже не припомню, что именно; пода-
рилъ какой-то писанный на латин-
скомъ языкѣ сборникъ съ описаніемъ,
въ алфавитномъ порядкѣ, раститель-
ныхъ веществъ, употребляемыхъ въ
медицинѣ; я много узналъ и наизусть
запомнилъ научныхъ терминовъ:
emeticum, drasticùm, diureticum, ra-
dix ipecacuanhae, jalapae и т. п.
За годъ и болѣе до вступленія на
медицинскій факультетъ я уже зналъ
массу названій и терминовъ, и это мнѣ
много пригодилось впослѣдствіи. Но
дѣтская привязанность къ словоохот-
ному Березкину y меня основывалась,
конечно,'не на разсчетѣ профитировать
и отъ него что-нибудь, a на потѣ-
шавшихъ меня шуточкахъ и прибаут-
кахъ; ими изобиловала наша бесѣда.
— «Ну-те-ка, ну-те», — бормочетъ
скороговоркою Григорій Михайло-
вичъ:—«напишите-ка: во-ро-бей».
Я и пишу, и, написавъ послѣдній
слогъ, вдругъ получаю щелчокъ по го-
ловѣ.
— Это что?
— «Самъ же просилъ: прочти по-
слѣдній слогъ!»—отвѣчаетъ, заливаясь
отъ смѣха, Григорій Михайловичъ.—
«А хочешь, спою пѣсенку?»
— Какую?
— «Ай ду-ду».
Я притворяюсь,будто не знаю зна-
ченія этой пѣсни, уже не разъ испы-
таннаго моимъ лбомъ.
— Ну-ка, спойте.
— «Ай ду-ду, ай ду-ду», — затя-
гиваетъ хриплымъ голосомъ Берез-
кинъ,—«сидитъ баба на дубу».
Полный текстъ таковъ: «Ай ду-ду,
сидитъ баба на дубу; прилетѣла сини-
ца—что станемъ дѣлати? дива что-ли
намъ варити? сына что-ли намъ жени-
ти? Ай, сынъ мой, отдай бабѣ голову,
ударь бабу по лбу... отдай мою голову,
ударь бабу по лбу!»... Я убѣгаю со
смѣхомъ. Березкинъ промахнулся—
я не баба, и лобъ не получилъ щелчка.
— «А вотъ, латинистъ, отгадай-ка,
что такое»:—и опять стоккато: «Si caput
est, currit; ventrem adjunge, volabit;
adde pedes, comedes, et sine ventrer
bib es».
Отвѣчаю, не запинаясь:
— Mus, musca, mustfatum, mustume.
— «A, знаешь уже; a отъ кого
узналъ?»
— Да не отъ васъ (я лгу),—я к
прежде зналъ.
— «То-то, прежде зналъ; отчего же
прежде не говорилъ?»
—Да я нарочно.
A всего пріятнѣе моему дѣтски-на-
ивному тщеславію было слышать отъ
старика, какъ онъ меня хвалилъ и ве-
личалъ; вѣрно, и я для него былъ за-
нимателенъ. «Ну, смотри, братъ, изъ
тебя выйдетъ,пожалуй, и большой че-
ловѣкъ; ты умникъ, вонъ не тому, не
Хлопову, чета». Хлоповъ —это
былъ ученикъ изъ пансіона Кряжева,
жившій нѣкоторое время y насъ, гру-
боватый и какъ-то свысока обходив-
шійся съ Березкинымъ.
Андрей Михайловичъ Клаусъ—
оригинальнѣйшая и многимъ тогда
въ Москвѣ извѣстная личность. Это
былъ знаменитый оспопрививатель
еще екатерининскихъ временъ.#Акку-
ратнѣйшій старикашка, въ рыжемъ па-
рикѣ, съ красною добрѣйшею физіо-
номіею, въ короткихъ штаникахъ, при-
крѣпленныхъ пряжками выше ко-
лѣнъ,въ мягкихъ плисовыхъ сапогахъ,
не доходившихъ до колѣнъ; между
черными штанами и сапогами виднѣ-
лись бѣлые чулки.
Всей нашей семьѣ въ теченіе мно-
гихъ лѣтъ Андрей Михайловичъ при-
вилъ оспу, и потому считалъ своею
обязанностію ежегодно навѣщать насъ
въ табельные дни, завтракалъ, съ осо-
беннымъ аппетитомъ кушалъ буттер-

245—246

бродтъ, зимою—съ сыромъ, a весною
(на Святой)—съ редиской.
Меня лично онъ занималъ, кромѣ
своей оригинальной наружности, ма-
ленькимъ микроскопомъ, всегда на-
ходившимся при немъ въ карманѣ.
Раскрывался черный ящичекъ, выни-
мался крошечный, блестящій инстру-
ментъ, брался цвѣтной лепестокъ съ
какого - нибудь комнатнаго растенія,
отдѣлялся иглою, клался на стеклыш-
ко,:—и все это дѣлалось тихо, чинно,
аккуратно, какъ будто совершалось
какое-то священнодѣйствіе. Я не сво-
дилъ глазъ съ Андрея Михайловича
и ждалъ съ замираніемъ сердца ми-
нуты, когда онъ приглашалъ взгля-
нуть въ его микроскопъ.
— Ай, ай, ай, какая прелесть! От-
чего это такъ видно, Андрей Михай-
ловичъ?
— «А это, дружокъ, тутъ стекла
вставлены, что въ 50 разъ увеличи-
ваютъ. Вотъ, смотри-ка».—Слѣдовала
демонстрація.
Третій вхожій въ нашъ домъ и за-
нимательный для меня знакомый,
Яковъ Ивановичъ Смирновъ,
сослуживецъ отца, привлекалъ мою
ребяческую наивность собственно глу-
постью. He то, чтобы онъ самъ былъ
глупъ, но какой-то точно еловый, не-
поворотливый, высокій, прямой какъ
шестъ. Когда онъ, поздоровавшись,
садился, я тотчасъ же являлся возлѣ
его стула и приготовлялся смотрѣть,
какъ Яковъ Ивановичъ начнетъ выни-
мать изъ кармана свой клѣтчатый си-
ній платокъ, складывать его въ круг-
ленькій комочекъ, a потомъ поднесетъ
къ носу, утрется и подержитъ его въ
рукѣ съ полчаса, прежде чѣмъ опять
положитъ въ карманъ. Яковъ Ивано-
вичъ (сынъ священника,учился когда-
то въ семинаріи) разсказываетъ ма-
тушкѣ,—a она крестится.отъ содрога-
нія,—что попы частицы вынутыхъ
просфоръ сбираютъ, сушатъ и ѣдятъ
со щами.
— Что это, Яковъ Ивановичъ, вы
разсказываете за ужасы, да еще и при
дѣтяхъ,—какъ это вамъ не грѣхъ?
— «Помилуйте, сударыня, да то ли
еще дѣлаютъ наши попы; они грѣха не
знаютъ. A что, вотъ ты»,—обращается
Яковъ Ивановичъ ко мнѣ,—«учишься
по-латыни, a знаешь ли, что значитъ:
curva culina (читай: Акулина) seit
quid perdit»,—и, обращаясь къ ма-
тушкѣ, которая съ удивленіемъ слы-
шитъ сальныя слова отъ Якова Ива-
новича, думая, не охмѣлѣлъ ли онъ,
Яковъ Ивановичъ говоритъ:— «Это
такъ по-латыни выходитъ, сударыня;
ужъ извините, если оно немного того»...
Я разражаюсь смѣхомъ и убѣгаю
отъ стыда, не понявъ смысла сказан-
наго. >
Потомъ Яковъ Ивановичъ объясня-
етъ, что онъ нарочно такъ произнесъ,
какъ будто бы это была Акулина, a не
латинское culina, сирѣчь: мельница.
— «Напрасно сконфузились», гово-
ритъ онъ матушкѣ и мнѣ: «теперь вы-
ходитъ просто: кривая мельница
знаетъ, что теряетъ. Ну, a вотъ пере-
веди-ка славную поговорку; за не&
насъ вѣрно и маменька похвалитъ:
amicus certus in re incerta cernitur».
Я перевожу.
Василій Феклистычъ Фекли-
стовъ — такъ звали наши домашніе
студента Ѳеоктистова— доставлялъ
мнѣ также чисто дѣтскую радость. Я
дѣтски радовался, что готовлюсь въ
университетъ, и занимался прилежно
съ Ѳеоктистовымъ; мнѣ доставлялъ
наслажденіе и осмотръ его медицин-
скихъ книгъ—какой-то старинной ана-
томіи съ картинками, какой-то тера-
піи съ рецептами, но всего болѣе и съ
какимъ-то невыразимо-пріятнымъ тре-
петомъ сердца,—это я какъ будто еще
теперь чувствую,—разбиралъ я прине-
сенный однажды Ѳеоктистовымъ ката-
логъ университетскихъ лекцій.
— «Какія лекціи буду я слушать?
Вотъ Юстъ Христіанъ Лодеръ—ана-
томія человѣческаго тѣла. Буду?»
— Непремѣнно.
— «Вотъ Ефремъ Осиповичъ Му-
хинъ—физіологія по Ленгоссеку. Это
что такое? Да Мухинъ, что бы ни чи-
талъ, буду, непремѣнно буду слушать.
Василій Михайловичъ Котельницкій—
фармакологія или врачебное веще-
ствословіе. Василій Ѳеоктистычъ! Это
что за наука»?

247—248

— Да о дѣйствіи лекарствъ.
— «Ахъ, вотъ любопытно-то: какъ
дѣйствуетъ рвотное, какъ слабитель-
ное;а я вѣдь уже знаю, что radix іреса-
cuanhae—emeticum; radix jalapae—
drasticum».
— A почемъ это вы знаете? откуда
это вы взяли?
— «А вотъ позвольте, я сейчасъ
принесу вамъ книжку Григорія Ми-
хайловича Березкина,—все, все есть,
преинтересная».
Приношу и показываю. Ѳеоктистовъ
<5ъ важнымъ видомъ и презрительно
улыбаясь (эту улыбку я воображаю,
когда пишу эти строки, диктуемыя
воспоминаніемъ), перелистываетъ дра-
гоцѣнный даръ Березкина и, отдавая
мнѣ назадъ, говоритъ:
— Старье! старье! Будете студен-
томъ, такъ просите папеньку купить
вамъ фармакологію Іовскаго, переводъ
съ нѣмецкаго Шпренгеля.
— «А дорого она стоитъ?»
— Да рубля три или четыре.
— «Попрошу непремѣнно».
Между тѣмъ время идетъ. Мы схо-
дили къ Троицѣ помолиться. Ѳеокти-
стовъ съ нами; экскурсія продолжа-
лась дня четыре и служила отдыхомъ,
хотя, по правдѣ сказать, ни я, ни
Ѳеоктистовъ не уставали отъ на-
шихъ занятій. Въ этой экскурсіи мы
не останавливались въ Мытищахъ и
Троицкую ризницу не посѣщали; по-
этому все, что я говорилъ прежде о
моихъ дѣтскихъ воспоминаніяхъ о
Троицѣ, относится, несомнѣнно, къ
прежнему времени (т.-е. къ моему
7—8-лѣтнему возрасту, къ 1817 —
1818 гг.).
Наконецъ, настало время и вступи-
тельнаго экзамена.
Я не помню рѣшительно ничего о
томъ, что я чувствовалъ, когда ѣхалъ
съ отцомъ въ университетъ на экза-
менъ; но, вѣрно, ни надежда, ни
страхъ не волновали меня черезчуръ;
я живо помню, напримѣръ, мой пер-
вый экзаменъ въ пансіонѣ Кряжева;
волненіе, съ которымъ я отвѣчалъ то-
гда на заданные вопросы, какъ только
вспомню о немъ, кажется мнѣ неулег-
шимся еще до сихъ поръ; вижу, какъ
въ отдаленномъ туманѣ, Дружи-
нина (директора гимназіи, присут-
ствовавшаго на экзаменѣ), сидящаго
въ большихъ, для него нарочно при-
готовленныхъ, креслахъ; смотрю на
проходящаго съ подносомъ толстаго
пансіоннаго дядьку, плутовски улы-
бающагося мнѣ мимоходомъ и под-
мигивающаго однимъ глазомъ. Помню
живо чью-то добрую усмѣшку и колкое
замѣчаніе священника на мое слиш-
комъ наглядное изложеніе сновидѣ-
ній Фараона. «Ему грезилось»,—по-
вторялъ я нѣсколько разъ въ моемъ
одушевленномъ жестами разсказѣ.
«Снилось, снилось, снилось»,—замѣ-
чалъ, останавливая меня каждый разъ
на полсловѣ, законоучитель. И все
это было два года ранѣе моего перваго
университетскаго испытанія.
Вступленіе въ университетъ было
такимъ для меня громаднымъ собы-
тіемъ, что я, какъ солдатъ, идущій въ
бой, на жизнь или смерть, осилилъ и
перемогъ волненіе и шелъ хладнокров-
но. Помню только, что на экзаменѣ
присутствовалъ и Мухинъ, какъ
деканъ медицинскаго факультета, что
конечно, не могло не ободрять меня;
помню Чумакова, похвалившаго
меня за воздушное рѣшеніе теоремы
(вмѣсто черченія на доскѣ я разма-
хивалъ по воздуху руками); помню,
что спутался при извлеченіи какого-то
кубическаго корня, не настолько, од-
нако же, чтобы совсѣмъ опозориться.
Знаю только навѣрное, что я зналъ
гораздо болѣе, чѣмъ отъ меня требо-
вали на экзаменѣ. Въ пріемной меня
ожидали, послѣ окончанія экзамена,
отецъ, секретарь правленія—Кон-
дратьевъ и рекомендованный
имъ мой приготовитель—Ѳеокти
стовъ. Отецъ повезъ меня изъ
университета прямо къ Иверской и
отслужилъ молебенъ съ колѣнопре-
клоненіемъ. Помню отчетливо слова
его, когда мы выходили изъ часовни:
«Не видимое ли это божіе благослове-
ніе, Николай, что ты уже вступаешь
въ университетъ? кто могъ этого
надѣяться!»
Затѣмъ мы заѣхали въ кондитер-
скую Педотти, гдѣ п послѣдовало уго-

249—250

щеніе меня шоколадомъ и сладкими
пирожками.
Это было въ сентябрѣ 1824 г. Съ
этого дня началась новая эра моей
жизни. Но странно: вѣдь я собственно
не увѣренъ—было ли это въ 1824 году?
Справляться не стоитъ; a странно
именно то, что мнѣ кажется теперь,
будто отецъ мой долѣе жилъ послѣ
вступленія моего въ московскій уни-
верситетъ, чѣмъ оказывается по раз-
счету. Навѣрное, отецъ мой умеръ по-
чти за годъ до смерти государя Але-
ксандра I, т.-е. за годъ до 1825 г. He
вступилъ же я въ московскій универ-
ситетъ въ 1823 году, 13-ти лѣтъ отъ
роду!
Пережитое время, оставаясь въ па-
мяти, кажется то болѣе короткимъ, то
болѣе долгимъ; но обыкновенно оно
укорачивается въ памяти. Прожитыя
мною 70 лѣтъ, изъ коихъ 64 года на-
вѣрное оставили послѣ себя слѣды
въ памяти, кажутся мнѣ.иногда очень
короткимъ, a иногда очень долгимъ
промежуткомъ времени. Отчего это?
Я высказалъ уже, какое значеніе я
придаю иллюзіямъ. Намъ суждено—и,
я полагаю, къ нашему счастію—жить
въ постоянномъ миражѣ, не замѣчая:
этого.
Можно, пожалуй, утверждать, что
еще счастливѣе тотъ, кто не только
не подозрѣваетъ, но и не имѣетъ ника-
кого понятія о существованіи чув-
ственныхъ и психическихъ миражей.
Въ сущности же, все равно: выгоды
незнанія равняются невыгодамъ.Боль-
ному врачу плохо бываетъ иногда отъ
его знанія, a здоровому—это же зна-
ніе небезполезно для его здоровья.
Такъ и убѣжденіе въ существованіи
постояннаго, пожизненнаго миража,
съ одной стороны, не очень вредно, по-
тому что убѣжденіе это все-таки не
уничтожаетъ благодѣтельной иллюзіи,
и, убѣжденные и неубѣжденные въ
ней, мы будемъ продолжать жить по-
прежнему, все въ томъ же миражѣ.
Сколько лѣтъ прошло уже съ тѣхъ
поръ, какъ намъ сдѣлалось извѣстно,
что «das Ding an und für sich selbst»
для насъ навсегда останется terra in-
cognita; такъ нѣтъ же! Мы все-таки
продолжаемъ думать и дѣйствовать
въ жизни такъ, какъ будто бы это «das
Ding an und für sich selbst» было намъ
досконально извѣстно и коротко зна-
комо.
Такъ вотъ и представленіе наше о
прожитомъ нами времени такъ же ми-
ражно, какъ и все прочее въ жизни.
Когда я обращаю усиленное вни-
маніе на какой-нибудь отрывокъ изъ.
прожитого времени, т.-е. направляю
мою внимательность на память (съ
чѣмъ бы сравнить это? вотъ, я дѣлаю
это въ настоящую минуту, когда пишу
эти строки: я какъ будто внимательна
роюсь въ моей памяти, не то смотрю
въ нее, не то силюсь, будто бы, что-то
открыть и вынуть... нѣтъ, ни съ чѣмъ
не сравнишь), — тогда мнѣ предста-
вляется этотъ вынутый изъ памяти от-
рывокъ чрезвычайно близкимъ ко мнѣ,
къ моему настоящему, какъ будто все
припоминаемое. происходило вчера.
Вотъ живые портреты припоминае-
мыхъ лицъ, ихъ платье, ихъ манеры,
голосъ, усмѣшка, все какъ есть... чу-
деснѣйшій миражъ! A начни только
дѣйствовать, окунись въ водоворотъ
жизни—и все куда-то далеко, далеко
ушло, исчезло,—новый миражъ! Су-
ществовавшее представляется какъ
будто бы не существовавшимъ.
Такъ, съ той минуты, когда мы съ
отцомъ вышли изъ часовни Иверской,—
отъ нея, отъ этой минуты, остались
въ памяти только слова отца,—и до
того страшнаго мгновенія, когда я
увидѣлъ его на столѣ посинѣвшимъ
трупомъ,—какъ будто отца и вовсе не
было y меня; едва, едва въ густомъ ту-
манѣ мелькаетъ предо мною его блѣд-
ный обликъ и усталая поступь, видѣн-
ные мною въ послѣдніе дни его жизни.
A все-таки протекшее между двумя
уцѣлѣвшими въ памяти значками вре-
мя мнѣ кажется теперь очень долгимъ,
такъ долгимъ, что сомнѣваюсь, было
ли это менѣе двухъ лѣтъ.
Началось посѣщеніе лекцій. Выдали
матрикулъ безъ всякихъ церемоній.
Приходъ Троицы въ Сыромятникахъ
не близокъ къ университету,—будетъ
съ часъ ходьбы; положено было оста-

251—252

ваться въ обѣденное время y Ѳеокти-
стова, и толъко въ 4—5 часовъ вечера
возвращаться домой на извозчикѣ.
Ѳеоктистовъ былъ казенно-
коштный студентъ и жилъ вмѣстѣ съ
пятью другими студентами въ 10-мъ
нумерѣ корпуса квартиръ для ка-
зенно-коштныхъ.
Надо остановиться на воспоминаніи
о 10-мъ нумерѣ и объ извозчикѣ.
Немудрено, что воспоминанія эти
сохранились. 10-й нумеръ я посѣщалъ
ежедневно нѣсколько лѣтъ сряду, a
на извозчикѣ ѣздилъ, пока нужда не
-заставила ходить пѣшкомъ,—и 10-й
нумеръ, и вечерняя ѣзда на извозчикѣ
совпадаютъ съ первымъ выходомъ на
поприще жизни; дебюты не забыва-
ются.
Вхожу въ большую комнату, уста-
вленную по стѣнамъ пустыми крова-
тями со столиками; на каждомъ сто-
ликѣ наложены кучки зеленыхъ, жел-
тыхъ, красныхъ, синихъ книгъ и пач-
ки тетрадей; вижу—лежитъ на одной
кровати чья-то фуражка, дномъ нару-
жу; на днѣ—надпись; читаю: «Hune
pil...—тутъ стерто, не розберу—Fur
rapidis manibus tangere noli: posses-
sor cujus fuit semperque erit Tschistof,
<ïui est Studiosus quam maxime gene-
rosus».
Понимаю. Гдѣ же этотъ г. Чистовъ?
А вотъ, онъ входитъ въ дверь; испитой,
съ густыми темными волосами, свин-
цоваго цвѣта лицомъ, темно-синею,
выбритою гладко бородою; за нимъ
приходитъ съ лекціи и мой Ѳеокти-
стовъ; дверь начинаетъ безпрестанно
отворяться и затворяться; являются
одно за другимъ все новыя и новыя
лица, рекомендуются, привѣтливо об-
ращаются ко мнѣ; воть г. Лей-
ченко, самый старшій,—дѣйстви-
тельно,—на видъ лѣтъ много за 30;
вотъ Лобачевскій, длинный,
рыжій, усѣянный, должно быть, вес-
нушками по всему тѣлу, судя по лицу
и рукамъ, и еще человѣкъ шесть ну-
мерныхъ и постороннихъ.
Начинаются бесѣды, закуриваніе
трубокъ; говорятъ всѣ разомъ,—ни-
чего не разберешь; дымъ поднимается
столбомъ; слышится по временамъ и
брань неприличными словами.
Мой бывшій наставникъ, Ѳеок-
тистовъ, представляется мнѣ со-
всѣмъ въ иномъ свѣтѣ, не тѣмъ, ка-
кимъ я его зналъ до сихъ поръ:
онъ тутъ передъ нѣкоторыми просто
пассъ,—тише воды, ниже травы.
Вотъ хоть бы Чистовъ, облада-
тель фуражки съ латинскими стиха-
ми,—тотъ беретъ со стола книгу, ло-
жится на кровать и, обращаясь ко мнѣ
(я стою вблизи его кровати), спраши-
ваетъ: «съ какими римскими авторами
вы знакомы?» Я краснѣю. «Что же?
Ѳеоктистовъ, вѣрно, вамъ немногое
сообщилъ; гдѣ же ему: онъ и самъ ни-
чего не понимаетъ въ латыни. Сади-
тесь-ка ротъ здѣсь,—я вамъ кое-что
прочту изъ Овидія; слыхали о «Мета
морфозахъ» Овидія? А? слыхали?»—
«Да, немного слыхалъ».—«Ну, слу-
шайте же!»—И Чистовъ началъ скан-
дировать плавно и съ увлеченіемъ, и
тутъ же я научился y него больше
чѣмъ во все время моего приготовленія
къ университету отъ Ѳеоктистова.
Оказалось потомъ, что Чистовъ былъ,
дѣйствительно, знатокъ римскихъ
классиковъ; я рѣдко видалъ его за
медицинскими книгами;всегда, бы-
вало, лежитъ и читаетъ своего лю-
бимаго Овидія Назона или Горація
Родомъ изъ духовныхъ, воспитан-
никъ семинаріи, Чистовъ отличал-
ся, однако-же, рѣзко отъ другихъ
сотоварищей, по большей части тоже
семинаристовъ; это была мебель изъ
еловаго, a онъ изъ краснаго дерева и,
должно быть, поэтъ въ душѣ.
Чего я не насмотрѣлся и не наслы-
шался въ 10-мъ нумерѣ!
Представляю себѣ теперь, какъ
все это видѣнное и слышанное тамъ
дѣйствовало на мой 14—15-лѣтній
умъ! Является, напримѣръ, какой-то
гость Чистова, хромой, блѣдный, съ
растрепанными волосами, вообще
страннаго вида на мой взглядъ,—
теперь его можно бы было, по наруж-
ности, причислить къ почтенному
классу нигилистовъ,—по тогдашнему
это былъ только вольнодумецъ.
Говоритъ онъ какъ-то захлебываясь

253—254

отъ волненія и обдавая своихъ собе-
сѣдниковъ брызгами слюны.
Въ разговорахъ быстро, скачками
переходитъ отъ одного предмета къ
другому, не слушая или не дослуши-
вая никакихъ возраженій. «Да что
Александръ I,—куда ему,—онъ въ
сравненіе Наполеону не годится. Вотъ
геній, такъ геній!.. A читали вы Пуш-
кина «Оду на вольность»? А? Это,
впрочемъ, винигретъ какой-то. По
нашему не такъ; révolution, такъ
revolution, какъ французская—съ
гильотиною !» И услыхавъ, что кто-то
изъ присутствующихъ говорилъ друго-
му что-то о бракѣ, либералъ 1824—
1825 гг. вдругъ обращается къ разго-
варивающимъ: «Да что тамъ толковать
о женитьбѣ! что за бракъ! на что его
вамъ? кто вамъ сказалъ, что нельзя
по-просту спать съ любою женщиною...?
Вѣдь это все ваши проклятые
предразсудки: натолковали вамъ съ
дѣтства ваши маменьки, да бабушки,
да нянюшки, a вы и вѣрите. Стыдно,
господа, право, стыдно!»—A я-то, я—
стою и слушаю, ни одного слова не
проронивъ.
Вдругъ соскакиваетъ съ своей кро-
вати Катоновъ, хватаетъ стулъ
и—бацъ его посрединѣ комнаты! «Слу-
шайте, подлецы!» кричитъ Катоновъ:
«кто тамъ изъ васъ смѣетъ толковать
о Пушкинѣ? слушайте, говорю!»—во-
питъ онъ во все горло, потрясая сту-
ломъ£закатывая*глаза, скрежеща зу-
бами: *
«Тебя, твой родъ я ненавижу,
Твою погибель, смерть дѣтей
Я съ злобной радостію вижу,
Ты ужасъ міра, стыдъ природы,
Упрекъ ты Богу на землѣ»...
Катоновъ, восторженный обо-
жатель Мочалова, декламируя, выхо-
дитъ изъ себя,—не кричитъ уже, a
вопитъ, реветъ, шипитъ, размахива-
етъ во всѣ стороны поднятымъ вверхъ
стуломъ, y рта пѣна, жилы на лбу
переполнились кровью, глаза выпучи-
лись и горятъ. Изступленіе полное.
A я стою, слушаю съ замираніемъ
сердца, съ нервною дрожью; не то
восхищаюсь, не то совѣщусь.
Ревъ и изступленіе Катонова, нако-
нецъ, надоѣдаютъ; на него наскаки-
ваетъ рослый и дюжій Лобачев
скій. «Замолчишь ли ты, наконецъ,
скотина!»кричитъ Лобачевскій, стара-
ясь своимъ крикомъ заглушить ревъ
Катонова. Начинается схватка; y Ло-
бачевскаго ломается высокій каблукъ.
Паденіе. Хохотъ и аплодисменты.
Бросаются разнимать борющихся на
полу.
He проходило дня, въ который я не
услыхалъ бы или не увидѣлъ чего-ни-
будь новенькаго, въ родѣ описанной
сцены, особенно памятной для меня
потому только, что она была для меня
первою невидалью; потомъ все вольно-
думное сдѣлалось уже дѣломъ при-
вычнымъ.
За исключеніемъ одного или двухъ,
обитатели 10-го нумера были всѣ изъ
духовнаго званія, и отъ нихъ-то, имен-
но, я наслышался такихъ вещей о по-
пахъ, богослуженіи, обрядахъ, таин-
ствахъ и вообще о религіи, что меня
на первыхъ порахъ, съ непривычки,
морозъ по кожѣ подиралъ.
Всѣ запрещенные стихи, въ родѣ
«Оды на вольность»,«Къ временщику»
Рылѣева, «Гдѣ тѣ, братцы, остро-
ва», и т. п., ходили по рукамъ, чита-
лись съ жадностью, переписывались
и перечитывались сообща при ка-
ждомъ удобномъ случаѣ.
Читалась и барковщина, но весьма
рѣдко,ее замѣняла въ то время болѣе
современная поэзія, подобнаго же
рода, студента Полежаева.
О Богѣ и церкви сыны церкви изъ
10-го нумера знать ничего не хотѣли
и относились ко всему божественному
съ полнымъ пренебреженіемъ.
Понятій о нравственности 10-го ну-
мера, несмотря на мое короткое съ
нимъ знакомство, я не вынесъ ровно
никакихъ. Разгулъ при наличныхъ
средствахъ, полный индифферентизмъ
къ добру и злу при пустомъ карма-
нѣ,—вотъ вся мораль 10-го нумера,
оставшаяся въ моемъ воспоминаніи.
Вотъ настало первое число мѣсяца.
Получено жалованье. Нумеръ нако-
пляется. Дверь то и дѣло хлопаетъ.
Солдатъ, старикъ Яковъ, ветеранъ,
служитель нумера, озабоченно прихо-

255—256

дитъ и уходитъ для исполненія раз-
ныхъ порученій. Являются чайники съ
кипяткомъ и самоваръ.
Входятъ разомъ человѣка четыре,
двое нумерныхъ студентовъ, одинъ чу-
жой и высокій, здоровенный протодья-
конъ. Шумъ, крикъ и гамъ. Протодья-
конъ что-то баситъ. Всѣ хохочутъ.
Яковъ является со штофомъ;подъ чер-
ною печатью за пазухою, въ рукахъ
несетъ колбасу и паюсную икру. Пе-
чать со штофа срывается съ восклица-
ніемъ: «Ну-ка, отецъ дьяконъ, бѣ-
лаго панталоннаго хватимъ!»—<Весь-
ма охотно», глухимъ басомъ и съ раз-
становкою отвѣчаетъ протодьяконъ.
Начинается попойка. Приносится
Яковомъ еще штофъ и еще,—такъ до
положенія ризъ.
— «Знаете ли вы,—говоритъ мнѣ
кто-то изъ жильцовъ 10-го нумера,—
что y насъ есть тайное общество? Я
членъ его, я и масонъ».
— Что же это такое?
— «Да такъ, надо же положить ко-
нецъ».
— Чему?
— «Да правительству, ну его къ
чорту!»
И я, послѣ этого открытія, смотрю
на господина, сообщившаго мнѣ такую
любопытную вещь, съ какимъ-то по-
добострастіемъ.
Масонъ! Членъ тайнаго общества?
То-то y него книги все въ зеленомъ
переплетѣ. A я уже прежде гдѣ-то
слыхалъ, что y масоновъ есть книги въ
зеленомъ переплетѣ.
— «А слышали, господа: наши съ
Полежаевымъ и хирургами (студента-
ми московской медико-хирургической
академіи) разбили вчера ночью б....ь
на Трубѣ? Вотъ молодцы-то!»
Начинаются разсказы со всѣми
сальными подробностями. И это от-
кровеніе я выслушиваю съ тѣмъ же
наивнымъ любопытствомъ,какъ и сооб-
щенную мнѣ тайну объ обществѣ и
масонствѣ.
— Ну, братцы, угостилъ сегодня
Матвѣй Яковлевичъ!
— «А что?»
— Да надо ручки и ножки его рас-
цѣловать за сегодняшнюю лекцію. He
даромъ сказалъ:«Запишите себѣ отъ
слова до слова, что я вамъ говорилъ;
этого вы нигдѣ не услышите. Я и самъ
недавно узналъ это изъ Бруссе» 49).
И пошелъ, и пошелъ...
— «Теперь уже, братцы, Франковъ,
и Петра 50), и Іосифа б1), по-боку; те-
перь подавай Пинеля 52), Биша,
Бруссе!»
— A въ клиникѣ-то, въ клиникѣ
какъ Мудровъ отдѣлалъ старье!
Про тифознаго-то что сказалъ! Вотъ,
говоритъ, смотрите, онъ уже почти на
ногахъ послѣ того, какъ мы постави-
ли слишкомъ 80 піявицъ къ животу; a
пропиши я ему, попрежнему, вале-
ріану да арнику, онъ бы уже давно
былъ на столѣ.
— «Да, Матвѣй Яковлевичъ моло-
децъ,геній! Чудо, не профессоръ. Чи-
таетъ божественно\»
— Говорятъ, въ академіи хорошъ
также Диковскій. Наши хо-
дили его слушать. Да гдѣ ему противъ
Мудрова! Онъ недосягаемъ.
— «Ну, ну!а Лодеръ Юстъ-
Христіанъ?»
— Да, невелика птичка, старичокъ
невеличекъ, да носъ востёръ. Слы-
шали, какъ онъ оберъ-полиціймейстера
отдѣлалъ? Ѣдетъ это онъ на парадъ
въ каретѣ, a оберъ-полиціймейстеръ
подскакалъ и кричитъ кучеру во все
горло: «пошелъ назадъ, назадъ!» Ло-
деръ-то высунулся изъ кареты,да ма-
шетъ кучеру—впередъ-молъ, впередъ.
Полиціймейстеръ прямо и къ Лодеру.
«Не велю,—кричитъ,—я оберъ-поли-
ціймейстеръ». — «А я, — говоритъ
тотъ,—Юстъ-Христіанъ Лодеръ; васъ
знаетъ только Москва, a меня—вся
Европа». Вчера-то—слышали — какъ
онъ на лекціи спохватился?
— «А что?»
— Да началъ было: «Sapientischis-
sima (Лодеръ шамкалъ немного) na-
tura»,—да, спохватившись, и приба-
вилъ: «aut potius, Creator sapienti-
schissimae naturae voluit».
— «Да, нынѣ, братъ, держи ухо
востро».
— A что?
— «Теперь тамъ въ Петербургѣ,
говорятъ, министръ нашъ Голи-

257—258

цинъ такія штуки выкидываетъ,
что на-поди».
— Что такое?
— «Да, говорятъ, хочетъ запретитъ
вскрытіе труповъ».
— Неужели? что ты!
— «Да y насъ чего нельзя,—вѣдь
деспотизмъ. Послалъ, говорятъ, во
всѣ университеты запросъ: нельзя ли
обойтись безъ труповъ или замѣнить
ихъ чѣмъ-нибудь?»
— Да чѣмъ тутъ замѣнишь?
— «Извѣстно, ничѣмъ,—такъ ему
и. отвѣтять».
— Толкуй!а не хочешь картинами
или платками?
— «Чѣмъ это? что ты врешь, какъ
сивый меринъ!»—слышу чей-то во-
просъ.
— Нѣтъ, не вру; уже гдѣ-то, ска-
зываютъ, такъ дѣлается. Профессоръ
по анатоміи привяжетъ одинъ конецъ
платка къ лопаткѣ, a другой—къ пле-
чевой кости, да и тянетъ за него;
«вотъ,—говоритъ, — посмотрите: это
Deltoideus».
Дружный хохотъ; кто-то плюнулъ
съ остервенѣніемъ.
Да, нумеръ 10-й былъ такою школою
для меня, уроки которой, какъ видно,
пережили въ моей памяти много дру-
гихъ, болѣе важныхъ воспоминаній.
Впослѣдствіи почуялись и въ 10-мъ
нумерѣ вѣянія другого временя; по-
слышались чаще имена Шеллинга, Ге-
геля, Окэна. При ежедневномъ посѣ-
щеніи университетскихъ лекцій и 10-го
нумера все мое міровоззрѣніе очень
скоро измѣнилось; но не-столько отъ
лекцій остеологіи Терновскаго
(въ первый годъ Лодера не слушали) и
физіологіи Мухина, сколько,
именно, отъ образовательнаго вліянія
10-го нумера.
На первыхъ же порахъ, послѣ всту-
пленія моего въ университетъ, 10-й ну-
меръ снабдилъ меня костями и герба-
ріемъ; кости конечностей, нѣсколько
реберъ и позвонковъ были, по всѣмъ
вѣроятіямъ, краденыя изъ анатомиче-
скаго театра отъ скелетовъ, что дока-
зывали проверченныя на нихъ дыры,
a кости черепа, отличавшіяся бѣлиз-
ною, были, вѣрно, украдены у Лодера,
раздававшаго ихъ слушателямъ на
лекціяхъ остеологіи.
Когда я привезъ кулекъ съ костями
домой, то мои домашніе не безъ ду-
шевной тревоги смотрѣли, какъ я опо-
ражнивалъ кулекъ и раскладывалъ
драгоцѣнный подарокъ 10-го нумера
по ящикамъ пустого камода, a моя ня-
нюшка, Катерина Михайловна,случай-
но пришедшая въ это время къ намъ въ
гостя, увидѣвъ y меня человѣческія
кости, прослезилась почему - то,—
и когда я сталъ ей демонстрировать,—
очень развязно поворачивая въ ру-
кахъ лобную кость, бугры, вѣнечный
шовъ и надбровныя дуги,—то она
только качала головою и приговари-
вала: «Господи, Боже мой, какой ты
вышелъ y меня безстрашникъ!»
Что касается до пріобрѣтенія герба-
рія, то оно не обошлось мнѣ даромъ.
Надо знать, что это былъ дѣйстви-
тельно замѣчательный для того вре-
мени травникъ, хотя Москва и могла
считаться истиннымъ отечествомъ
травниковъ всякаго рода, только не
ботаническихъ, a ерофѣечевыхъ; гер-
барій же 10-го нумера былъ, очевидно,
не соотечественный. Вѣроятно его
составлялъ какой-нибудь ученый ап-
текарь, нѣмецъ; онъ собралъ около
500 медицинскихъ растеній, прекрас-
но засушилъ, наклеилъ каждое на
листъ бумаги, опредѣлилъ по Линнею
и каждый листъ съ растеніемъ вло-
жилъ въ листъ пропускной бумаги.
Чисто, аккуратно, красиво. Когда сту-
дентъ 10-го нумера, Лобачевскій,
показалъ мнѣ въ первый разъ это,
принадлежавшее ему, сокровище, я
такъ и ахнулъ отъ восхищенія. Ло-
бачевскій предложилъ мнѣ купить эту,
по моимъ тогдашнимъ понятіямъ, дра-
гоцѣнную вещь за 10 рублей, разумѣ-
ется, ассигнаціями, и сверхъ того при-
везти ему еще на память шелковый
шнурокъ для часовъ, вязанный се-
строю; Лобачевскій былъ galant hom-
me и гдѣ-то видѣлъ моихъ сестеръ. Я,
не возражая, не торгуясь, внѣ себя
отъ радости пріобрѣтенія, попросилъ
тотчасъ же уложить гербарій въ какой-
то старый лубочный ящикъ; старый
Яковъ связалъ ящикъ веревкою, ста-

259—260

щилъ внизъ и положилъ въ сани къ
извозчику.
Въ мечтахъ, наслаждаясь разсма-
триваніемъ гербарія, я и не замѣтилъ,
какъ доѣхалъ до дому; тутъ только
взяло меня раздумье: a что, какъ мнѣ
денегъ-то не дадутъ, что тогда? да не
можетъ бытъ!—Ну, a если?.. Ахъ, Бо-
же мой, какъ же это такъ я и не по-
думалъ прежде! Ну, будь, что будетъ!
— «Прасковья! Прасковья! Улья-
на! да подите сюда, помогите выта-
щить ящикъ изъ саней!»
Тащатъ. Вхожу въ комнаты уже ни
живъ, ни мертвъ отъ волненія.
— Что это такое?—спрашиваютъ
сестры.
— «Да это гербарій?
— Что такое гербарій?
— «Ботаника».
— Да вѣдь y тебя есть уже бота-
ника.
— «Какая?»
— Да развѣ ты не помнишь, сколь-
ко сушилъ разныхъ цвѣтовъ?
— «Ахъ, это совсѣмъ не то; это на-
стоящій, какъ есть ботаническій гер-
барій, и все медицинскія растенія.
Просто чудо, драгоцѣннѣйшая вещь,
рѣдкость!»
— Да откуда же ты досталъ?
A я между тѣмъ распаковываю
ящикъ, вынимаю пачки пропускной
бумаги.
— «А вотъ досмотрите-ка сначала,
каково, а? вотъ смотрите-ка Atropa
Belladonna, нездѣшняя, y насъ не ра-
стетъ. Это—красавица, ядъ страшный ;
a вотъ это растетъ и y насъ, видите:
Hyoscyamus niger. L.; это значитъ
Линней, по Линнею—бѣлена. Что?
Каково?»
— Кто же тебѣ подарилъ?
— «Вотъ тебѣ разъ: подарилъ! про-
шу покорно! Да гдѣ найдешь такихъ
благодѣтелей, чтобы все дарили
вамъ? Я купилъ».
— Купилъ! a деньги гдѣ?
— «Буду просить».
— A о шнуркѣ я ни гу-гу.
Начинаются переговоры и пересуды.
Мать узнаетъ и называетъ мою покуп-
ку самоуправствомъ, легкомысліемъ,
расточительностію; угрожаетъ, что
отецъ не дастъ денегъ. Я—въ слезы,
ухожу къ себѣ, ложусь въ постель и
плачу навзрыдъ,—и такъ на цѣлый ве-
черъ, нейду ни къ чаю, ни къ ужину;
приходятъ сестры, уговариваютъ,
утѣшаютъ. Я угрожаю, что останусь
дома и не буду ходить на лекціи. Обѣ-
щаютъ, во что бы то ни стало, достать
къ завтрашнему дню 10 рублей. A про
шнурокъ я все таки ни гу-гу. Такъ,
благодаря ходатайству сестеръ, дѣло
и уладилось. Я принесъ Лоба-
чевскому на другой день 10 ру-
блей, a про шнурокъ что-то сболт-
нулъ, не помню; только Лобачевскій
его никогда не получалъ, хотя при
каждомъ удобномъ случаѣ и напоми-
налъ мнѣ о моемъ обѣщаніи; a я, въ
досадѣ на свою легкомысленность,
посылалъ Лобачевскаго, внутренно,
ко всѣмъ чертямъ.
Съ этихъ поръ гербарій доставлялъ
мнѣ долго, долго, неописанное удо-
вольствіе; я перебиралъ его постоянно
и, не зная ботаники, заучилъ на па-
мять наружный видъ многихъ, особ-
ливо медицинскихъ, растеній; лѣтомъ
ботаническія экскурсіи были моимъ
главнымъ наслажденіемъ, и я непре-
мѣнно сдѣлался бы порядочнымъ бо-
таникомъ, если бы нашелъ какого-ни-
будь знающаго руководителя; но та-
кого не оказалось, и мой драгоцѣн-
ный гербарій, увеличенный мною и
долго забавлявшій меня, сдѣлался
потомъ снѣдью моли и мышей; однако
же цѣлыхъ 16 лѣтъ онъ просущество-
валъ, сберегаемый безъ меня матуш-
кою, пока она рѣшилась подарить
его какому-то молодому студентику.
Кромѣ костей и гербарія, я при-
несъ еще домой изъ 10-го нумера и
мое новое міровоззрѣніе, удививъ и
опечаливъ этимъ не мало мою бла-
гочестивую и богомольную матушку.
Въ церковь къ заутренямъ и даже
всенощнымъ я продолжалъ -еще хо-
дить, соблюдалъ посты и всѣ обря-
ды, но при каждомъ случаѣ, когда
заходила рѣчь съ матерью и до-
машними о святости внѣшняго бого-
почитанія, о страшномъ судѣ, му-
кахъ въ будущей жизни, п т. п..
я сильно протестовалъ, глумился

261—262

надъ повѣствованіями изъ Четьи-Ми-
неи о дьяволѣ и его проказахъ, и пр.
— «Да разсудите, сдѣлайте ми-
лость, маменька, сами»,—доказывалъ
я логически,—«какъ же это можетъ
быть? Вѣдь, Богъ, вы знаете, всевѣ-
дущъ, всевидящъ, правосуденъ. мило-
сердъ; поэтому онъ зналъ навѣрное,
что мы будемъ злы, и все-таки нака-
жетъ насъ потомъ за то, что мы были
злы,—гдѣ же тутъ справедливость и
милосердіе?»
— Да вѣдь тебѣ Богъ далъ волю;
выбирай, не дѣлай зла. •
— «А, позвольте, къ чему же мнѣ
эта воля, когда Богу заранѣе было
извѣстно,—вѣдь Онъ всевѣдущъ,—
что я согрѣшу и буду грѣшникомъ?»
Такъ резонировалъ я съ моею ста-
рушкою (тогда она не была еще такъ
стара), и замѣчу кстати, что этимъ же
самымъ пошленькимъ резонерствомъ
я затыкалъ не однажды ротъ право-
славнымъ догматикамъ изъ семинари-
стовъ.
Я помню, что съ старымъ товари-
щемъ по профессорскому институту
(онъ былъ годами 20-ю старше меня)я
цѣлые часы, ночью, болталъ на эту те-
му. И ни ему, ни мнѣ не приходило
въ башку, что ни о всевѣдѣнія, ни о
правосудіи, ни о милосердіи творче-
скомъ намъ не суждено знать, и не
намъ, не нашему человѣческому уму
судить о свойствахъ абсолюта.
Когда наше нравственное начало
ищетъ себѣ опору въ Божествѣ, то мы
неминуемо должны остановиться на
откровеніи и вѣрить Христу, разрѣ-
шавшему подобныя моимъ сомнѣнія
тѣмъ, что невозможное для человѣка—
возможно для Бога:
Справедливо кто-то замѣтилъ,. что
двумъ мало-мальски образованнымъ
русскимъ нельзя сойтись вмѣстѣ,
чтобы не заговорить тотчасъ же объ
отвлеченныхъ предметахъ.
Это должно быть признакъ моло-
дости нашей культуры; все ново, зеле-
но, незрѣло, не передумано, не пере-
чувствовано, не осмыслено. Такъ и со
мною; лишь только я выскочилъ изъ
дома на волю ц сблизился съ универси-
тетскою молодежью, тотчасъ же давай
слушать, судить и рядить о матеріяхъ
отвлеченныхъ. Почти съ того же дав-
няго времени y меня составилось
и крѣпло вѣрованіе, и я началъ убѣ-
ждаться въ предопредѣленіи.
Сначала оно мнѣ представлялось въ
видѣ нравственной Немезисъ, a по-
томъ сдѣлалось роковымъ логиче-
скимъ выводомъ. При складѣ моего
ума, я никогда не могъ себѣ предста-
вить ни физическаго, ни нравствен-
наго міра безсвязнымъ и безцѣль-
нымъ; a потому и преДопредѣленіе я
основываю на непрерывной и безко-
нечной связи зависящихъ другъ отъ
друга причинъ и слѣдствій.
Немудрено, что при моемъ складѣ
ума, при моемъ воспитаніи, при моемъ
возрастѣ, формація моего міровоззрѣ-
нія, тотчасъ же по вступленіи въ уни-
верситетъ, началась не снизу; ломка
началась сверху. Сначала я сталъ по-
тихоньку мести мою лѣстницу съ
верхнихъ ступеней; но выбрасывать
соръ не смѣлъ. Обрядность и внѣш-
ность богопочитанія сохранялись
мною отчасти по привычкѣ, отчасти
изъ страха. Но если прежнее дѣло оста-
валось in statu quo, TO прежняя
мысль уже сильно потрясалась и ру-
шилась.
— «Какой, право, Яковъ Ивано-
вичъ (Смирновъ, о которомъ я
говорилъ, кажется) пересудникъ и
зубоскалъ!—говоритъ матушка:—
какъ можно такъ отзываться о
священнослужителяхъ !»
Я.—Да,> послушали бы вы, что по-
повскіе сынки въ университетѣ гово-
рятъ о своихъ батюшкахъ, такъ другое
бы и сами подумали о попахь; вѣдь
это жрецы.
Матушка.—Что ты, Богъ съ то-
бою! вѣдь y насъ безкровная жертва.
Я.—Да что же, что безкровная?
Все-таки и наши попы надуваютъ на-
родъ, какъ жрецы прежде надували.
Матушка.—Какъ это можно
такъ сравнивать!
Я.—Да отчего же не сравнивать?
Вѣдь религія вездѣ, для всѣхъ наро-
довъ, была только уздою (это вы-
раженіе я слышалъ наканунѣ разгово-
ра отъ одного стараго семинариста на

263—264

лекціи), a попы и жрецы помогали
затягивать узду.
Матушка.—Религія—вѣдь это
значитъ вѣра; такъ неужели же те-
перь, по вашему, и вѣры не надо
имѣть?
Я.—Послушали бы вы, маменька,
что говоритъ вонъ нѣмецкій философъ
Шеллингъ (я только-что слышалъ о
немъ въ 10-мъ нумерѣ отъ одного яраго
поклонника—профессора петербург-
ской медико-хирургической академіи
Велланскаго м).
Матушка.—Да я читала его
«Угрозъ Свѣтовостоковъ».
Я (съ насмѣшкою).—Да это не
Шеллинга, a Штиллинга вы читали.
Гдѣ же, вамъ, маменька, понять Шел-
линга; его и не всякій ученый пойметъ.
Это натурфилософъ.
Матушка.—Да, ты, Николаша,
уже не хочешь ли сдѣлаться масономъ?
Я.—A что же такое масонъ? У насъ,
тамъ, въ университетѣ, между на-
шими студентами есть и масоны (я
намекаю на сдѣланное мнѣ втайнѣ
сообщеніе изъ 10-го нумера).
M a т y ш к a (крестится).—Ну, Богъ
съ тобою! Оъ тобою теперь не сгово-
ришь. Вотъ время-то какое настало!
Куда это свѣтъ идетъ?
Я.—Да куда же ему идти, и что та-
кое время? Прошедшее невозвратимо;
настоящаго не существуетъ; его не
поймаешь,—оно то было, то будетъ; a
будущее неизвѣстно.
Эта послѣдняя тирада понравилась
матушкѣ, и она долго послѣ напоми-
нала мнѣ всегда: «А помнишь ли,какъ
ты мнѣ говорилъ, что прошедшее не
возвратишь, настоящаго нѣтъ, a бу-
дущее неизвѣстно. Это такъ, такъ».
Десятый нумеръ остался мнѣ памят-
нымъ навсегда не только потому, что
воспоминаніе о немъ совпадаетъ y ме-
ня съ развитіемъ перваго въ жизни мі-
ровоззрѣнія, но и потому еще, что слы-
шанное и виданное мною въ этомъ ну-
мерѣ, въ теченіе цѣлыхъ трехъ лѣтъ,
служило мнѣ съ тѣхъ поръ всегда ру-
ководною нитью въ моихъ сужденіяхъ
объ университетской молодежи. 10-й
нумеръ 1824 года, перенесенный въ
наше время, навѣрное считался бы
притономъ нигилистовъ. И тогда почти
все отрицалось: Бога не нужно было;
религія была вредною уздою; не отри-
цались только свобода, вольность* и
даже буйство, при полученіи жало-
ванья. Формы, конечно, измѣнились.
Отъ революціи, пожалуй, бы и не
прочь, на словахъ, но систематическое
осуществленіе принциповъ было не по
силамъ. Осуществлять что-либо заду-
манное и передуманное, дѣйство-
вать,—это не нашего поля ягода; это
нѣчто западное, пришлое къ намъ вмѣ-
стѣ съ паромъ и желѣзными колеями.
Но университетское воспитаніе мо-
лодежи, предоставленное до 1824 го-
да почти исключительно силамъ при-
роды, едва-ли не дало, въ нравствен-
номъ отношеніи, лучшіе плоды, чѣмъ
позднѣйшее искусственное.
Что вышло изъ всѣхъ этихъ энту-
зіастовъ вольности, этихъ отрицателей
божества, вѣры и поклонниковъ Воль-
тера, натурфилософіи, революцій
и т. п.? To же самое, что выходитъ изъ
всѣхъ ультрабуршей въ германскихъ
и въ нашемъ дерптскомъ университе-
тахъ. Я встрѣчался не разъ въ жизни
и съ прежними обитателями 10-го ну-
мера и съ многими другими товарища-
ми по московскому и дерптскому уни-
верситетамъ,закоснѣлыми привержен-
цами всякаго рода свободомыслія и
вольнодумства, и многихъ изъ нихъ
видѣлъ потомъ тише воды и ниже тра-
вы, на службѣ, семейныхъ, богомоль-
ныхъ и посмѣивавшихся надъ своими
школьными (какъ они называли ихъ)
увлеченіями. Того господина, напри-
мѣръ, изъ 10-нумера,который горла-
нилъ во всю ивановскую «Оду на
вольность», я видѣлъ потомъ тишай-
шимъ штабъ-лекаремъ, женатымъ,
игравшимъ довольно шибко въ карты
и служившимъ отлично въ госпиталѣ.
Про германскихъ и дерптскихъ бур-
шей и про нашихъ кутилъ-студен-
товъ и говорить нечего. Извѣстное
и переизвѣстное дѣло,что этотъ раз-
рядъ университетской молодежи
даетъ впослѣдствіи значительный
контингентъ отличныхъ доцентовъ,
чиновниковъ - бюрократовъ, пасто-
ровъ, докторовъ и пр. Перебѣсятся и

265—266

людьми станутъ. Die Jugend muss
austoben. Правда, это поговорка нѣ-
мецкая, a что для нѣмца здорово,
то русскому, пожалуй, и не въ-прокъ.
Вѣдь, русскіе, поступавшіе, въ быт-
ность мою въ Дерптѣ, студентами
прямо изъ нашихъ училищъ, спива-
лись съ кругу нерѣдко, и очень
немногіе изъ нихъ вышли въ люди.
Но молодеясь каждой націи должна
перебѣситься по своему, и русской
надо перебѣситься по-своему, по-
русски.
Вотъ, въ 1824г—1825 годахъ, мнѣ
кажется, такъ и дѣлал ось. Тогда уни-
верситетская молодежь, предоставлен-
ная самой себѣ, жила, гуляла, учи-
лась, бѣсилась по своему. He было ни
попечителей, ни инспекторовъ, въ со-
временномъ значеніи этихъ званій.
Попечителя, князя Оболенска-
го , видали мы только на актѣ, разъ
въ годъ, и то издали; инспекторы
тогдашніе были тѣ же профессора и
адъюнкты, знавшіе студенческій
бытъ потому, что сами были прежде
(иные и не такъ давно) студентами.
Экзаменовъ курсовыхъ и полукур-
совыхъ не было. Были переклички по
спискамъ на лекціяхъ и репетиціи,—
y иныхъ профессоровъ и довольно
часто; но все это дѣлалось такъ себѣ,
для очищенія совѣсти. Никто не забо-
тился о результатахъ. Между тѣмъ
аудиторіи были биткомъ набиты и y
такихъ профессоровъ, y которыхъ и
слушать было нечего, и нечему на-
учиться. Проказъ было довольно, но
чисто студенческихъ. Болтать, даже
и въ самыхъ стѣнахъ университета
можно было вдоволь, о чемъ угодно, и
вкривь, и вкось. Шпіоновъ и науш-
никовъ не водилось; университет-
ской полиціи не существовало; даже
и педелей не было; я въ первый
разъ съ ними познакомился въ Дерп-
тѣ. Городская полиція не имѣла пра-
ва распоряжаться съ студентами, и
провинившихся должна была доста-
влять въ университетъ. Мундировъ
еще не существовало. О какихъ-ни-
будь демонстраціяхъ никогда никто
не слыхалъ. A надо замѣтить, что
это было время тайныхъ обществъ и
недовольства; всѣ грызли зубы на
Аракчеева; запрещенныя цен-
зурою вещи ходили по рукамъ, чи-
тались студентами съ жадностью и
во всеуслышаніе; чего-то смутно
ожидали.
Правда, общественная жизнь того
времени не была еще, какъ теперь,
взбаломученнымъ моремъ. О меньшей
братіи не было еще толковъ. Куль-
турный слой заботился только о себѣ
и смотрѣлъ вверхъ, a не внизъ. Бур-
жуазія еще стояла на пьедесталѣ. Но
развѣ все это не было для насъ го-
раздо натуральнѣе и проще? Тогда,
какъ и теперь, всѣмъ извѣстно было,
что въ сущности, что бы тамъ ни гово-
рилось, всякій заботится исключи-
тельно о себѣ; но тогда люди были,
должно быть,откровеннѣе и, заботясь
о себѣ, не толковали о меньшей бра-
тіи и не поступали такъ, какъ будто
бы изъ кожи лѣзутъ для другихъ. Все-
свѣтное горе, Weltschmerz, не волно-
вало еще умы людей и не было мод-
нымъ занятіемъ тѣхъ, кому нечего
было дѣлать. Правда, и тогда знали,
что во времена оны Сынъ Человѣче-
скій скорбѣлъ этимъ горемъ не для
Себя; но знали также, что то былъ
Единый, Непогрѣшимый, Безгрѣш-
ный, имѣвшій власть отпускать и
грѣхи другихъ; a потому, считая само-
отверженіе и безкорыстное служеніе
общему благу не дѣломъ во грѣхѣ
рожденныхъ сыновъ человѣческихъ,
подозрительно смотрѣли на вожаковъ
и агентовъ вспомоществованія все-
свѣтному горю.
Конечно, молодежь, какъ самый
чувствительный къ вѣяніямъ времени
барометръ, всегда обнаруживаетъ за-
мѣтнѣе признаки небывалыхъ стре-
мленій; такъ, немудрено, что современ-
ная молодежь, при появленіи на свѣтъ
новыхъ соціальныхъ ученій, тотчасъ
же изъявила готовность донкихотство-
вать и окунаться въ взбаломученное
море.
Я убѣжденъ, однако-же, что не тя-
готѣй надъ нашими студентами съ
1826 года, цѣлыхъ 30 лѣтъ, система-
тическій гнетъ попечительствъ, ин-
спекторствъ, и т. п., молодежь встрѣ-

267—268

тила бы вѣянія новаго времени со-
всѣмъ инымъ образомъ. Несмотря на
мою незрѣлость, неопытность и дѣт-
ски-наивное равнодушіе къ обще-
ственнымъ дѣламъ, я все-таки тотчасъ
же почувствовалъ начинавшійся съ
1825 года гнетъ въ университетѣ.
Гнетъ этотъ, какъ извѣстно, усили-
вался crescendo и даже до сегодня, съ
нѣкоторыми перемежками,—слѣдова-
тельно, не 30, какъ я сейчасъ сказалъ,
позабывъ, что дѣлалось въ послѣднія
20 лѣтъ,—a цѣлыхъ 60 лѣтъ. Доволь-
но времени, чтобы, исковеркавъ lege
artis молодую натуру и ожесточивъ
нравы, перепортить и погубить мно-
гія сотни и тысячи душъ.
Вотъ куда зашелъ я изъ 10-го ну-
мера, и забылъ, что хотѣлъ еще гово-
рить о московскихъ извозчикахъ, во-
зившихъ меня почти ежедневно съ
Неглинной (университетъ, по поняті-
ямъ тогдашнихъ извозчиковъ, нахо-
дился на Неглинной) къ Троицѣ въ
Сыромятники. Species моихъ возницъ
именовалось волочками, и я
имѣлъ удовольствіе, въ теченіе цѣ-
лаго года, по вечерамъ ѣздить изъ
университета домой на волочкахъ.
Этотъ,теперь несуществующій, родъ
возницъ перетаскивалъ человѣческія
тѣлеса на дровняхъ. Незатѣйливый
экипажъ волочка, дѣйствитель-
но, былъ не что иное, какъ неболь-
шія дровни, покрытыя какимъ-то по-
добіемъ подушки; садились на эти
дровни сбоку; ноги оставались свѣ-
шенными на землю, и если были очень
длинны, то едва не волочились по
землѣ; когда было грязно, то предла-
гались для прикрытія колѣнъ и голе-
ней дерюга или мѣшокъ, нисколько,
впрочемъ, не оправдывавшіе возлагав-
шихся на нихъ надеждъ.
Какъ бы современному прогрессу
ни казались ненормальными извоз-
чичьи московскія волочки 1825 года,—
но онѣ вполнѣ гармонировали съ
тогдашнимъ состояніемъ столичныхъ
переулковъ и моего кармана. За 10 и
за б копѣекъ,—смотря по тому, гдѣ я
садился на волочки,—онѣ везли меня
цѣлыхъ 8 верстъ, въ темные, осенніе
вечера, по непроходимой грязи раз-
личныхъ переулковъ и закоулковъ,
путешествіе пѣшкомъ по которымъ
было сопряжено съ опасностію для
жизни, и я это испыталъ нѣсколько
разъ, когда мнѣ приходилось отпра-
вляться по инфантеріи.
Разъ, въ безлунный, темный, осен-
ній вечеръ, я, не желая передать из-
возчику болѣе пятачка, загрязъ по щи-
колки въ какомъ-то глухомъ закоулкѣ
и былъ атакованъ собаками; перепу-
гавшись не на шутку, я кричалъ во
все горло, отбивался бросаніемъ грязи
и, наконецъ, ,кое-какъ выкарабкался
изъ нея весь испачканный и съ поте-
рею галошъ.
Извозчики и учащаяся молодежь—
это два самые вѣрные барометра куль-
турнаго общества: по нимъ узнается
очень скоро и настроеніе, и степень
культуры общества. Иначе и не могло
быть. Чѣмъ дѣятельнѣе обмѣнъ ве-
ществъ, тѣмъ живѣе и совершеннѣе
организмъ. Чѣмъ дѣятельнѣе об-
мѣнъ идей, a съ ними и умственныхъ и
матеріальныхъ произведеній, тѣмъ
культурнѣе и совершеннѣе общество.
A кто, какъ не школа и молодежь, ука-
жетъ намъ прямо и вѣрно умственную
жизнь общества,, его стремленія, силу
и скорость обмѣна господствующихъ
въ немъ идей? Кто, какъ не извозчики
и главный ихъ raison d'être—пути
сообщенія, покажетъ намъ силу и ско-
рость обмѣна въ матеріальномъ бытѣ
общества?
Прошло менѣе года, судя по ра-
счету времени, и гораздо болѣе, судя
по однимъ воспоминаніямъ, съ тѣхъ
поръ, какъ я вступилъ въ московскій
университетъ, и страшное горе-злосча-
стіе разразилось надъ нашею семьею.
Уже два года тянулась исторія съ
покражею казенныхъ денегъ комис-
сіонеромъ Ивановымъ; домъ и
имѣніе были уже. описаны въ казну,
были и частные долги; но отецъ умѣлъ
вести дѣла, былъ повѣреннымъ по раз-
нымъ дѣламъ и между прочими и по
имѣнію генерала Николая Мартыно-
вича Сипягина, женатаго на
богатой Всеволожской.
Въ теченіе этого времени, помню,

269—270

толковали много у насъ о пріѣздѣ въ
Москву для ревизіи комиссаріата ка-
кого-то грознаго Аббакумова;
называли его аракчеевцемъ. Онъ
упекъ многихъ подъ судъ; отецъ, одна-
ко-же, избѣжалъ суда и вышелъ по-
просту въ отставку; мы продолжали
житъ почти что попрежнему, какъ въ
былые счастливые дни. Я помню еще,
какъ отецъ, вышедъ въ отставку, въ
первый разъ надѣлъ темно-коричне-
вый, съ темными пуговицами, фракъ и
сапоги съ кисточками; помню, кажется
мнѣ, и то, что онъ сталъ какъ-то задум-
чивѣе, неподвижнѣе; прежде мы толь-
ко по вечерамъ его видали дома; те-
перь мы заставали его нерѣдко посреди
дня спящимъ на диванѣ; онъ чаще
сталъ жаловаться на головныя боли,
и характеръ его, должно быть, измѣ-
нился; вспыльчивый и горячій по при-
родѣ, отецъ сдѣлался равнодушнымъ.
Какъ теперь вижу,—онъ сидитъ и
бреется; входитъ низенькая, толстая
фигура банщика и торговца дровами
и начинаетъ тянуть предлинную кани-
тель объ уплатѣ денегъ за купленныя y
него дрова и, замѣтивъ, наконецъ,
равнодушіе отца къ его доводамъ,
говоритъ: «нѣтъ, я уже теперь вижу,
придется идти мнѣ не къ Ивану Ива-
новичу (моему отцу), a къ Александру
Алексѣевичу» (т. е. къ московскому
оберъ-полицеймейстеру Шульги-
ну съ жалобою на должника). На
всю тираду. банщика отецъ не от-
вѣчаетъ ни полслова; я стою и слу-
шаю,—и, вѣрно, слушалъ очень внима-
тельно, если до сихъ поръ помню.
Въ половинѣ апрѣля отецъ прихо-
дитъ изъ бани и выпиваетъ стаканъ
квасу. Ночью въ домѣ тревога. Захва-
тило- духъ; посылаютъ за лекаремъ,
пускаютъ кровь, затѣмъ слѣдуетъ
облегченіе; отецъ чрезъ нѣсколько
дней встаетъ съ постели, прохажи-
вается по саду, но не выздоравлива-
етъ; лекарь изъ воспитательнаго до-
ма, Кашкадаловъ, призыва-
етъ на консиліумъ все того же Ефр.
Осип. Мухина, нашего стараго
знакомаго и добродѣя.
Вспоминаю два разсужденія по по-
воду этого консиліума. Оканчивавшіе
курсъ изъ 10-го нумера, услыхавъ отъ
меня, что Ефремъ Осиповичъ пропи-
салъ отцу magnesia sulfurica въ рас-
творѣ, рѣшили съ самоувѣренностію,
что они сдѣлали быто же самое, что и
Мухинъ; a мой почтенный подлекарь
Григ. Мих. Березкинъ, съ
нависшими бровями, полузакрытыми
глазами, хриплымъ голосомъ, скоро-
говоркою и отрывисто, какъ-то подъ
носъ себѣ, бормоталъ: «тутъ бы,
эдакъ, надо бы amara, amara, robo-
rantia бы, эдакъ». И я, вспоминая
блѣдно-желтоватый, безкровный об-
ликъ въ послѣдній разъ въ жизни ви-
дѣннаго отца, невольно думаю: ста-
рикъ Березкинъ правъ былъ...
Насталъ день 1 мая, гулянье въ Со-
кольникахъ, день превосходный, сол-
нечный, теплый; мы вздумали вывезти
отца за городъ на нѣсколько часовъ;
условились, чтобы я воротился изъ
университета къ часу, и мнѣ помнит-
ся, какъ будто отецъ, вставъ поутру
въ этотъ день, говорилъ намъ, что во
снѣ кто-то ему сказалъ очень внятно:
«слышалъ ли, что Иванъ Иванычъ
Пироговъ умеръ». He берусь рѣшить
навѣрное, слышалъ ли я это изъ устъ
самого отца, какъ мнѣ кажется, или
узналъ послѣ изъ разсказовъ отъ до-
машнихъ.
Радостно я уходилъ въ универси-
тетъ, въ надеждѣ, возвратившись,
тотчасъ же поѣхать съ отцомъ за го-
родъ; грустно было мое возвращеніе,—
и теперь, 66 лѣтъ спустя, сердце ноетъ,
когда привожу на память, что я уви-
дѣлъ, возвратившись домой.
Что-то зловѣщее чуялось мнѣ, ко-
гда я приближался къ дому. У воротъ
стояло нѣсколько человѣкъ и ворота
били отперты; слышался шумъ и бѣ-
готня. Меня забыли или не могли
предупредить. Чуя что-то недоброе,
я пробѣжалъ чрезъ дворъ въ сѣни и
переднюю, и лишь только отворилъ
дверь въ большую комнату (залу),
мнѣ представился столъ, a на столѣ—
темно-багровое, раздутое лицо отца,
окаймленное воротникомъ мундира;
y меня закружилась голова, сердце
сжалось, ноги подкосились, и я

271—272

упалъ на руки къ подбѣжавшимъ ко
мнѣ сестрамъ.
Одна изъ нихъ разсказала потомъ
мнѣ, что, не болѣе, какъ за часъ до
моего прихода, она подала отцу ложку
съ лекарствомъ; онъ сидѣлъ на стулѣ,
ж лишь только поднесъ ложку ко рту,
какъ побагровѣлъ, захрипѣлъ и пова-
лился со стула. Apoplexie foudroyante.
Остановлюсь на наслѣдственныхъ
характерныхъ чертахъ нашей семьи.
Современный вопросъ о вліяніи на-
слѣдственности на организмъ только
тогда рѣшится удовлетворительно,
когда соберется достаточный и надеж-
ный матеріалъ изъ описаній наслѣд-
ственной характеристики огромнаго
числа семей и особей.
Въ нашемъ семействѣ весьма рѣзко
выразились два различные типа; одна
часть мужского и женскаго поколѣнія
(братья и сестры) была почти черно-
волосая, долголицая, съ продолгова-
тыми носами, темно-карими глазами,
густыми волосами на головѣ и тѣлѣ;
другая половина, напротивъ, была
круглолица, съ черепомъ болѣе ши-
рокимъ, чѣмъ высокимъ, сплюсну-
тымъ широкимъ носомъ, нѣсколько
выдавшимися скулами, свѣтлыми н
голубыми глазами, свѣтло-русыми и
жидкими волосами на головѣ; муж-
ское поколѣніе этого типа плѣшиво,—
плѣшь начинается со лба, a не съ ма-
кушки головы,—но борода оклади-
стая и густая.
Изъ шести оставшихся на моей па-
мяти членовъ нашей семьи (трехъ
братьевъ и трехъ сестеръ) толі>ко двое
принадлежали къ первому типу долго-
лицыхъ (братъ и сестра), тогда какъ
нашъ отецъ, мать и четверо насъ
остальныхъ дѣтей (двое братьевъ и двѣ
сестры) были представителями второго
типа.
Дѣда и бабушку мою я не помню,
но, судя по разсказамъ, дѣдъ принад-
лежалъ также къ этому разряду, хотя
и былъ на старости совершенно плѣ-
шивъ; находили нѣкоторое сходство
между нимъ и старшимъ моимъ бра-
томъ, Петромъ.
Разсказывали, что дѣдъ Иванъ Ми-
хеевичъ былъ высокій, плотный муж-
чина и жилъ болѣе ста лѣтъ; увѣряли
даже, что передъ смертью y него на-
чали прорѣзываться новые зубы!??
Онъ служилъ прежде въ арміи и по-
мнилъ еще многое изъ временъ Петра
Перваго, потомъ поселился въ Мо-
сквѣ, завелъ какую-то, для того вре-
мени новую, пивоварню, женился и
былъ строгимъ мужемъ; бабушка въ
послѣдніе годы жизни помѣшалась,
капризничала, бранилась и дралась
съ мужемъ.
Помѣшательство перешло по на-
слѣдству и на старшую сестру мою,
какъ разсказывали, очень похожую
лицомъ на бабушку. Я наблюдалъ эту
болѣзнь сестры съ самаго начала ея
развитія, съ 1841 г., a смерть постигла
сестру въ 1869 году.
Все наше семейство было характера
вспыльчиваго и горячаго; но вспышки
никогда не продолжались долго. Эти
черты нрава перешли отъ дѣда и бабки
къ отцу, отъ отца—къ намъ. Мать моя
принадлежала, какъ сказано уже, ко
второму типу, имѣла характеръ сход-
ный съ отцовскимъ, но отличалась
большею сдержанностью; зато и
гнѣвъ ея не проходилъ такъ скоро,
какъ отцовскій, a расположеніе духа
не такъ быстро мѣнялось, какъ y отца;
она была и разсчетливѣе и бережливѣе.
Мнѣ кажется, я многое наслѣдовалъ
отъ нея и съ физической, и съ нрав-
ственной стороны, и между прочимъ—
тонкія руки ц ноги, худощавость, на-
клонность къ катаррамъ, шумъ въ
ушахъ, религіозное настроеніе духа,
охоту занятіямъ и бережливость.
2 марта [1881 г.].
Сегодняшняя потрясающая новость
заставляетъ придать моей хроникѣ
снова прежнюю форму дневника.
Нельзя не передать бумагѣ мысли глу-
боко-взволнованной души.Только что
получилъ отъ исправника изъ Вин-
ницы приглашеніе къ панихидѣ по
Александрѣ ІІ-мъ съ извѣщеніемъ,
что онъ умеръ отъ ранъ,-нанесенныхъ
ему 1-го марта двумя взрывчатыми
снарядами. Семь разъ было покушеніе
на жизнь государя; едва ли въ исторіи
найдется другой примѣръ такъ часто
(въ теченіе 1б-ти лѣтъ) повторявшихся

273—274

попытокъ отнять жизнь y государя,
добраго въ душѣ и желавшаго, безъ
сомнѣнія, добра государству, конечно,
по своему личному убѣжденію. За что
же? За что такая злая ненависть и
злодѣйское упорство? Вопросъ не лег-
кій и глубокій по его нравственно-
историческому значенію. Будь я не
русскій, а чужеземецъ, я не затруд-
нился бы тотчасъ же отвѣчать слѣдую-
щимъ соображеніемъ: Россія долго
ждала съ освобожденіемъ крестьянъ;
ему надо бы было совершиться еще при
Николаѣ; онъ, съ своею энергіею,
сумѣлъ бы произвести давно рефор-
му, если бы онъ не сбился съ толку
своимъ отвращеніемъ ко всему, что
имѣло какой либо видъ народной сво-
боды въ государствѣ. Запоздавшая
эманципація пришла поэтому въ са-
мое неудобное время; съ одной сторо-
ны—еще не затертые слѣды кровавой
войны, кончившейся постыднымъ ми-
ромъ, натянутыя до-нельзя пружины J
административнаго произвола, за-
правлявшаго всѣмъ въ государствѣ,
крайняя потребность для существо-
ванія государства въ радикальныхъ
экономическихъ реформахъ; съ дру-
гой же—броженіе умовъ во всей Евро-
пѣ, подъ наплывомъ новыхъ соціаль-
ныхъ доктринъ, угрожающее уже пе-
реходомъ отъ идеи къ дѣйствитель-
ному осуществленію на опытѣ,—и все
это при неожиданныхъ, быстро слѣ-
довавшихъ одно за другимъ и весьма
знаменательныхъ политическихъ со-
бытіяхъ (освобожденіе Италіи, поль-
ское возстаніе, освобожденіе неволь-
никовъ и междуусобныя войны Аме-
рики).
При такихъ обстоятельствахъ не-
льзя-молъ было ожидать совершенно
мирнаго и правильнаго, съ соблюде-
ніемъ общихъ интересовъ (частныхъ и
государственныхъ), исхода эманципа-
ціи.Та сторона и то сословіе, интересы
котораго наиболѣе нарушались эман-
ципаціею, должна была оставаться
недовольной и, не имѣя никакихъ
законныхъ средствъ, для выраженія
своего недовольства, должна затаить
его въ себѣ съ тѣмъ, чтобы при случаѣ
заявить его нагляднымъ образомъ на
эмансипаторѣ. Вѣроятно, такъ и объ-
ясняли себѣ американцы первое поку-
шеніе на жизнь государя Каракозова,
сравнивая его съ убійцей президента
Линкольна. Конечно, намъ русскимъ,
такое сравненіе кажется уродливымъ.
Но, какъ угодно, всѣ, даже и самые
безпристрастные судьи, всегда ищутъ
причину преступленій тамъ, гдѣ суще-
ствуютъ или могутъ существовать ка-
кіе-либо мотивы къ совершенію пре-
ступленій.
Посторонній судья, узнавъ о часто
случавшихся покушеніяхъ на жизнь
особы государя, непремѣнно задастся
вопросомъ: да въ чьихъ же интере-
сахъ было убить его? Кому вредила
или чье мщеніе возбуждала эта столь
дорогая для цѣлаго государства
жизнь? И y посторонняго судьи от-
вѣтъ не замедлилъ бы явиться. По-
вредила эманципація всего болѣе ма-
теріальнымъ интересамъ помѣщиковъ
и дворянъ, еще болѣе повредила она
ихъ политическимъ сословнымъ пра-
вамъ и преимуществамъ. И, если,
сокративъ матеріальные интересы и
уничтоживъ сословныя права и обая-
ніе, государство ничего не дало вза-
мѣнъ ущерба, то недовольство и
злорадство неминуемо должны про-
явиться y обиженнаго и приниженна-
го сословія, и чѣмъ болѣе пользова-
лось оно прежде льготами и преиму-
ществами въ странѣ, тѣмъ враждеб-
нѣе, конечно, будетъ оно настроено
и тѣмъ злораднѣе отнесется въ глу-
бинѣ души ко всякой неудачѣ пра-
вительства или главъ государства.
Такое соображеніе, по моему мнѣ-
нію, неизбѣжно для каждаго посторон-
няго судьи, смотрящаго на насъ со
стороны. Мы, безъ сомнѣнія, при-
ведемъ весьма вѣскіе доводы, от-
страняющіе всякую тѣнь подозрѣ-
нія на сословіе, болѣе всѣхъ другихъ
участвующее въ дѣлахъ правитель-
ства и самое близкое къ трону.
Мы, конечно, укажемъ посторонне-
му судьѣ прямо на шайку крамольни-
ковъ, воспользовавшихся снятіемъ
гнета, и проявляющихъ свою пагуб-
ную дѣятельность именно съ тѣхъ
поръ, когда главою государства была

275—276

дана большая свобода мысли и слова.
Мы приведемъ неоспоримые факты,
укажемъ на связь нашихъ крамольни-
ковъ съ интернаціоналкою, на значи-
тельный контингентъ евреевъ, при-
нимающихъ участіе въ крамолѣ, и
пр. и пр.'
, Но все это, я полагаю, не будетъ,
однако, убѣдительно для чужезем-
наго наблюдателя и оцѣнщика собы-
тій въ нашемъ отечествѣ. И мы, по
крайней мѣрѣ всѣ безпристрастные
изъ насъ,вѣрно,согласимся съ нимъ,
что неестественно же, наконецъ, быть
довольнымъ, веселымъ и т. п. потер-
пѣвшему; a что одно вліятельное со-
словіе, очевидно, потерпѣло при эман-
ципаціи, этого также мы отвергать
не можемъ. И вотъ это-то недоволь-
ство вліятельнаго сословія въ госу-
дарствѣ и не проходитъ никогда без-
слѣдно въ его исторіи; нетрудно най-
ти и въ нашей катастрофы и смуты,
зависѣвшія отъ этой причины.
Принявъ же это за историческую
аксіому, нужно допустить и возмож-
ность такого предположенія, что не-
довольный не можетъ сочувствовать
тому, кого онъ считаетъ главнымъ
виновникомъ своего недовольства; въ
такомъ случаѣ если не злорадное,
то безразличное отношеніе къ бѣд-
ствію, постигающему этого винов-
ника, почти неминуемо. Поэтому кра-
мольники, фактически обличенные въ
разнаго рода государственныхъ пре-
ступленіяхъ, весьма естественно мог-
ли разсчитывать на это недовольство,
оно въ ихъ глазахъ есть уже quasi
участіе, хотя бы ихъ цѣли и были діа-
метрально противоположныя тѣмъ, къ
которымъ стремятся недовольные.
Всѣ эти соображенія, я полагаю,
легко придутъ на мысль каждому по-
стороннему судьѣ нашихъ дѣлъ и во
многомъ нельзя намъ не согласиться
съ нимъ.
Но мы должны знать еще и многое
другое, существенно измѣняющее та-
кой взглядъ на причины и мотивы
нашей современной общественной и
государственной неурядицы. Я пишу
только для себя, не для свѣта и потому
пишу откровенно, какъ думаю, безъ
всякой задней мысли, a главное, какъ
человѣкъ независимый, ничего не ищу-
щій, отжившій свой вѣкъ, но все еще
любящій отчизну и желающій ей
добра. Я располагалъ помѣстить мой
взглядъ на наши общественныя дѣла
въ моемъ дневникѣ впослѣдствіи; но
теперь представился къ тому при-
скорбный случай. Онъ не даетъ гово-
рить и думать о чемъ-нибудь другомъ.
Пожалуй, задохнешься отъ наплыва
взволнованныхъ чувствъ и мыслей,
если не дать имъ вылиться на бумагу;
она, какъ извѣстно, все терпитъ,—
вытерпитъ и этотъ напоръ. Хотя онъ
и временный, и случайный, но наплыв-
шія мысли родились не сейчасъ.
Погибъ отъ преступной руки само-
державный государь на улицѣ, охра-
няемый стражею, окруженный толпою
народа. Безпристрастная исторія оцѣ-
нитъ вполнѣ его заслуги предъ Рос-
сіею; онѣ были необыкновенныя, вѣ-
ковыя. И самъ цареубійца (если онъ
былъ не подлый рабъ и наемникъ)
предъ судомъ своей совѣсти будетъ
оправдываться развѣ тѣмъ только,что
государь не дѣлалъ то, что онъ сдѣ-
лалъ для Россіи такъ, какъ бы это на-
до было сдѣлать по мнѣнію единомыш-
ленниковъ самого убійцы.
Но вѣнка безсмертія убійство не
сорветъ съ головы Александра ІІ-го.
Это должны признать и самые злѣйшіе
его враги, если въ нихъ осталась хотя
одна тѣнь безпристрастія и любви къ
правдѣ.
Кого-же изъ мыслящихъ и любя-
щихъ истину людей не заставитъ заду-
маться это упорное подпольное пре-
слѣдованіе государя, такъ много сдѣ-
лавшаго для своего государства,—и
зато въ теченіе 15-ти лѣтъ семь разъ
подвергавшагося покушеніямъ на
свою жизнь.
Причина, вѣрно. не одна; какъ
всегда, причину важныхъ событій нуж-
но искать въ совпаденіи различныхъ
обстоятельствъ; они, какъ разсѣян-
ные лучи теплоты, собираются ка-
кимъ-то зажигательнымъ стекломъ въ
,фокусѣ и устремляются на одну пред-
назначенную точку.
Посмотрю съ самаго начала какъ

277—278

мнѣ, незнакомому ни съ государ-
ственною, ни съ закулисною стороною
современной жизни, представляется
весь ходъ событій съ того, именно, мо-
мента, когда новый государь дѣлаетъ
первый крупный шагъ на пути про-
гресса.
Но когда рѣчь вдетъ о личномъ, бо-
лѣе или менѣе субъективномъ взглядѣ
на дѣло, то прежде всего нужно уяс-
нить себѣ, каковъ глазъ, которымъ
смотришь.
Я вотъ уже смотрю на четвертое
царствованіе. На первое я смотрѣлъ
дѣтскими глазами и видѣлъ только
окончаніе его университетскимъ под-
росткомъ; второе пришлось мнѣ созер-
цать и юношею и возмужалымъ чело-
вѣкомъ, въ самомъ цвѣтѣ лѣтъ; третье
застало меня уже отцомъ подростаю-
щихъ дѣтей, уже многое испытавшимъ,
но еще готовымъ на борьбу и новую
жизнь; наконецъ, четвертое я встрѣ-
чаю одряхлѣвшимъ, но не отжившимъ
нравственно старикомъ. Итакъ, я об-
ращаю мой старческій взглядъ назадъ,
на то, что я видѣлъ и что мнѣ каза-
лось въ самую пору моей умственной
зрѣлости.
Что вызвало эманципацію крестьянъ
въ Россіи, какъ начало началъ нашего
прогресса, a вмѣстѣ съ тѣмъ и всѣхъ
современныхъ событій? Послѣ печаль-
ныхъ дней севастопольскаго погрома
вѣсть объ эманципаціи была первою
зарею новой эры и вотъ потрясающее
событіе 1-го марта 1881 года можетъ
считаться финаломъ 20-лѣтняго спек-
такля, разыгрывавшагося предъ наши-
ми глазами; спектакль, конечно, не
одноактный, но надо молиться и на-
дѣяться, что финалы другихъ актовъ
будутъ болѣе во вкусѣ честныхъ и
здравомыслящихъ сыновъ Россіи!
Я былъ въ то время попечителемъ
Одесскаго учебнаго округа, когда пер-
вая вѣсть объ эманципаціи доставлена
была туда Брюссельскою газетою «In-
dépendance Belge». Студен-
ты лицея достали гдѣ-то нумеръ этой
газеты, прочли новость и тотчасъ-же
нѣсколько изъ нихъ отправились въ
гостиницу пить вино за здоровье го-
сударя и крестьянъ. Жандармскій
генералъ Черкесовъ тотчасъ-
же донесъ о происшествіи въ Петер-
бургъ и сообщилъ мнѣ о случившемся ;
а я зналъ это уже прежде отъ самихъ
студентовъ и не находилъ въ этомъ ни-
чего худого; узнавъ однако же, что
Черкесовъ писалъ въ Петер-
бургъ, принужденъ былъ извѣстить
министра Норова о происшедшемъ
съ моимъ оправдательнымъ коммен-
таріемъ. Къ счастью, генералъ-губер-
наторъ Строгоновъ посмотрѣлъ,
неожиданно для меня, какъ-то слегка
на происшествіе, можетъ быть и по-
тому, что Черкесовъ, котораго
онъ не жаловалъ, слишкомъ поторо-
пился безъ него доносомъ.
«Одесскій Вѣстникъ» того времени
былъ переданъ генералъ-губернато-
ромъ черезъ меня лицею. Я поручилъ
редакцію проф. Богдановскому
и Георгіевскому и когда въ
столичныхъ періодическихъ изда-
ніяхъ начали появляться статейки,
затрогивавшія крестьянскій вопросъ,
то и редакція «Одесскаго Вѣстника»
издалека коснулась этого горючаго
матеріала. Боже мой, поднялась какая
тревога!
Несмотря на самые глухіе, самые
неопредѣленные намеки о нѣкоторыхъ
выгодахъ улучшенія крѣпост-
ного быта (какъ называли тогда оффи-
ціально предстоящую эманципацію)
полетѣли на меня въ Петербургъ съ
разныхъ сторонъ доносы. Два изъ
нихъ, самые главные, пересланы были
потомъ мнѣ: одинъ изъ министер-
ства внутреннихъ дѣлъ (отъ Лан-
ского), a другой—изъ министер-
ства народнаго просвѣщенія (отъ Ко-
валевскаго ). Первый настро-
ченъ былъ на пяти листахъ губерн-
скимъ предводителемъ херсонскаго
дворянства (имя этого почтеннаго дѣя-
теля я уже позабылъ, да, по правдѣ,
оно и не стоило того, чтобы х> немъ
помнить); тамъ я сравнивался, бу-
квально, съ Маратомъ, Прудо-
номъ и т. п. Другой доносъ шелъ на
«Одесскій Вѣстникъ» отъ самого ге-
нералъ - губернатора (Строгоно-
ва), т. е. также на меня, какъ на
предсѣдателя цензурнаго комитета,

279—280

хотя эта газета не могла, по закону,
выходить въ свѣтъ безъ предваритель-
ной цензуры генералъ-губернатора.
Въ Кіевѣ, куда я перешелъ попечи-
телемъ изъ Одессы,—другая исторія:
тамъ польскіе помѣщики жаловались
на студентовъ, своихъ соплеменни-
ковъ, за ихъ сближеніе съ народомъ,
на хохломановъ, подстрекающихъ на-
родъ противъ пановъ.
Кіевскій генералъ-губернаторъ Ва-
сильчиковъ сообщилъ мнѣ,
что одинъ богатый польскій помѣ-
щикъ (Кіевской губерніи)—отецъ—
донесъ ему на своихъ сыновей за ихъ
сближеніе съ крестьянами. A въ то же
время «Колоколъ» Герцена звонилъ
во всю Ивановскую; запрещенный до
того, что цензура не пропускала даже
его имени, онъ читался всѣми, не
исключая и учениковъ гимназій, на-
расхватъ; какъ утаить отъ дѣтей, что
занимало такъ сильно ихъ отцовъ и
старшихъ братьевъ!!
Ѣду въ Петербургъ, призванный на
съѣздъ попечителей 1860 г.;—глазамъ
и ушамъ не вѣрю, что вижу и слышу.
Въ Твери,гдѣ я остановился по дѣламъ
моего тверскаго имѣнія, я нашелъ ве-
черомъ y предводителя дворянства со-
браніе дворянъ человѣкъ 50 и болѣе,—
и что тамъ говорилось почти публично,
и въ какихъ выраженіяхъ проявля-
лось недовольство, этого я никогда не
забуду; и за что же? Это были не крѣ-
постники, a прогрессисты, недоволь-
ные прогрессомъ и называвшіе его
анархіею.
Пріѣзжаю въ самый Петербургъ.
Еще хуже: недовольство еще ярче.Тутъ
является ко мнѣ одинъ изъ сосѣдей
по тверскому имѣнію, застаетъ у меня
H. X. Б y н г е, назначеннаго тогда
въ ректоры кіевскаго университета и
участвовавшаго въ редакціонной ко-
миссіи. Я не зналъ, куда дѣваться,
когда помѣщикъ напалъ на члена не-
навистной ему комиссіи. «Вы хотите
крови!—восклицалъ онъ,—она по-
льется рѣками!» и т. п.
Но это былъ, по крайней мѣрѣ, крѣ-
постникъ и потому недовольный ех
officio. Вечеромъ въ тотъ же
день приходитъ ко мнѣ докторъ
Шульцъ, имѣвшій входъ въ бан-
кирскіе дома, знакомый коротко со
многими художниками, вообще, чело-
вѣкъ довольно смѣтливый. «Ну,—
говоритъ онъ мнѣ, — всѣ увѣрены,
что въ Россіи должна быть революція;
при этомъ государѣ—опытные люди
полагаютъ—она еще не вспыхнетъ,но
послѣ него непремѣнно».—«Полноте,
любезный, молоть чепуху»,—отвѣчаю
я.—«Поживете въ Петербургѣ,такъ
увидите сами, какая перемѣна вышла
въ 4 года!»(я выѣхалъ изъ С.-Петер-
бурга, собственно, въ 1857 г.) были по-
слѣднія слова Шульца.
И,проживъ недѣли три въ Петербур-
гѣ, дѣйствительно было чему уди-
вляться: распущенности-ли съ одной
стороны, или безалаберности съ дру-
гой; то слышались довольно громко,
почти публично, самыя ярокрасныя
бредни и вызовы, то запрещались
весьма скромныя журнальныя статьи.
Вообще, предшествовавшее непосред-
ственно эманципаціи время оставило
y меня впечатлѣніе чего-то смутнаго,
неопредѣленнаго, недозволявшаго по-
нять, должно ли радоваться тому, что
предстоитъ., или только рукою мах-
нуть.
Все это я привожу себѣ на память
въ доказательство того, что обще-
ственное мнѣніе сильно расшевелилось
вопросомъ объ эманципаціи, но изъ
этого,конечно, не слѣдуетъ,что во-
просъ былъ расшевеленъ обществен-
нымъ мнѣніемъ. Онъ былъ поднятъ,
несомнѣнно, сверху. Причинъ къ то-
му 1 какъ всѣ мы знаемъ, было не мало
въ то время.
Только три рода людей изъ куль-
турнаго класса встрѣчалъ я, въ то вре-
мя не одобрявшихъ эманципаціи: во-
первыхъ, завзятыхъ и неисправимыхъ
крѣпостниковъ изъ эгоизма и лич-
ныхъ интересовъ; во-вторыхъ—
крѣпостниковъ по принципу. «Все
государство рухнетъ—говорили эти—
безъ крѣпостныхъ людей».
«Повѣрьте, Николай Ивановичъ,—
говорилъ мнѣ бессарабскій губерна-
торъ,—это все придумываютъ
наши враги, французы и ан-
гличане; они, пожалуй, вставили та-

281—282

кой крючокъ и въ мирный договоръ,
зная, что ничѣмъ такъ не ослабишь
Россію, какъ уничтоживъ или осла-
бивъ связь между простымъ наро-
домъ и дворянствомъ».—«Вотъ уви-
дите, ваше превосходительство, по-
мяните мое слово, увидите, что госу-
дарство ужасно потерпитъ, — гово-
рилъ мнѣ одинъ окружной началь-
никъ: — когда сократятся, послѣ
эманципаціи, помѣщичьи запашки,
вывозъ зерна уменьшится такъ, что
на заграничные доходы нечего бо-
лѣе разсчитывать».
Къ третьему роду противниковъ
эманципаціи принадлежали люди, хо-
тя и близорукіе, но не такъ ограни-
ченные; они очень наивно утвержда-
ли, что нужно прежде образовать, a
потомъ освобождать. Любопытно, что
и между самими крестьянами—по
крайней мѣрѣ нашей юго-западной
окраины — встрѣчались противники
эманципаціи, въ томъ смыслѣ, что,
молъ, «нехай будетъ попрежнему,
чтобы еще гирше не было». Это слу-
чалось и мнѣ не разъ слышать.
За эманципацію были всѣ ученые,
учащаяся молодежь, люди, именуе-
мые передовыми 1840-хъ годовъ; всѣ
крестьяне, не очень забитые, особливо
же дворовые, и, наконецъ, интелли-
гентная и передовая часть дворян-
ства, надѣявшаяся съ уничтоженіемъ
крѣпостного права получить отъ главы
государства представительное прави-
тельство для страны, тѣмъ болѣе, что
самъ государь иниціативу эманципа-
ціи клалъ въ руки дворянства; госу-
дарь же и его правительство, конечно,
усматривали въ уничтоженіи крѣпост-
ного права самое главное и самое со-
временное средство къ поднятію эко-
номическаго быта всего государства,
къ увеличенію его доходовъ и къ сбли-
женію съ западными государствами,
сдѣлавшемуся крайне необходимымъ
для культуры отсталой отъ Запада во
всѣхъ отношеніяхъ Россіи.
Вопросъ объ эманципаціи былъ,
какъ извѣстно, не новый. Еще при
Александрѣ І-мъ разсказывали, что
онъ хотѣлъ, послѣ уничтоженія крѣ-
постного права въ Прибалтійскомъ
краѣ, сдѣлать то же самое на сосѣд-
ней Псковской губерніи. и только, буд-
то-бы, опасеніе какого-то покушенія
на жизнь государя и заговора, откры-
таго рижскимъ генералъ-губернато-
ромъ Паулучи, остановили Але-
ксандра.
При Николаѣ [І-мъ] не разъ проно-
сились слухи о непремѣнномъ намѣре-
ніи Императора освободить крестьянъ
и въ Юго-Западномъ краѣ. Биби-
ковъ введеніемъ инвентарей, оче-
видно, подготовлялъ актъ освобожде-
нія.
При Николаѣ [І-мъ] же происхо-
дило не мало возмущеній между кре-
стьянами [въ концѣ 1840-хъ годовъ].
Одно изъ нихъ, витебское, я помню,
надѣлало много шуму въ Петербургѣ;
разсказывали, что какой-то подряд-
чикъ, недовольный помѣщиками,разъ-
ѣзжалъ, переодѣтый въ генеральскій
мундиръ, выдавая себя за Наслѣдника,
и объявлялъ крестьянамъ, чтобы они
шли въ Петербургъ къ самому госу-
дарю, указъ котораго объ освобожде-
ніи скрытъ помѣщиками и попами;
крестьяне, какъ мнѣ сказывали, въ
числѣ 10.000, двинулись, не послу-
шавъ и самого начальника края, и
только военною силою были оста-
новлены на полпути.
Съ каждымъ годомъ въ концѣ 1840-хъ
годовъ все чаще и чаще доставлялись
свѣдѣнія изъ провинцій объ уголов-
ныхъ преступленіяхъ крѣпостныхъ
противъ своихъ господъ и помѣщи-
ковъ. Наконецъ, во время Крымской
войны, при формировкѣ ополченій,
крестьяне Юго-Западнаго края изъ-
явили намѣреніе поголовно идти въ ка-
заки, т. е. выйти изъ крѣпостной за-
висимости. Понадобились даже мѣ-
стами и пушки для усмиренія. A по-
слѣ Крымской войны цѣлыя массы
крестьянъ (это я самъ видѣлъ) устре-
мились изъ новороссійскихъ и сосѣд-
нихъ губерній, спѣша къ какому-то
сроку, будто-бы назначенному отъ ца-
ря для ихъ освобожденія, перейти че-
резъ Днѣпръ. Только кавалерійскому
отряду удалось остановить невдалекѣ
отъ Днѣпра уходившихъ и возвра-
тить на прежнія мѣста.

283—284

Между тѣмъ въ волжскихъ провин-
ціяхъ и до Крымской войны ходили
прокламаціи, присланныя изъ-за гра-
ницы; онѣ призывали народъ къ топо-
рамъ, напоминали ему о «вотъ тебѣ,
бабушка, и Юрьевъ день» и т. п.
Итакъ, причинъ, и причинъ самыхъ
жгучихъ, для уничтоженія крѣпост-
ного права въ Россіи, вскорѣ послѣ
несчастной Крымской войны, было до-
вольно. Это ясно какъ Божій день. Но
и безъ того запоздалая эманципація
должна была явиться еще въ такое
зловѣщее время, когда вездѣ скоплял-
ся горючій матеріалъ для рѣшенія и
другихъ взрывчатыхъ вопросовъ. За-
тронувъ одинъ, можно было поджечь
и другіе.
При такихъ обстоятельствахъ само-
державный русскій царь, намѣреваясь
уничтожить крѣпостное право, не
могъ упустить изъ виду и ту сторону
этого вопроса, которая касалась пре-
рогативъ его самовластія. Разсказы-
вали въ 1859 г., что, будто-бы, предсѣ-
датель Государственнаго Совѣта Га-
гаринъ, преклонивъ колѣна пе-
редъ царемъ, сказалъ ему: «Государь,
эманципація крестьянъ — вѣдь это
конституція».
Государь, толковали, отвѣтилъ,
будто-бы, Гагарину: «Подпишу и ее
обѣими руками».
Все это, вѣроятно, выдумки; я по-
лагаю, что на тираду Гагарина можно
было бы отвѣтить и такъ: да, эманци-
пація можетъ ослабить, но она можетъ
и укрѣпить самодержавіе. И въ самомъ
дѣлѣ, развѣ неизвѣстно изъ исторіи,
что монархическая власть для своего
укрѣпленія всегда искала опоры на
низшихъ ступеняхъ общественной
лѣстницы въ то время, когда на верх-
нихъ она чувствовала себя недоста-
точно сильною.
Какъ бы гуманно и либерально ни
былъ настроенъ Александръ II въ
началѣ своего царствованія,—a одна
высокопоставленная особа и) ска-
зывала мнѣ не разъ, что онъ именно
былъ гуманенъ гораздо болѣе серд-
цемъ, чѣмъ головою,—онъ не могъ и
не долженъ былъ, съ точки зрѣнія сво-
ей самодержавной власти, не разсчи-
тывать на опору и укрѣпленіе этой
власти со стороны громадныхъ массъ
крестьянскаго населенія, освобожден-
ныхъ его державнымъ словомъ отъ
крѣпостной зависимости. Вотъ тутъ-
то именно, при разсмотрѣніи эманци-
паціи,какъ средства къ укрѣпленію
самодержавія, и трудно становится
найти правду.
Крестьянство, какъ бы оно по сво-
ему существу, ни было консервативно,
есть все-таки стихійная сила; освобо-
жденное самодержавной властью отъ
вѣкового гнета, оно, несомнѣнно, по-
лучаетъ тягу къ освободителю и пото-
му можетъ служить ему опорою; но
прочно опираться на одно стихійное
начало невозможно. Нелѣпое предста-
вленіе о какомъ-то мужицкомъ-царѣ,
пущенное въ ходъ, если не ошибаюсь,
нашими славянофильскими фантазе-
рами и слышанное мною не разъ въ на-
чалѣ 1860-хъ годовъ, конечно,не могло
осуществиться въ XIX столѣтіи. Что-
бы управлять мужицкимъ* государ-
ствомъ, не расшатавъ его въ основаніи
и не предоставляя его историческихъ
миссій и задачъ на произволъ стихій-
ныхъ силъ народа, самодержавію по-
надобились бы также другія интелли-
гентныя силы,—a гдѣ взять ихъ, если
между царемъ и стихійнымъ крестьян-
ствомъ не будетъ другого СОСЛОВІЯ,
средняго? Его то y насъ и недоста-
вало при освобожденіи крестьянъ.
Надо было, какъ мнѣ кажется, орга-
низовать его.
На нашу бѣду съ 1848 года нена-
висть французскихъ демагоговъ къ
буржуазіи вошла и y насъ въ моду
между культурною молодежью; но
такъ какъ y насъ французскихъ бур-
жуа налицо не оказалось, то эта не-
нависть перешла на кулаковъ, остав-
шихся отъ погрома землевладѣльцевъ,
и, вообще, зажиточныхъ людей, тѣмъ
болѣе, что большинство нашей куль-
турной и школьной молодежи при-
надлежитъ къ пролетаріату.
Когда на Западѣ монархическая
власть переставала опираться на дво-
рянство и оно послѣ разныхъ реформъ
и революцій переставало играть пер-
венствующую роль, то на смѣну его

285—286

являлся уже готовый классъ—третье
сословіе, интеллигентное и дѣятель-
ное, и если монархизмъ почему-либо
не могъ опереться на него, то онъ сла-
бѣлъ и терялъ изъ рукъ власть.
Наше чиновничество, нашъ ученый
и учебный пролетаріатъ, духовенство,
мѣщанство и купечество, всѣ порознь,
безъ всякой солидарности, не имѣли
никакихъ задатковъ для управленія
освобожденною отъ крѣпостного гнета
страною. До того она управлялась,
такъ сказать, механически; одно коле-
со, болѣе сильное, ворочало и другое
поменьше и послабѣе; главную роль
играли администрація и сословныя
привиллегіи, a на случай всегда у нихъ
подъ рукою была военная сила.
Итакъ, главныя опоры самодержа-
вія до уничтоженія крѣпостного права
были: администрація, бюрократія,
военная сила и привилегированное
сословіе; a когда понадобилось пере-
мѣстить центръ тяжести отнятіемъ и
уменьшеніемъ прерогативъ привиле-
гированнаго сословія, то опорами
остались только бюрократія съ адми-
нистраціею и военная сила. Хотя сти-
хійное крестьянство и можетъ быть
въ самодержавномъ государствѣ ор-
ганизовано и управляемо до извѣстной
степени, но тогда пришлось бы уже
совсѣмъ сойти съ пути государствен-
наго и общечеловѣческаго прогресса%
a эманципація крестьянъ въ XIX вѣ-
кѣ не могла не быть прогрессомъ.
Сверхъ этого новыя западныя уче-
нія, демократизмъ и тому подобныя
стремленія новаго времени, при про-
грессивномъ починѣ въ извѣстной сте-
пени сверху, не могли не проникнуть
и въ эти двѣ оставшіяся опоры власти.
Мало того: правительство само обра-
тилось къ демагогіи. Прежде всего она
понадобилась администраціи. Новое
переустройство крестьянства послѣ
эманципаціи и польскаго возстанія въ
западныхъ губерніяхъ потребовало
много новыхъ,свѣжихъ силъ, достаточ-
но интеллигентныхъ для веденія та-
кого сложнаго дѣла. И значительный
контингентъ такихъ силъ доставила,
именно, наша доморощенная подъ
гнетомъ 1840-хъ годовъ демагогія раз-
ныхъ оттѣнковъ. Мѣста посредниковъ,
чиновниковъ въ новой администраціи
по крестьянскимъ дѣламъ, особливо
въ западныхъ губерніяхъ послѣ за-
прещенія принимать на службу лицъ
польскаго происхожденія, потомъ
слѣдователей, мировыхъ судей,чинов-
никовъ при губернаторахъ, и т. п.,
были отданы людямъ, прибывшимъ
частью изнутри Россіи, a частью и ту-
земцамъ, систематически вооружен-
нымъ противъ большаго землевладѣ-
нія, неравенства состоянія, и т. п.
Одинъ, напримѣръ, изъ такихъ
предсѣдателей съѣзда мировыхъ по-
средниковъ на самомъ съѣздѣ весьма
наивно и во всеуслышаніе объявилъ
мнѣ, что право наслѣдственное есть
весьма сомнительное право, что земля
не есть и не можетъ быть настоящею
собственностью, что люди земли и воли
необходимы для правительства въ за-
падномъ краѣ, и т. п.
Кто жилъ въ западномъ краѣ въ
60-хъ годахъ,тотъ можетъ поразска-
зать многое о продѣлкахъ этихъ дѣя-
телей. Въ Браиловскомъ имѣніи миро-
вой посредникъ вышелъ на мостъ и,
показавъ толпѣ крестьянъ помѣщичью
усадьбу, крикнулъ: «это все ваше, все
должно отойти къ вамъ!». Другой по-
средникъ въ моемъ имѣніи, въ быт-
ность мою за границею, по свидѣтель-
ству самихъ крестьянъ,предлагалъ имъ
жаловаться на выкупной, уже за два
года. утвержденный,' актъ и помогалъ
имъ писать въ жалобѣ небывалыя ве-
щи. Другой же посредникъ предлагалъ
мнѣ уладить все это дѣло, заплативъ
землемѣру мирового съѣзда за новый
планъ крестьянскаго надѣла; и этотъ
самый господинъ потомъ, подгулявъ
за обѣдомъ y предсѣдателя, заявлялъ
во всеуслышаніе, что лучшее сред-
ство—перерѣзать всѣхъ пановъ. О та-
комъ пассажѣ нельзя уже было не до-
нести по начальству и этого посред-
ника прогнали изъ Винницы, но по-
томъ гдѣ-то опять дали другое мѣсто.
Одинъ изъ ярыхъ защитниковъ
крестьянскихъ интересовъ, между по-
средниками, сдѣлался такимъ демо-
филомъ, собравъ за годъ до эманци-
паціи съ крѣпостныхъ своей жены (въ

287—288

Херсонской губерніи) за одинъ лич-
ный выкупъ по 160 руб съ души, убѣ-
дивъ ихъ приписаться въ мѣщане или
наняться въ кабалу y купцовъ и по-
повъ; такимъ образомъ этотъ рьяный
демагогъ, получивъ съ своихъ обеззе-
меленныхъ крестьянъ (до 100 душъ) ты-
сячъ 15, продалъ потомъ тысячи двѣ
десятинъ пустопорожней земли и пе-
реѣхалъ въ Юго-Западный край бла-
годѣтельствовать крестъянамъ на чу-
жой счетъ.
Были, наконецъ, между господами
посредниками этого крал и отъявлен-
ные мазурики, и даже одинъ уголов-
ный преступникъ. И то сказать: кто
бы изъ уважающихъ себя личностей
рѣшился подчинять себя полнѣйшему
произволу главнаго начальника края;
сегодня тутъ, a завтра по шапкѣ и до-
лой. Одинъ изъ смѣненныхъ такъ, par
l'ordre de moufti,—предсѣдатель ми-
рового съѣзда (нѣкто Михай-
ловъ) писалъ ко мнѣ передъ отъѣз-
домъ изъ Винницы, прося моего хода-
тайства y генералъ-губернатора: "я
занялъ 25 рублей на выѣздъ, а. меня
оклеветали во взяточничествѣ.ѵЯ от-
нялъ y помѣщиковъ Винницкаго уѣз-
да слишкомъ 15.000 десятинъ въ поль-
зу крестьянъ, и все еще не угодилъ,
краснымъ., засѣдающимъ въ Кіевѣ». •
He помню, этотъ ли самый, или дру-
гой демократъ, однажды на мое замѣ-
чаніе о томъ, что крестьяне, какъ сосѣ-
ди помѣщиковъ, все-таки предпо-
чтутъ лучше имѣть дѣло съ нами, чѣмъ
съ чиновниками,—также весьма на-
ивно объявилъ мнѣ: «въ такомъ слу-
чаѣ для правительства полезнѣе было
бы отдать помѣщичьи:земли намъ, a
помѣщиковъ сдѣлать чиновниками».
Это почти такъ и случилось въ запад-
ной окраинѣ; имѣнія конфисковыва-
лись, помѣщики административно вы-
сылались, a чиновники и начальники
края надѣлялись.
Когда эманципація крестьянъ по-
влекла за собою учрежденіе земствъ и
новыхъ судовъ, то правительство обра-
тилось, за неимѣніемъ надежнаго ста-
раго, къ новому поколѣнію, п также
не могло быть разборчивымъ; поэтому
и въ земскую, и въ судебную области
не могли не проникнуть современныя
демагогическія стремленія, хотя про-
явленія ихъ и не могли быть такъ без-
шабашны и грубы, какъ въ мировыхъ
учрежденіяхъ западныхъ окраинъ по-
слѣ польскаго мятежа.
Между тѣмъ самодержавная власть
не могла же въ новыхъ учрежденіяхъ
создать себѣ оппозицію,потому она и
старалась, сколько можно, ограничить
ихъ дѣйствія своею администраціею.
, И вотъ являются, съ одной стороны,
соотвѣтствующія современнымъ тре-
бованіямъ преобразованія государ-
ственной машины, потребовавшія, въ
свою очередь, и введенія въ дѣйствіе
новыхъ понятій, новыхъ міровоззрѣ-
ній н новыхъ силъ, a съ другой сторо-
ны, понадобились прежніе, задержи-
вающіе новый механизмъ, приборы.
Но и въ этотъ старинный регуля-
торъ нашей государственной машины,
въ администрацію, вѣянія времени
внесли таки новые элементы. a съ тѣмъ
вмѣстѣ и недовольство, притворство
и ненормальное положеніе.
Всякому здравомыслящему ясно,
что въ государствѣ, выступившемъ
на новый путь, неустроенная смѣсь
новыхъ учрежденій съ старыми, от-
жившими,—самое вредное и опасное
дѣло. Всякій здравомыслящій видитъ,
конечно, и чрезвычайную труд-
ность регулировать тотчасъ и точно
отношенія новаго къ старому, по мѣ-
рѣ каждаго нововведенія. Зная это,
надо готовиться на встрѣчу съ пре-
пятствіями и, встрѣтивъ ихъ, не
терять головы, не выходить изъ себя,
не увлекаться въ выборѣ средствъ для
борьбы съ препятствіями. Безъ сомнѣ-
нія, каждый русскій, любящій свое
отечество, не пожелаетъ ослабленія
государственной мощи и власти; это
было бы равносильно желанію ви-
дѣть Россію распавшеюся на части;
но всѣ средства для усиленія этой вла-
сти всегда двусмысленны; энергиче-
скія на видъ, на дѣлѣ могутъ произ-
вести эффектъ, противоположный
ожидаемому.
Я, полагаю, что главное средстве
для усиленія власти состоитъ въ томъ,
чтобы не сходить ни разу въ сторону

Вклейка после с. 287—288

Изд. Пироговскаго т-на.
Н. И. ПИРОГОВЪ.
Съ рѣдкаго рисунка сепіей, относящагося къ 1852 году я поднесеннаго
Пирогову его учениками. Оригиналъ въ музеѣ Пирогова.

289—290

съ предначертаннаго однажды пути;
другими словами—знать хорошо и
вѣрно, чего хочешь. И хочется, и
колется—это бѣда для власти.
4 марта [1881 г.].
Третьяго дня, второго марта, я взялъ
перо подъ наплывомъ разныхъ чувствъ
и мыслей, стараясь уяснить себѣ,
почему случилось,—a я отвер-
гаю случай,—что одинъ изъ нашихъ
лучшихъ государей погибъ прежде-
временно отъ насильственной смерти.
Я старался припомнитъ себѣ изъ про-
житаго теперь 25-лѣтія все, что каза-
лось мнѣ имѣющимъ хотя бы и отда-
ленную связь съ катастрофою. Но,
припоминая, я не могъ не привести се-
бѣ на память и предшествовавшаго
царствованію Александра ІІ-го 25-лѣ-
тія, и что же? Яп рихожу невольно къ
убѣжденію, что весьма существенная,
хотя и отдаленная, причина пагубной
катастрофы скрывается въ режимѣ
Николаевскихъ временъ, когда все
было шито и крыто.
Эта ненормальная склонность въ
[нашей] интеллигентной молодежи
къ насильственнымъ мѣрамъ идетъ
оттуда: Вовсе не занимавшись по-
литикою въ 1840-хъ годахъ, я уди-
влялся и не понималъ ясно моти-
вовъ той затаенной странной зло-
бы, которую встрѣчалъ нерѣдко въ
откровенныхъ бесѣдахъ и y моло-
дыхъ людей; помню, что и тогда
еще мнѣ случалось слышатъ шипучія
рѣчи о готовности собесѣдниковъ вса-
дить ножъ или пулю всякому угнета-
телю и тирану, нарушающему чело-
вѣческое достоинство. Я полагалъ
тогда, что это юношескія вспышки,
подобныя тѣмъ, которыхъ я наслы-
шался въ 10-мъ нумерѣ, въ 1820-хъ
годахъ; но тонъ былъ уже иной и,
очевидно, гнетъ ощущался сильнѣе и
отчетливѣе.
Къ концу 1840-хъ годовъ прибави-
лось къ этому еще и новое, небывалое
стремленіе интеллигентной молодежи
къ сближенію съ меньшею братіею,
проявившееся потомъ въ дѣлѣ Пет-
рашевскаго.
При вступленіи на престолъ Але-
ксандра ІІ-го, я, сдѣлавшись попечи-
телемъ, уже ясно замѣчалъ развитіе
и ростъ этихъ стремленій по мѣрѣ того,
какъ вопросъ объ эманципаціи прибли-
жался къ своему окончанію.
Но кто въ то время не увлекался и
не волновался? По почину правитель-
ства, даже и равнодушнѣйшіе чинов-
ные консерваторы считали обязан-
ностью хоть немного да увлечься.
Учащаяся молодежь рвалась къ сбли-
женію съ освобождаемымъ народомъ,
a тутъ еще рѣчь зашла и объ эманципа-
ціи поляковъ.
И вотъ мнѣ живо представляется
арена (со всѣми аксессуарами) тайной
и явной борьбы, возникшей между
новыми, вызванными эманципаціею
на свѣтъ, стремленіями и государ-
ственною властью —TO, no необходимо-
сти, поощряющей, то подавляющей
вызванныя ею на свѣтъ стремленія.
Арена эта—освобожденное отъ крѣ-
постного права, но еще не свободное
крестьянство. На ней борются, съ
одной стороны, самодержавная власть,
по своему естественному праву стре-
мящаяся укрѣпить и усилить себя
освобожденною ею стихійною силою;
съ другой же стороны—новое, еще не-
дозрѣвшее поколѣніе, съ новыми, при-
шлыми и занесенными стремленіями,
ищетъ въ этой же самой стихійной
силѣ почвы и матеріала для осуще-
ствленія своихъ стремленій. Борьба
неравная. Власть располагаетъ адми-
нистраціею и новыми земскими и су-
дебными учрежденіями. Но и админи-
страція, и учрежденія оказываются
уже не прежними безотвѣтно - пови-
нующимися силами; онѣ или ослабѣли,
или прониклись сами новыми неспод-
ручными элементами.
У власти есть еще и обаяніе, и
военная сила, но первое сильно при
довольствѣ; ко второй всякая госу-
дарственная власть прибѣгаетъ толь-
ко въ крайнемъ случаѣ, когда надо
нанести разомъ рѣшительный ударъ,
coup d'état; въ хронической
внутренней неурядицѣ оно—опасное
средство. Но, съ другой стороны, вся
сила—въ увлеченіи, настоящемъ или
напускномъ и вынужденномъ.

291—292

Можно вообразить себѣ, какую тре-
вогу въ свѣтѣ причинили бы выпущен-
ные изъ всѣхъ домовъ умалишенные,
еслибъ сумасшествіе было y всѣхъ од-
но и то же и дѣлало всѣхъ этихъ
мономановъ солидарными при осуще-
ствленіи общей имъ idée fixe!
Можно ли бы было поручиться, что
солидарные мономаны не достигнутъ,
наконецъ, своей фантастической цѣли
или заразятъ своими галлюцинаціями
и здоровыхъ? Примѣровъ было не мало
въ исторіи. Мы всѣ живемъ подъ
вліяніемъ психическихъ повѣтрій,
охватывающихъ цѣлыя общества и
уклоняющихъ ихъ далеко отъ прямого
пути.
He мало способствуетъ силѣ этой
стороны и то, что она принуждена
дѣйствовать подземно, подпольно, изъ
за угла и втихомолку. Никакая госу-
дарственная власть одна,сама по себѣ,
безъ содѣйствія всѣхъ и каждаго, не
справится съ подпольною крамолою,
какъ скоро она успѣла хотя нѣсколько
организоваться. Дворцовая камарилья
развѣ не такая же крамола,—справься
съ нею, попробуй,—административны-
ми и законными мѣрами. Итакъ, само-
державная государственная власть
стремится по праву удержать за собою
стихійную силу, и освобожденную ею
для своей опоры и мощи на будущее
время, a новое поколѣніе пролета-
ріевъ, авантюристовъ, недовольныхъ,
софтовъ — стремится изъ увлеченія,
ненависти къ государственной власти,
корыстныхъ цѣлей, гоньбы за эффек-
томъ ит. п., привлечь къ себѣ эту же
самую стихію, усматривая и чуя най-
ти въ ней мощное средство, чтобы не
допускать до усилія государственную
власть, поставить все вверхъ дномъ и
передѣлать весь свѣтъ по своему, на
свой ладъ.
На помощь скрытой крамолѣ явля-
ется общее недовольство, отчасти ею
же самой возбужденное.
Прежде всего,недовольство учащей-
ся молодежи. Съ самаго начала не су-
мѣли y насъ успокоить возбужденную
молодежь. Тогда какъ она въ началѣ
царствованія [Александра II] была во-
обще не худо настроена, но постоянно
подстрекаема извнѣ пропагандою эми-
грантовъ, нашихъ и польскихъ, пра-
вительство медлило съ университет-
скою реформою.
Прежнее николаевское начальство
университетовъ было смѣнено, a
уставъ и весь студенческій и профессор-
скій бытъ оставались долго прежніе,
потомъ пошли колебанія и частыя смѣ-
ны университетскаго начальства.
Власть генералъ-губернаторовъ надъ
университетами оставалась та же.
Пакостила тѣмъ, что подвергала
студентовъ двумъ полиціямъ—общей
и университетской. A генералъ-гу-
бернаторы не находили ничего луч-
шаго административной высылки для
успокоенія взволнованныхъ умовъ мо-
лодежи. Попечители и ректоры приду-
мали проповѣдывать нестройной сту-
денческой толпѣ, вызывая ее этимъ
на насмѣшки и грубое обращеніе.
Университетская полиція продол-
жала разыгрывать прежнюю роль
шпіона, потерявъ прежнія значеніе и
силу. Въ число наказаній было вклю-
чено закрытіе университетовъ. Из-
гнанные студенты массами отправля-
лись въ заграничные университеты и
тамъ, озлобленные, подчинялись еще
болѣе вліянію пропагандистовъ ком-
мунизма, революцій и насилія. *
Я видѣлъ и слышалъ эту несчаст-
ную молодеясь, боготворившую Гер-
цена и Бакунина за неимѣ-
ніемъ къ почитанію ничего лучшаго.
Надо было поговорить тогда съ
каждымъ изъ этихъ невольныхъ из-
гнанниковъ, чтобы составить себѣ
понятіе о той массѣ горечи и злобы,
которая успѣла накопиться въ серд-
цахъ несчастныхъ юношей.
Одинъ изъ нихъ, напримѣръ, теперь
уже важный чиновникъ, засаженный
послѣ университетской демонстраціи,
со многими другими студентами, въ
крѣпость, разсказывалъ мнѣ потомъ
(въ Гейдельбергѣ) о своихъ страдані-
яхъ съ такимъ волненіемъ, что голосъ
его дрожалъ, глаза сверкали и пальцы
судорожно сгибались; онъ, сидя въ
крѣпости, занемогъ тифомъ, и прави-
тельство, несмотря ни на какія прось-
бы и заступничество его родныхъ и

293—294

знакомыхъ, не дозволило его пере-
вести въ клинику.
Когда наступила реакція послѣ
Каракозовскаго покушенія, то мини-
стерство народнаго просвѣщенія за-
нялось исключительно травлею моло-
дежи. Стали придумывать всевозмож-
ныя средства къ затрудненію входа въ
университетъ. Эта несчастная мысль
преслѣдуетъ еще до сихъ поръ нашихъ
государственныхъ людей; я сльшалъ
ее еще въ 1860-хъ годахъ.
Правительство, видя, съ одной сто-
роны, сильный приливъ молодежи къ
университетамъ, a съ другой, встре-
воженное разными демонстраціями
студентовъ, пришло къ убѣжденію,
что надо притворить покрѣпче двери
въ университеты, впускать только от-
борныхъ избранниковъ, a остальныхъ
охотниковъ предоставитъ на волю
судебъ; куда, въ самомъ дѣлѣ, имъ
дѣться? Другія учебныя учрежденія
ихъ не вмѣстятъ, a если и вмѣстятъ
всѣхъ, то почему бы эти заведенія
были надежнѣе университетовъ?
Когда земледѣльческій, технологи-
ческій и другіе институты стали на-
полняться, то и въ нихъ, конечно,яви-
лось такое же настроеніе молодежи,
какъ и въ университетахъ. Пора бы,
казалось,понять,что дѣло не въ заве-
деніи, a въ самой молодежи, теперь
уже традиціонно, изъ поколѣнія въ
поколѣніе, подстрекаемой хрониче-
скимъ недовольствомъ и внѣшнею
пропагандою къ смутамъ и безпоряд-
камъ, вызывающимъ строгія мѣры,
которыя, въ свою очередь, еще болѣе
усиливаютъ недовольство, ропотъ, не-
нависть, злорадство и жажду мщенія.
Но не только университеты,—и са-
мыя гимназіи подверглись такимъ пре-
образованіямъ, которыя не могли не
возбудить недовольство и ропотъ не
только между учениками, но и между
родителями учениковъ и самими учи-
телями.
Общее недовольство возрастало по
мѣрѣ того, какъ все болѣе и болѣе
убѣждались, что всѣ учебныя преоб-
разованія, повидимому, клонившіяся
къ развитію серьезно-научнаго обра-
зованія, скрывали въ себѣ заднюю
мысль о сокращеніи границъ этого
образованія и введеніи наименѣе вред-
наго для Россіи—въ политическомъ
отношеніи—направленія науки.
Вмѣстѣ съ учебными репрессаліями,
послѣ усмиренія польскаго мятежа и
Каракозовскаго покушенія, понадо-
билось и усиленіе административной
власти; началось такъ называемое об-
русѣніе западныхъ губерній, уничто-
женіе сепаратизма въ прибалтійскомъ
краѣ, въ Малороссіи и даже на Кав-
казѣ. Администраціей пускались въ
ходъ и тѣ новыя учрежденія, которыя
съ самаго ихъ начала назначались
именно для противодѣйствія невыго-
дамъ и злоупотребленіямъ админи-
стративной системы управленія; по-
этому, весь западный край, отданный
вполнѣ въ руки администраціи, и са-
мой деспотической, и лишенъ былъ до
самаго послѣдняго времени и земскихъ
и судебныхъ учрежденій. Администра-
тивныя, иногда до крайности произ-
вольныя ссылки, особливо изъ столич-
ныхъ и большихъ городовъ, приняли
такіе размѣры, что начали стѣснять
провинціальныхъ губернаторовъ.
Одинъ изъ весьма почтенныхъ на-
чальниковъ менѣе отдаленной губер-
ніи разсказывалъ мнѣ, какъ его за-
трудняли треповскія высылки изъ Пе-
тербурга. Пріѣдетъ молодой человѣкъ
и является къ губернатору : ^«Я—такой
то», далѣе: «Нечѣмъ жить: со мною ни-
чего нѣтъ, не знаю, что дѣлать, голо-
денъ», и т. п. «У меня для васъ нѣтъ
никакихъ суммъ», отвѣчаетъ губерна-
торъ.—«Куда же я дѣнусь? Посадите
хоть въ полицію».—«Ну, оставайтесь
пока въ гостиницѣ и живите на мѣ-
локъ, a тамъ увидимъ».—До какой
степени, наконецъ, надоѣли эти тре-
повскія распоряженія столичнымъ
жителямъ, показало извѣстное дѣло
Вѣры Засуличъ.
Духовенству, въ свою очередь, так-
же не посчастливилось отъ преобра-
зованій. Повидимому, новый оберъ-
прокуроръ святѣйшаго синода съ
1866 г. 55) весьма старался о коренной
реформѣ быта всего нашего духовен-
ства; но на дѣлѣ эта реформа отозва-

295—296

лась всего болѣе опять-гаки недоволь-
ствомъ нашихъ софтовъ.
Семинаристамъ запретили входъ
въ университетъ, намѣреваясь этимъ
привлечь ихъ въ духовную академію.
Ничего не бывало; вышло противное;
радикальнаго улучшенія нравственно-
культурнаго и матеріальнаго быта
духовенства,благодаря всѣмъ преобра-
зованіямъ прокурора, не послѣдовало,
a подпольная крамола въ это время
пріобрѣла, вѣрно, не мало дѣятель-
ныхъ членовъ изъ семинаристовъ.
Самые крестьяне, изъ всѣхъ сословій
наиболѣе облагодѣтельствованные ве-
ликою реформою, не оказались до-
вольными и счастливыми въ такой
мѣрѣ, какъ этого слѣдовало бы ожи-
дать. Даже въ Юго-Западномъ краѣ,
гдѣ А.П. Безакъ и мировые по-
средники употребляли всѣ, какъ за-
кономъ дозволенныя, такъ и нрав-
ственно недозволенныя мѣры для от-
тяганія земель и угодій отъ помѣщи-
ковъ, не только польскихъ, но и рус-
скихъ, въ пользу крестьянъ, даже и въ
этомъ, говорю, краѣ, крестьянинъ
нѣтъ, нѣтъ, да и скажетъ: «нынѣ гир-
ше, чѣмъ прежде».
Крестьянину, понятно, главное—
какъ можно менѣе платить въ казну;
a тутъ плати не только въ казну, да
еще волостному старостѣ, писарю,
на духовенство, на мировыя учрежде-
нія, на рекрутовъ. Какъ же не послу-
шать благодѣтелей въ кабакахъ, тол-
кующихъ, что царь скоро дастъ всю
землю крестьянамъ, a помѣщиковъ
посадитъ на жалованье или просто
прогонитъ и велитъ бить? Чигирин-
ское 5в) крестьянское дѣло доказы-
ваетъ, до какой дерзости могли дойти
дѣйствія крамольниковъ и какъ легко
поддаются крестьяне Юго-Западнаго
края искушеніямъ.
А недовольство, легковѣріе, подат-
ливость и невѣжество крестьянъ всего
болѣе на руку той части культурной
молодежи, которая ищетъ, во что бы
то ни стало, сближенія съ меньшею
братіей.
Да, это вѣяніе времени замѣчательно
и, по моему мнѣнію, заслуживаетъ са-
маго серьезнаго вниманія, и не одной
администраціи, a истинно государ-
ственныхъ людей.
Причину этого курьезнаго стремле-
нія, кромѣ интернаціональной, соці-
алистической пропаганды, я нахожу,
главное, въ томъ, что y насъ нѣтъ на-
стоящаго средняго сословія, европей-
скаго культурнаго tiers-état. Наше
facsimile средняго сословія—трень-
брень: кое-какое чиновничество, кое-
какое купечество, кое-какое духовен-
ство, все частичное; есть особи сред-
няго сословія, но самого сословія
нема! И вотъ культурная наша моло-
дежь, которая при вступленіи Россіи,
послѣ эманципаціи, на торную дорогу
европейскаго прогресса (дру-
гого мы въ XIX вѣкѣ не знаемъ) долж-
на бы представлять самый надежный
контингентъ, къ образованію на-
стоящаго интеллигентнаго средняго
сословія, за неимѣніемъ кадровъ этого
сословія, поворотила въ сторону и
ищетъ соединить свои будущіе инте-
ресы съ будущими же крестьянскими.
Для привлеченія сбитой съ толку
молодежи на прямой, надежный, не-
химерическій путь прогресса недо-
стаетъ двухъ средствъ: во-первыхъ,
какъ сказано, нѣтъ организованныхъ
кадровъ, a во-вторыхъ,—что не менѣе
важно,—нѣтъ и никакихъ приманокъ—
гарантій со стороны правительства,
для привлеченія молодежи хотя въ
какіе ни на есть кадры этого сословія.
A для этого, по моему, не надо бы было
слишкомъ затруднять входъ въ выс-
шія и среднія учебныя заведенія и дѣ-
лать и жизнь,и ученье въ нихъ тя-
гостными.
Надо надѣяться, что съ каждымъ го-
домъ будетъ увеличиваться контин-
гентъ культурнаго средняго сословія,
если само правительство обратитъ
наибольшее вниманіе на развитіе я
организацію этого необходимаго
класса общества.
A развитіе его требуетъ прежде все-
го льготъ самоуправленія и значи-
тельныхъ обезпеченій самостоятельно-
сти, что, въ свою очередь, при суще-
ствующемъ еще значеніи и силѣ ад-
министративной власти—немыслимо.
Наконецъ, война, которая, каза-

297—298

лось бы, могла содѣйствовать къ успо-
коенію крамолы, сблизивъ всѣ сосло-
вія; но, именно, тотчасъ же послѣ
окончанія послѣдней войны и начали
слѣдовать одно за другимъ crescendo,
преступныя дѣйст