Труды Я. К. Грота. Т. 2: Филологические разыскания. — 1899.

Труды Я. К. Грота / Изд. под ред. проф. К. Я. Грота : в 5 т. — СПб: тип. М-ва пут. сообщ. (т-ва И. Н. Кушнерев и К°), 1898—1903.
Т. 2: Филологические разыскания (1852—1892). — 1899. — XVIII, 941 с., 2 л. ил.
Ссылка: http://elib.gnpbu.ru/text/grot_trudy_t2_filologicheskie-razyskaniya_1899/

Обложка

ТРУДЫ
Я. К. ГРОТА.
II.
ФИЛОЛОГИЧЕСКІЯ РАЗЫСКАНІЯ.
(1852—1892).
Изданы подъ редакц. проф. К. Я. ГРОТА.
С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія Министерства Путей Сообщенія
(Т-ва И. Н. Кушнеревъ и К°), Фонтанка, 117.
1899.

I

ТРУДЫ
Я. К. ГРОТА.

II.

ФИЛОЛОГИЧЕСКІЯ РАЗЫСКАНІЯ.

(1852—1892).

Изданы подъ редакц. проф. К. Я. ГРОТА.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
1899.

II

Типографія Министерства Путей Сообщенія
(Т-ва И. Н. Кушнеревъ и К°), Фонтанка, 117.

III

Настоящій II-й томъ Трудовъ академика Я. К. Грота посвященъ его филологическимъ работамъ. Эти работы были собраны и объединены еще самимъ авторомъ въ его „Филологическихъ Разысканіяхъ“ впервые въ 1873 году, когда была написана вторая ихъ часть „Спорные вопросы русскаго правописанія отъ Петра Великаго до нынѣ“. Съ тѣхъ поръ вышло еще два изданія (1876 и 1885 гг.) этого труда, составившаго два довольно крупныхъ тома. Настоящее изданіе, являющееся четвертымъ, соединяя оба тома въ одинъ, вполнѣ воспроизводитъ послѣднее, и еще пополнено нѣсколькими статьями, появившимися послѣ 1885 г. Такъ, ко второй части, между прочимъ, добавлена статья „Нѣсколько разъясненій по поводу замѣчаній о книгѣ Русское Правописаніе“. Но самое это руководство, составленное Я. К. Гротомъ по порученію Академіи Наукъ, мы не сочли удобнымъ включить въ наше изданіе, въ виду его чисто-практическаго назначенія и главное въ виду того, что оно составляетъ собственно лишь обработанное съ спеціальною цѣлью изложеніе главныхъ результатовъ изслѣдованія о спорныхъ вопросахъ русскаго правописанія. Такъ какъ однакожъ, благодаря постояннымъ стремленіямъ автора къ усовершенствованію своей работы, Русское Правописаніе въ послѣдующихъ своихъ изданіяхъ — послѣднимъ при жизни автора было 10-е — подверглось нѣкоторымъ измѣненіямъ сравнительно съ 1-мъ, вышедшимъ одновременно съ третьимъ изданіемъ „Филологическихъ Разысканій“ (см. предисловіе ко 2-й части), то мы признали цѣлесообразнымъ дать во всѣхъ важнѣйшихъ случаяхъ необходимыя указанія на эти измѣненія въ подстрочныхъ примѣчаніяхъ1).

1) Эти примѣчанія выдѣлены изъ прочихъ особыми выносными знаками (звѣздочками) и особымъ шрифтомъ.

IV

Статьи первой части, какъ написанныя въ разное время, на протяженіи нѣсколькихъ десятилѣтій, снабжены нами хронологическими датами. Для того, чтобы облегчить справки въ нынѣшнемъ изданіи по имѣющимся въ разныхъ филологическихъ сочиненіяхъ ссылкамъ на предыдущее (1885) изданіе, мы сочли полезнымъ дать въ этомъ томѣ мѣсто и прежней пагинаціи, помѣщая среди текста цифры страницъ въ прямыхъ скобкахъ.

Что касается Указателей, то и въ нихъ сдѣланы соотвѣтственныя требованіямъ новаго изданія измѣненія. Такъ, оба указателя личныхъ именъ къ обоимъ томамъ слиты въ одинъ. Справочный же филологическій указатель значительно дополненъ по указателю „Русскаго Правописанія“ и приведенъ въ соотвѣтствіе съ усовершенствованіями, установленными этимъ руководствомъ.

Въ заключеніе мнѣ пріятно выразить искреннюю свою признательность П. К. Симони за оказанную мнѣ существенную помощь при чтеніи корректуръ.

К. Г.

Варшава Декабрь 1898.

V

СОДЕРЖАНІЕ.

Отъ редактора III

Часть І. Матеріалы для словаря, грамматики и исторіи русскаго языка.

Народный и литературный языкъ.

Толковый словарь живого великорусскаго языка, В. И. Даля 1

Заимствованія изъ другихъ языковъ.

Петръ Великій и Ломоносовъ.

Карамзинъ и его противники.

Допущеніе народнаго языка въ литературу.

Успѣхи народности.

Взглядъ Даля.

Прежніе труды его.

Очеркъ его біографіи.

Ходъ его занятій по словарю.

Отношеніе его къ литературному языку.

Отношеніе между народною и образованною рѣчью.

Иностранныя слова.

Неологизмы.

Заимствованія изъ областныхъ нарѣчій.

Очищеніе языка.

Взглядъ Даля на свою задачу.

Планъ, составъ и предѣлы его словаря.

Придуманныя имъ самимъ новыя слова.

Расположеніе словъ по гнѣздамъ.

Примѣры невѣрнаго расположенія словъ въ гнѣздѣ.

Словопроизводство Даля.

Грамматическая часть въ словарѣ.

Правописаніе его.

Окончаніе именъ средняго рода на іе и ье.

Примѣры въ словарѣ.

Пословицы и поговорки.

Словотолкованіе.

Вещественныя толкованія.

Слова, относящіяся къ ботаникѣ и зоологіи.

Общее заключеніе.

Карамзинъ въ исторіи русскаго литературнаго языка 46

Справедливо ли онъ считается преобразователемъ языка? Мнѣніе современниковъ.

Нынѣшній взглядъ.

Въ чемъ заслуга Карамзина.

Начатки измѣненій до него.

Языкъ Фонъ-Визина и Крылова.

Письменный языкъ въ концѣ XVIII вѣка.

Сохацкій и Подшиваловъ.

„Московскій Журналъ“.

Языкъ современн. писателей.

Журналы Крылова.

Журналъ Туманскаго.

Стилистика Подшивалова.

Подражатели Карамзина.

Шишковъ и его полемическіе пріемы.

Его обвинительные пункты.

Пріемы Карамзина.

Отзывъ Макарова.

Составленіе новыхъ словъ.

Языкъ и слогъ Карамзина.

Въ чемъ заключалось его подражаніе иностранцамъ.

Главныя основанія его синтаксиса.

Особенности рѣчи его.

Ограниченіе славянизмовъ.

Введеніе иностранныхъ словъ.

Употребленіе прежнихъ словъ въ новомъ значеніи.

Новыя слова.

Свидѣтельства Дашкова и Дмитріева.

Выводы.

VI

Приложенія къ предыдущей статьѣ:

I. Отрывки изъ рѣчей, произнесенныхъ профессорами Московскаго университета 87

II. Замѣчанія Карамзина о языкѣ, изъ разборовъ его въ „Московскомъ Журналѣ“ 89

III. Крыловъ противъ Карамзина 91

IV. Отрывокъ изъ Бюффона въ переводахъ Малиновскаго, Лепехина и Карамзина 94

V. Образчики языка изъ журналовъ начала 1790-хъ годовъ 95

VI. Образчики языка Карамзина въ первое время его авторства 97

Областные словари 99

Богатство нѣмецкой литературы пособіями по діалектологіи.

Нѣмецкій языкъ.

Швейцарское нарѣчіе.

Словарь баварскаго нарѣчія, Шмеллера.

Швабскій словарь др.

Выводы.

„Опытъ областного великорусскаго словаря“.

Правила при составленіи его.

Польза его.

По поводу нѣмецкой брошюры Клауса Грота о мѣстныхъ нарѣчіяхъ 113

Словарь областного Архангельскаго нарѣчія, составленный А. Подвысоцкимъ 115

Къ соображенію будущихъ составителей русскаго словаря.

I. Шведскій академическій словарь 129

Шведская академія.

Труды ея секретаря Бескова.

Составъ академіи.

Ея труды по языку.

Планъ составленія словаря.

Приготовительные труды.

Сторонніе сотрудники.

Средства академіи.

Выборъ главнаго сотрудника.

Первый выпускъ словаря.

Причины медленности изданія.

II. Программа словаря братьевъ Гриммовъ 146

Общая идея.

Академическіе словари.

Исторія словарей.

Расположеніе словаря.

Назначеніе его.

Объемъ и границы словаря.

Прежніе нѣмецкіе словари.

Иноземныя слова.

Собственныя имена.

Техническіе термины.

Непристойныя слова.

Источники словаря.

Подтвержденіе словъ примѣрами.

Грамматическая терминологія.

Опредѣленіе словъ.

Средства къ образованію словъ.

Частицы.

Словотолкованіе.

Словоизслѣдованіе.

Бытовая сторона объясненій.

Форма буквъ и печать.

Исторія шрифтовъ.

Правописаніе.

Удареніе.

Раздѣленіе труда.

Сторонняя помощь.

III. Словарные труды Датчанъ 182

IV. Русско-Французскій словарь г. Макарова 184

Степень его полноты.

Выдержки.

Фразеологія.

V. Планъ словаря въ новомъ родѣ 188

Приложеніе къ статьѣ: Къ соображенію будущихъ составителей русскаго словаря. Мнѣніе Сперанскаго о новомъ изданіи славяно-россійскаго словаря 190

Замѣтка о названіяхъ мѣстъ 193

Объясненіе географическихъ именъ.

Географическіе словотолкова-

VII

тели

Переводныя названія въ русской лѣтописи.

Передѣланныя имена.

Русскія и финскія названія.

Пермь и названіе финскихъ народовъ.

Ладога и Нева.

Ильмень, Кивачъ.

Колывань.

Откуда слово Кремль 209

Псковской Кремль.

Московскій Кремникъ.

Крем въ названіи народовъ.

Форма словъ Кремль.

Этимологія словъ кромъ и кремль.

Предположеніе о заимствованіи съ греческаго.

Замѣтка о нѣкоторыхъ старинныхъ техническихъ терминахъ русскаго языка 217

Начало гравированія въ Россіи.

Слово грыдоровать.

Книгопечатные термины.

О произношеніи буквъ Э, Е, Ѣ 220

Etymologische Beiträge und die Aussprache des betonten russischen e, von Dr. Fr. Haag 224

O нѣкоторыхъ особенностяхъ къ системѣ звуковъ русскаго языка 227

Видоизмѣненіе гласнаго отъ послѣдующаго звука.

Русская азбука.

Азбучная схема г. Бетлинга.

Вопросъ о мягкости гортанныхъ звуковъ.

Два звука буквы г.

Взаимная смѣна звуковъ a и о.

Этимологія слова плевать.

Этимологія слова слюна.

Умягченіе согласныхъ передъ мягкими звуками.

Умягченіе шипящихъ.

Способъ присоединенія нѣкоторыхъ суффиксовъ.

Объ умягченіи звуковъ л и н.

Выводъ относительно вліянія послѣдующаго звука на предыдущій гласный.

Замѣтки о сущности нѣкоторыхъ звуковъ русскаго языка 249

О спряженіи русскаго глагола и о важности въ немъ ударенія 263

Основныя формы спряженія.

Третье лицо множ. ч.

Образованіе другихъ формъ.

Удареніе причастной формы.

Несоотвѣтствіе формъ въ нѣкоторыхъ глаголахъ.

Значеніе основныхъ формъ.

Законъ умягченія звуковъ въ спряженіи.

Значеніе основныхъ формъ въ словаряхъ.

О глаголахъ съ подвижнымъ удареніемъ 277

Въ какихъ глаголахъ оно встрѣчается.

Глаголы на оть и ить.

Отличительное свойство первообразныхъ глаголовъ.

Условія ударенія въ глаголахъ.

Знаки ударенія въ древнихъ текстахъ.

Примѣчанія.

О русскомъ удареніи вообще и объ удареніи именъ существительныхъ 290

Общія замѣчанія о сущности русскаго ударенія.

Трудность изслѣдованія.

I. Удареніе въ именительномъ падежѣ 293

Первообразныя и производныя слова.

Предложныя имена.

Производственныя окончанія мужескаго рода.

окъ и екъ.

ецъ.

икъ.

щикъ, чикъ и др.

тель.

Окончаніе женскаго рода.

ица.

ина.

ота, ета и др.

Окончаніе средняго рода.

ніе, тіе.

ство, ствіе.

ище.

ло, во, но, ро, ко и др.

Общіе выводы относительно ударенія существительныхъ.

Примѣчанія объ отдѣльныхъ словахъ.

VIII

II. О переходѣ ударенія именъ существительныхъ въ косвенныхъ падежахъ 326

Имена мужескаго рода.

Имена женскаго рода.

Имена средняго рода.

Имена муж. и жен. рода на ь.

III. По поводу нѣмецкой брошюры г. Кайслера о русскомъ удареніи 337

Цѣль и содержаніе брошюры.

Общія замѣчанія объ удареніи.

Русское удареніе.

Различное протяженіе слоговъ.

Подвижность ударенія.

Первобытная свобода его.

Переносъ его во флексіяхъ.

Неуловимость законовъ его.

Взгляды Боппа и Бенлева.

Подвижность въ глаголахъ.

Вліяніе предлоговъ.

Предложные глаголы.

Случаи двоякаго ударенія.

Заключеніе.

Замѣтка о нѣкоторыхъ формахъ именныхъ флексій 354

Опытъ фонетики резьянскихъ говоровъ. И. Бодуэна-де-Куртенэ 359

Этимологія древняго церковно-славянскаго и русскаго языка. Е. Бѣлявскаго 362

По вопросу о значеніи подлежащаго въ предложеніи 372

О названіяхъ аиста въ Россіи 377

Разнообразіе названій.

Названіе y нижне-германскихъ народовъ.

Названіе одного изъ днѣпровскихъ пороговъ.

Примѣры названій мѣстъ на двухъ языкахъ.

Выводъ.

Примѣчанія.

О словѣ „шпильманъ“ въ старинныхъ русскихъ памятникахъ 386

Объ элементарномъ преподаваніи русскаго языка 390

Матеріалы для русскаго словаря.

I. Дополненія и замѣтки къ толковому словарю Даля 401

II. Слова областного словаря, сходныя съ скандинавскими 433

III. Слова областного словаря, сходныя съ финскими 445

IV. Сравнительно-филологическія и другія замѣтки о нѣкоторыхъ словахъ 448

V. По поводу двухъ сравнительно-филологическихъ изслѣдованій о славянскихъ и скандинавскихъ словахъ 455

VI. Слова, взятыя съ польскаго или чрезъ посредство польскаго 464

Филологическая замѣтка (о словѣ скипидаръ) 467

IX

Часть II. Спорные вопросы русскаго правописанія.

Предисловіе къ 3-му изданію 471

Различіе языка произносимаго и писаннаго 473

Отдѣлъ I. ЗВУКИ.

I. Физіологія звуковъ языка. Стр. 475—487.

Очеркъ исторіи физіологическаго изученія звуковъ языка.

Устройство органовъ рѣчи.

Гласные звуки 479.

Формы полости рта при произношеніи ихъ. Три основные звука: і a y.

Измѣненія звуковъ зависятъ отъ удобства выговора. Переходные гласные звуки.

Схема гласныхъ звуковъ.

Согласные звуки 481.

Двоякое ихъ образованіе посредствомъ смыканій и суженій въ полости рта.

Дѣленіе ихъ на три разряда y Грековъ.

Дѣленіе на твердые и мягкіе, на безголосные и голосовые.

Смычные, или мгновенные согласные звуки.

Проточные, или длительные согласные звуки.

Дрожательный звукъ p.

Носовые звуки м н.

II. Звуки русскаго языка. Стр. 487—539. Особенности нашей фонетики.

Русскіе согласные звуки 488.

Различіе твердыхъ и мягкихъ.

Трудность ихъ произношенія.

Наша фонетика въ трудахъ иностранцевъ.

Русскіе гласные звуки 490.

Ихъ раздѣленіе.

Звукъ і и два его сокращенія.

Звукъ Й. Русскіе дифтонги 492.

Восходящіе и нисходящіе дифтонги.

Русскіе восходящіе дифтонги.

Русскіе нисходящіе дифтонги.

Двоякое значеніе начертаній я, е, ё, ю. Натура звука й.

Мнѣнія Добровскаго и Востокова о нашихъ дифтонгахъ.

Мнѣніе Брюкке о звукѣ jot.

Звуковое значеніе еря.

Звуки Э ЙЭ (Е, Ѣ) 496.

Двоякое ихъ произношеніе.

Звукъ между э и и.

Звуки A и О 497.

Звукъ между a и о.

Звукъ между a и э.

Звукъ между а/о и у.

Звукъ йа или ьа. Звукъ йо или ьо составляетъ особенность народнаго языка.

Условія, при которыхъ онъ образуется.

Звуки У, ЙУ, ЬУ.

Звукъ Ы 501.

Случай его неопредѣленности.

Схема русскихъ гласныхъ.

Случай дебелаго э.

Классификація звуковъ 502.

Количественное раздѣленіе звуковъ (по положенію органовъ), качественное (по органамъ). Гласные, согласные

X

и полугласные.

Взглядъ Раумера на основаніе различія безголосныхъ и голосовыхъ: выдуваніе и выдыханіе.

Таблица звуковъ русскаго языка. Замѣчаніе о мягкихъ согласныхъ.

Поясненіе къ таблицѣ: звуки ц ч щ.

Плавные и шипящіе.

Система славянскихъ звуковъ y Миклошича.

У Шлейхера и Лескина.

Грамматика Ломоносова 507.

Планъ ея.

Различеніе названій: слово, языкъ и рѣчь.

Содержаніе перваго „наставленія“.

О голосѣ и произношеніи.

Гласныя.

Раздѣленіе согласныхъ по органамъ.

Понятіе о долготѣ и краткости звуковъ.

Недоразумѣніе относительно термина Ломоносова „знаменательныя части слова“.

Его главныя и служебныя части слова.

Грамматическая таблица Ломоносова.

Его вступительный обзоръ общей грамматики.

Какъ опредѣляетъ грамматику.

Отношеніе грамматики Ломоносова къ филологической литературѣ его времени.

Заимствованія изъ древнихъ.

Понятія Ломоносова о звукахъ и буквахъ.

Термины его.

Части рѣчи.

Разборъ мнѣнія И. Давыдова о грамматикѣ Ломоносова.

Общая оцѣнка ея.

Позднѣйшіе взгляды русскихъ на свою фонетику 524.

Труды Востокова.

Его полугласные.

Гласные.

Правила произношенія буквы е.

Дебелыя и тонкія гласныя.

Фонетическія понятія Греча.

Фонетика Павскаго.

Его придыханія.

Начало этого термина.

Различное его пониманіе.

Изслѣдованіе M. Н. Каткова.

„Мысли объ исторіи русскаго языка“ И. И. Срезневскаго.

„Историческая грамматика“ Ѳ. И. Буслаева.

Сочиненіе M. А. Тулова объ „элементарныхъ звукахъ рѣчи“.

Приложеніе. Основанія фонетики по сочиненію профессора Сиверса: Grundzüge der Phonetik, стр. 540—572.

Отдѣлъ II. ПИСЬМО И ПРАВОПИСАНІЕ.

I. Значеніе и развитіе письма. Стр. 573—589.

Изслѣдованія В. Гумбольдта, Штейнталя и Вутке.

Сущность письма.

Происхожденіе.

Шнурки съ узлами.

Разные способы письма.

Внутренняя форма языковъ и ихъ раздѣленіе.

Зависимость письма отъ характера языка.

Живописное письмо американскихъ народовъ.

Символика.

Письмо Мексиканцевъ.

Главныя начала его.

Отношеніе между письменами американскихъ народовъ и ихъ языками.

Китайское письмо.

Отличіе его.

Ходъ его развитія.

Звуковой элементъ въ китайскомъ письмѣ.

Египетскіе іероглифы.

Разные взгляды на нихъ.

Развитіе египетскаго письма.

Отличіе его отъ мексиканскаго.

Переходъ къ звуковому началу.

Развитіе скорописи (іератич. и демотическое письмо) .

Звуковое письмо 589.

Силлабическое письмо Японцевъ.

Клинообразное письмо азіатскихъ народовъ.

Колыбель азбучнаго письма.

Древнѣйшіе памятники его.

Скудость преданій.

Происхожденіе названій буквъ.

Формы ихъ.

Безпорядокъ въ ихъ расположеніи.

XI

II. Славяно-русская азбука. Стр. 595—612.

Сужденія иностранцевъ о нашей азбукѣ.

Несовершенство другихъ европейскихъ азбукъ.

Кириллица, ея достоинства и особенности.

Начало русской гражданской азбуки и оцѣнка ея 600.

Примѣры преобразованія азбукъ.

Начатки нашей гражданской печати въ Голландіи.

Постепенное образованіе и установленіе ея въ Россіи.

Несовершенства русской азбуки.

Оцѣнка ея.

Нужны ли въ ней измѣненія?

Двоякое звуковое значеніе буквы г.

Чужеязычныя буквы.

Вопросъ о ѳитѣ.

Выводъ относительно русской азбуки.

Расположеніе буквъ въ системѣ.

Азбучная таблица.

III. Правописаніе. Стр. 613—642.

Основныя начала правописанія.

Общій ходъ его развитія: историческая и этимологическая орѳографія.

Орѳографическій вопросъ y культурныхъ и нѣкоторыхъ другихъ народовъ 614.

а) У Нѣмцевъ.

Орѳографія Гримма;

его послѣдователей.

Настоящее положеніе нѣмецкаго письма.

б) У Англичанъ.

Вполнѣ историческій характеръ ихъ правописанія.

Преобразовательныя попытки.

Мнѣнія Макса Мюллера, Витнея и Эрля.

в) У Французовъ.

Этимологическій характеръ ихъ правописанія.

Орѳографическія правила Поръ-Рояля и словарь Французской академіи.

Мнѣнія извѣстныхъ писателей.

Попытки преобразованій.

Отзывы о фонетической реформѣ.

Замѣчанія г. Дидо.

Авторитетъ Французской академіи въ словарѣ Литтре.

г) У остальныхъ романскихъ народовъ. Фонетическое правописаніе Италіанцевъ и Испанцевъ.

д) У скандинавскихъ народовъ. Два литературные языка.

Развитіе шведскаго правописанія подъ вліяніемъ академіи.

Книга Раска о датской орѳографіи.

Послѣдователи его.

Орѳографическій съѣздъ въ Стокгольмѣ.

Послѣдствія его въ Даніи и въ Швеціи.

Полемика между гг. Рюдквистомъ и Гацеліусомъ.

Участіе правительствъ въ установленіи правописанія: въ Даніи, Испаніи, Германіи.

Необходимость отвращать пестроту правописанія въ школѣ.

Комиссія для установленія фламандской орѳографіи.

Общіе выводы 633.

Повсемѣстныя явленія въ исторіи развитія правописанія.

Трудность осуществить идеалъ фонетическаго правописанія.

Опасность нововведеній.

Неизбѣжность разногласій въ орѳографіи.

Терпимость школы въ отношеніи къ нимъ.

Общій взглядъ на русское правописаніе 637.

Излишнія жалобы на пестроту нашего письма.

Въ чемъ состоятъ разногласія?

Преобладаніе этимологическаго характера и причины того.

Законность такого письма.

Требованія русскаго правописанія, выраженныя уже Ломоносовымъ.

Противоположный взглядъ серба Новаковича.

Этимологическое правописаніе отвѣчаетъ потребности человѣческаго ума.

XII

IV. Очеркъ исторіи русскаго правописанія. Стр. 642—687.

Тредьяковскій, Ломоносовъ и Сумароковъ 642.

Противоположные взгляды двухъ первыхъ.

Споръ объ окончаніяхъ прилагательныхъ.

Мнѣніе обоихъ о буквѣ ѣ.

Статья Сумарокова объ орѳографіи.

Его собственное правописаніе.

Ломоносовъ о ѳитѣ.

Взгляды Сумарокова на фонетику и правописаніе.

Состояніе правописанія послѣ Ломоносова 649.

Появленіе учебниковъ.

Правописаніе въ русскихъ журналахъ второй половины прошлаго вѣка.

Старанія изгнать лишнія буквы, особенно ъ 652.

Планъ русскаго словаря.

Взгляды Свѣтова и Подшивалова на азбуку.

Начало гоненій на букву ъ 654.

Домашневъ и Барсовъ противъ ера.

Барсовъ противъ ѵ и ѳ.

Другія гоненія на ъ.

Книги, изданныя безъ ера.

Чеботаревъ, Шлецеръ, Эминъ, Языковъ, Измайловъ, Лабзинъ.

Мнѣніе А. Гумбольдта.

Правописаніе Карамзина. 657.

— „Московскій Журналъ“.

Нѣкоторыя особенности карамзинской орѳографіи.

Карамзинъ и Пушкинъ о словѣ рѣшить.

Грамматика Россійской академіи.

Востоковъ и Гречъ 659.

Грамматическіе труды ихъ.

Вліяніе грамматики Греча и періодическихъ его изданій.

Измѣненія орѳографіи послѣ Карамзина 662.

„Вѣстникъ Европы“, „Библіотека для Чтенія“ и „Отечественныя Записки“.

Нововведенія и противодѣйствіе имъ 663.

Азбука Хабарова.

Правописаніе Лажечникова.

Латинскій шрифтъ Кадинскаго и мысли по поводу того, высказанныя Бѣлинскимъ.

Другія попытки сближенія русской азбуки съ латинскою.

Звуковой способъ обученія грамотѣ.

Азбука г. Засядко.

Форма буквы m въ русской печати.

Попытки пополненія русской азбуки.

Транскрипція иностранныхъ словъ.

Барановскій, Васильевъ, Фурманъ.

Г. Стоюнинъ о русской азбукѣ.

Новыя попытки измѣненія азбуки и опять Кадинскій.

Оборотныя буквы Сенковскаго.

Предложеніе ввести польское письмо.

Орѳографическія совѣщанія въ Петербургѣ 674.

Статья г. Хованскаго.

Открытіе собраній въ 1862 году.

Программа г. Стоюнина. —Смѣлые планы преобразованій.

Заявленіе противъ лишнихъ буквъ.

Объ обмѣнѣ ера и еря.

Частныя измѣненія.

Прекращеніе собраній.

Явленія, вызванныя орѳографическими совѣщаніями 678.

Отзывы о нихъ петербургскихъ журналовъ. „Кіевскій Курьеръ“.

Московскіе журналы: статьи Робера и Грота.

Мнѣнія другихъ академиковъ и редакціи „Московскихъ Вѣдомостей“ объ излишествѣ ера въ концѣ словъ.

Вычисленія относительно этой буквы.

Замѣчаніе шведа Гренинга.

Словарь Толля.

Разногласіе о буквѣ ѣ.

Дальнѣйшія попытки улучшенія русской орѳографіи 683.

Особенности въ правописаніи Даля.

Справочная книжка г. Студенскаго.

Обращеніе г. Новаковскаго къ рѣшенію Академіи наукъ.

Книга „Спорные вопросы русскаго правописанія“.

Комиссія при Московской гимназіи.

Учебные труды, относящіеся къ правописанію.

Учебное пособіе.

XIII

V. Критическій обзоръ современнаго правописанія. Стр. 687.

Выводъ изъ исторіи.

Совмѣстное присутствіе двухъ началъ правописанія этимологическаго и фонетическаго.

1. Употребленіе согласныхъ буквъ 690.

Удвоеніе одной и той же буквы.

Оно не противно русской фонетикѣ.

Физіологическое значеніе его.

А. Этимологическое удвоеніе согласныхъ 691.

Въ корняхъ: жжетъ, жженъ. Отъ приставокъ и суффиксовъ: Женнинъ.

Возжи, дрожди. Отворить; разсада; разсолъ: встать.

Искусство; разсориться; возженный, разженный.

Б. Фонетическое удвоеніе согласныхъ 693.

Устарѣлое объясненіе законовъ языка требованіями благозвучія.

Удвоеніе плавныхъ въ другихъ языкахъ.

Удвоеніе н въ причастіяхъ и прилагательныхъ.

Въ вещественныхъ прилагательныхъ на яный и аный.

Гостиница.

Составъ глагола итти.

Тотъ же глаголъ въ другихъ славянскихъ нарѣчіяхъ.

Соединеніе его съ предлогами.

Фонетическое употребленіе С вмѣсто З въ предлогахъ воз, низ, раз, из 698.

Голосовыя согласныя въ концѣ словъ.

Особенное фонетическое свойство предлоговъ.

Правописаніе четырехъ предлоговъ.

Предлоги безъ и чрезъ.

Расчесть, расчетъ.

Разсчитать, разсчитывать.

Разсказать, разсказъ, розсказни. Разспросить, разспросы.

Розыскъ и разысканіе; роспись и расписка.

Другіе случаи фонетическаго письма 703.

Гдѣ, здѣсь, вездѣ, ноздри, свадьба, мяздра, ѣшь, четвергъ.

Мягкій, легкій. Збруя.

Сумасбродъ, отверстіе, ляжка, дужка, задхлый.

Употребленіе Ч Т и Д при встрѣчѣ съ другими согласными 704:

ч вмѣсто слышимаго ш передъ н.

Ильинична, Лукинична и пр.

Что. Стлать, сланецъ, слой, если.

Склянка. Срамъ. Встрѣтить, строгій. Полоцкъ, Шацкъ.

Употребленіе Щ, СЧ, ЗЧ, ЖЧ 706.

Три случая, когда пишется щ.

Произношеніе щ за ш.

Песчаный. Разложеніе звука щ на зч и сч.

Суффиксы щина и чина, щикъ и чикъ.

Поручикъ. Разсказчикъ, извозчикъ, подписчикъ.

Мужчина.

Образчикъ; помѣщикъ, сыщикъ, косящатый, вящшій.

II. Употребленіе гласныхъ 711.

A или О? Кривой, прямой; кривого, прямого.

Древность послѣдняго начертанія.

Смѣшеніе a и о.

Подъемъ гласной о въ глаголахъ.

Неопредѣленныя гласныя въ глагольныхъ окончаніяхъ 714.

ишь—ять, ятъ, атъ; ешь—ютъ, утъ.

Дышешь или дышишь?

Стоящій, огнедышущій.

Глаголы на овать и ывать.

Раскаиваться, отчаиваться.

Слышанъ и слышенъ.

Разсмотрѣнъ, обиженъ, верченъ.

Видѣнъ и виденъ.

Е и И въ неударяемыхъ слогахъ 720.

Оканчанія чекъ и чикъ; енька, енькій.

Енскій и инскій.

Личныя и географическія относительныя имена прилаг.

Смѣшеніе и и ѣ въ окончаніяхъ.

XIV

Употребленіе Е въ ударяемыхъ слогахъ 724.

Троякое значеніе этой буквы.

Правила произношенія е за ё.

Когда е сохраняетъ своей первичный звукъ.

Измѣненіе е въ ё передъ тонкими звуками.

Начертаніе звука Е, измѣненнаго въ ЙО (ьО) или О 727.

Когда употребляется ё.

о послѣ шипящихъ.

Примѣры этого правописанія въ древнихъ памятникахъ.

Мнѣнія нашихъ филологовъ о сочетаемости шипящихъ съ дебелыми гласными.

Разница въ этомъ отношеніи между ж, ш, ч, щ.

Нынѣшнее положеніе этого вопроса.

Когда можно писать: жо, шо, чо, що?

Сочетаніе ц съ гласными.

Употребленіе буквы ѣ 733.

Значеніе этой буквы.

Разныя мнѣнія о древнемъ ея произношеніи.

Употребленіе ѣ въ корняхъ.

ѣ въ образовательныхъ окончаніяхъ.

Случаи смѣшенія е и ѣ.

Употребленіе Э 739.

Исторія буквы.

Гоненіе на нее.

Смѣшеніе э съ е.

Писать ли э послѣ согласныхъ?

Употребленіе Ъ, Ь и Ы 741.

Древнее значеніе ера и еря.

Попытки ограничить ихъ употребленіе.

Употребленіе ы.

Употребленіе ь.

ы вмѣсто и по закону уподобленія звуковъ.

Заимствованныя слова и имена собственныя 746.

Источники заимствованій и звуковыя формы словъ 746.

Мнѣніе Я. Гримма о заимствованіяхъ.

Область заимствованій русскаго языка.

Древнія и новыя заимствованія.

Слова обрусѣвшія и чужеобразныя.

Смѣшеніе звуковъ р и л.

Народная этимологія.

Народная фонетика.

Правописаніе собственныхъ именъ 753.

Собственныя имена на ла и вообще имена съ женскимъ окончаніемъ.

Начертаніе иностранныхъ собственныхъ именъ и склоненіе ихъ.

Малороссійскія фамильныя имена на ко.

Способъ Сенковскаго писать иностранныя имена латинскими буквами.

Способъ г. Иванова писать греческія и латинскія слова.

Географическія собственныя имена.

Старинныя географическія названія.

Удвоеніе согласныхъ въ иноязычныхъ словахъ 761.

Сущность звука означаемаго двойною буквой.

Цѣль такого начертанія.

Ограниченіе удвоеній.

Излишнія удвоенія.

ІА или ІЯ? 763.

я въ концѣ словъ.

Суффиксы заимствованныхъ прилагательныхъ.

Окончанія анинъ, анскій, алъ, альный, антъ и проч.

ІО, ЙО, ЬЕ или ЬО 764.

Изображеніе звука l mouillé и gn передъ о.

Звуки a и о послѣ йота.

IE, ІЭ, ІУ 765.

уа или уя.

Транскрипція звуковъ, общихъ западно-европейскимъ языкамъ.

Двоякое изображеніе звука l.

Французскіе носовые звуки и дифтонгъ oi.

Англійскіе звуки w, th, неопред. u.

Нѣмецкій ö (фр. eu).

Нѣкоторые италіанскіе и скандинавскіе звуки.

Окончанія заимствованныхъ словъ 769.

Суффиксы прилагательныхъ.

Суффиксы существительныхъ.

Глаголы на овать и ировать.

Общее замѣчаніе о заимствованіяхъ въ русскомъ языкѣ.

Употребленіе большихъ, или такъ называемыхъ прописныхъ буквъ 775.

Различіе прежней и нынѣшней практики.

Мнѣніе Сенковскаго.

Границы употребленія.

Общее правило.

Имена народовъ.

Прилагательныя собственныя имена.

XV

О слитномъ письмѣ составныхъ реченій 779.

Значеніе вопроса.

Мнѣніе Ломоносова.

Составныя нарѣчія.

Составные предлоги.

Слитное письмо прилагательныхъ разныхъ формъ;

числительныхъ, мѣстоименій и частицъ.

Двойные нарѣчія и предлоги.

Частица не.

Знаки препинанія (пунктуація) 785.

Приложенія.

I. Статья: По поводу толковъ о правописаніи 802

II. Изъ статьи: Орѳографическая распря 810

III. Грамматическій споръ на судѣ 815

IV. Нѣсколько разъясненій по поводу замѣчаній о книгѣ „Русское Правописаніе“ 818

V. Орѳографическая замѣтка: Ветчина или вядчина? 858

VI. По поводу замѣтки объ окончаніи ого въ склоненіи прилагательныхъ именъ 862

Указатели къ обѣимъ частямъ „Филологическихъ Разысканій“.

I. Предметный указатель къ „Спорнымъ Вопросамъ Русскаго Правописанія“ 865

II. Указатель личныхъ именъ къ обѣимъ частямъ „Филолог. Разысканій“. 870

III. Лексическій указатель къ I части 883

1. Русскія слова и имена 883

2. Иностранныя слова и имена 887

IV. Справочный филологическій указатель къ „Спорнымъ Вопросамъ Русскаго правописанія“ 888

V. Библіографич. указатель статей I части 935

Автографъ Я. К. Грота (о языкѣ) 941

Замѣченныя опечатки 943

XVII

Часть первая.
МАТЕРІАЛЫ ДЛЯ СЛОВАРЯ, ГРАММАТИКИ И ИСТОРІИ
РУССКАГО ЯЗЫКА.

1

НАРОДНЫЙ И ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫКЪ.
Толковый словарь живаго великорускаго языка В. И. Даля 1).
Четыре части въ большую четвертку; LIV и 2388 стр. (не считая прибавленій)
Москва. 1863—1866.
1869.
[1] Чтобы лучше выяснить идею и цѣль Словаря Даля, нужнымъ
считаю напередъ взглянуть на ходъ развитія русскаго письменнаго
и вообще образованнаго языка.
Русскій языкъ не избѣгъ судьбы большей части языковъ: въ раз-
личныхъ соприкосновеніяхъ съ другими націями народъ русскій,
особливо же грамотная часть его, заимствовалъ y нихъ множество
словъ, которыя болѣе или менѣе тѣсно и прочно сроднились съ его
языкомъ. Такія заимствованія происходятъ во всякое время, по мѣрѣ
потребности, вслѣдствіе усвоенія извнѣ новыхъ понятій и знакомства
съ новыми предметами; но бываютъ эпохи, когда заимствуются цѣлыя
сферы новыхъ идей, a оттого и цѣлые разряды словъ. Подобныхъ
эпохъ въ жизни русскаго народа было нѣсколько. Оставляю въ сто-
ронѣ заимствованія, сдѣланныя издревле, во время вѣкового сожи-
тельства или сосѣдства съ племенами германскими, чудскими и татар-
скими, которое влекло за собою обмѣнъ предметовъ вседневнаго быта и
ихъ названій: разумѣю [2] только такіе событія или перевороты, кото-
рые, пробуждая неизвѣстныя прежде духовныя потребности, заставляли
брать и готовыя слова для означенія соотвѣтственныхъ понятій. Глав-
ными событіями этого рода были для Россіи: введеніе христіанской
вѣры, учрежденіе школъ по польскому образцу, сперва въ Кіевѣ, a
потомъ въ Москвѣ, и наконецъ преобразованія Петра Великаго со
всѣми ихъ, еще и понынѣ продолжающимися, послѣдствіями. Есте-
1) На основаніи этого разбора покойному В. II. Далю присуждена Ломоносовская
премія въ 1870 году

2

ственно, что при заимствованіи извнѣ понятій, обычаевъ, обрядовъ,
изобрѣтеній и учрежденій, языку трудно поспѣвать за развитіемъ идей,
и онъ пользуется самымъ легкимъ способомъ обогащенія, т. е. беретъ
нужныя слова изъ другихъ языковъ. При этомъ, однакожъ, онъ слѣ-
дуетъ троякому пути: либо усвоиваетъ себѣ чужія слова безъ всякаго
измѣненія (кромѣ окончаній, по требованіямъ языка), напр. библія,
икона, генералъ, солдатъ, протестъ, прогрессъ; либо передѣлываетъ ихъ
по-своему, напр. церковь, налой, кадило, просвира, исполать, футляръ,
тарелка; либо наконецъ переводитъ слово и употребляетъ слово-
составленія по чужеязычному образцу, напр.: благословлять, провидѣніе,
побѣдоносный, землеописаніе, любомудріе, вліяніе, трогательный, послѣ-
довательность, цѣлесообразный.
Удобство подобныхъ заимствованій, особенно перваго изъ пока-
занныхъ трехъ способовъ, допускающаго введеніе любого иностран-
наго слова съ придачею ему только своенароднаго окончанія, во всѣ
времена легко порождало злоупотребленія, которыя въ свою очередь
нерѣдко вызывали противодѣйствіе. Полнѣйшую свободу въ этомъ
отношеніи позволялъ себѣ самъ Петръ Великій, безпрестанно употреб-
лявшій (иногда съ обозначеніемъ русскаго перевода) иностранныя
слова, какъ-то: баталія, викторія, фортеція, ассамблея, амбиція, импе-
ріумъ, и составлявшій въ томъ же родѣ собственныя имена: Петер-
бургъ, Кронштадтъ, Ораніенбаумъ, Катерингофъ. Такъ же точно обра-
щались ' съ языкомъ современные Петру писатели и переводчики. Во
время господства иноплеменниковъ, наставшаго послѣ смерти Петра,
дѣло не могло измѣниться къ лучшему. При Елизаветѣ же Петровнѣ
произошло [3] патріотическое движеніе, которое въ литературѣ отрази-
лось дѣятельностью Ломоносова. Главный протестъ противъ искаженія
языка заявилъ онъ въ своемъ знаменитомъ разсужденіи О пользѣ
книгъ церковныхъ, указывая на чтеніе ихъ, какъ на вѣрнѣйшее сред-
ство уберечься отъ излишняго пристрастія къ иноземнымъ языкамъ.
„Старательнымъ и осторожнымъ употребленіемъ сроднаго намъ ко-
реннаго Словенскаго языка съ Россійскимъ", говоритъ онъ, „отвра-
тятся дикія и странныя слова нелѣпости, входящія къ намъ изъ чу-
жихъ языковъ... Оныя неприличности нынѣ небреженіемъ чтенія книгъ
церковныхъ вкрадываются къ намъ нечувствительно, искажаютъ соб-
ственную красоту нашего языка, подвергаютъ его всегдашней пере-
мѣнѣ и къ упадку преклоняютъ. Сіе все показаннымъ способомъ пре-
сѣчется" *)... Но Ломоносовъ, очищая лексическій составъ письменнаго
языка, вмѣстѣ съ тѣмъ надолго утвердилъ введенную еще до него
духовными писателями совершенно несвойственную русской рѣчи ла-
тинскую конструкцію.
*) Соч. Ломоносова, изд. Смирд. Спб. 1847, т. I, стр. 533.

3

Послѣдователи Ломоносова, усвоивъ себѣ его уваженіе къ. церков-
но-славянскимъ книгамъ, но не обладая его сдержанностью въ обра-
щеніи съ языкомъ, обезобразили письменную рѣчь злоупотребленіемъ
славянизмовъ. Это вызвало другую крайность: тѣ, которыхъ не удо-
влетворялъ такой слогъ, обратились къ новѣйшимъ иностраннымъ
языкамъ и стали въ нихъ искать себѣ образцовъ, особенно во фран-
цузскомъ. Такъ въ 80-хъ годахъ прошлаго столѣтія, рядомъ съ язы-
комъ славяномановъ образовался, въ противоположность ему, „фран-
цузскій штиль", и явились двѣ враждебныя школы, которыя не могли
долго существовать одна возлѣ другой. Побѣдить должна была та изъ
нихъ, на сторонѣ которой окажется болѣе здраваго смысла, вкуса и
таланта. Эти преимущества соединилъ въ себѣ Карамзинъ: чуждаясь
крайностей того и другого направленія, но склоняясь ко второму, бо-
лѣе современному, онъ удержалъ изъ него все то, что [4] было согласно
съ духомъ родного слова, сталъ писать очищеннымъ разговорнымъ
языкомъ, усвоилъ себѣ естественный складъ рѣчи и вмѣстѣ то изя-
щество выраженія, которому научился y лучшихъ европейскихъ пи-
сателей.
Понятно, что приверженцы славянщины не хотѣли безъ отчаян-
ной борьбы. уступить непріятелю спорное поле, и вотъ изъ рядовъ ихъ
вышелъ рьяный борецъ за сохраненіе стараго слога. Шишковъ не
хотѣлъ видѣть, что Карамзинъ и лучшіе изъ его послѣдователей, не
изгоняя вполнѣ иностранныхъ словъ, вводя даже вновь такія, кото-
рыя казались имъ необходимыми, старались однакожъ избѣгать вар-
варизмовъ и по возможности замѣнять русскими тѣ иноязычныя сло-
ва, для которыхъ можно было на родномъ языкѣ удачно пріискать
соотвѣтствующія. Хотя въ сущности всѣ нововведенія карамзинской
школы были равно ненавистны Шишкову, но онъ напалъ на нее осо-
бенно съ той стороны, съ которой она казалась ему всего болѣе
уязвимою, именно со стороны заимствованій изъ другихъ новѣйшихъ
языковъ. Осмѣивая встрѣчавшіяся въ новомъ слогѣ французскія слова,
Шишковъ преслѣдовалъ и вообще всякіе неологизмы, напр. слова,
составленныя по образцу иностранныхъ (вліяніе, трогательный), a
также употребленіе прежнихъ словъ въ новомъ обширнѣйшемъ зна-
ченіи (развитіе, потребность, переворотъ) и вмѣсто того предлагалъ
древнія слова, непонятныя современному русскому человѣку и дикія
для его слуха, a по тому самому противныя даже ломоносовской тео-
ріи письменнаго языка, какъ напр. непщевать, гобзованіе, углѣбать,
приснотекущій, умодѣліе и т. п. Извѣстно, что нападенія Шишкова
на новый слогъ имѣли только отрицательное дѣйствіе: ни одно изъ
предложенныхъ имъ старинныхъ или имъ самимъ скованныхъ словъ
и реченій не было принято, никто не сталъ выражаться такъ, какъ
онъ совѣтовалъ; но его обвиненія заставили Карамзина и другихъ

4

тогдашнихъ писателей обращать болѣе вниманія на свой письменный
языкъ, быть осмотрительнѣе въ употребленіи иностранныхъ словъ и
оборотовъ. Мало того: Карамзинъ, трудясь надъ своей Исторіей, сталъ
[5] глубже всматриваться въ языкъ лѣтописей и изъ него почерпать
архаизмы, конечно не похожіе на тѣ, которые предлагалъ Шишковъ,
но болѣе сообразные съ духомъ современнаго языка.
Однимъ только источникомъ литературной рѣчи мало воспользо-
вался Карамзинъ — языкомъ народнымъ. Вслѣдствіе своего воспитанія
и подъ вліяніемъ господствовавшаго издавна взгляда онъ съ нѣкото-
рымъ пренебреженіемъ смотрѣлъ на эту область языка и считалъ
простонародныя слова низкими или, какъ до него говорили, подлыми.
Впрочемъ, сочиненія Карамзина большего частью относились къ такому
роду литературы, который легко можетъ или, по крайней мѣрѣ, по
тогдашнимъ понятіямъ могъ обходиться безъ помощи языка народнаго.
Притомъ онъ еще не имѣлъ въ рукахъ памятниковъ этого языка,
открытыхъ только въ позднѣйшее время. Однакожъ и этотъ элементъ
рѣчи никогда не былъ вполнѣ исключенъ изъ нашей письменности.
Еще въ древности нѣкоторые писатели, напр. Кириллъ Туровскій,
Даніилъ Заточникъ, брали оттуда краски для своихъ произведеній.
Послѣ Петра Великаго особенно Кантемиръ зналъ цѣну народной рѣчи
и умѣлъ ею пользоваться. Ломоносовъ, раздѣливъ слогъ на три раз-
ряда, установилъ, что низкій штиль употребляетъ только чисто-русскія
слова, какихъ нѣтъ въ церковныхъ книгахъ; по его теоріи такъ пи-
шутся: комедіи, эпиграммы, пѣсни; въ прозѣ—дружескія письма и
описанія обыкновенныхъ дѣлъ; „простонародныя слова", замѣчаетъ
онъ, „могутъ имѣть въ нихъ мѣсто по разсмотрѣнію" 1). Впрочемъ
Ломоносовъ допускаетъ „низкія слова" уже и въ среднемъ слогѣ.
Самъ же онъ изрѣдка позволяетъ себѣ даже и въ одѣ употреблять
простонародныя выраженія; такъ въ одѣ на взятіе Хотина послѣ
вопроса:
„Кто съ нимъ толь грозно зритъ на югъ,
Одѣянъ страшнымъ громомъ вкругъ?"
слѣдуетъ стихъ въ тонѣ народнаго языка:
„Никакъ смиритель странъ Казанскихъ!"2)
[6] Послѣ Ломоносова народный языкъ разрабатывали, по мысли его,
въ комедіи, сатирѣ, шуточной сказкѣ и баснѣ. Въ такихъ сочиненіяхъ
къ нему прибѣгали Сумароковъ, В. Майковъ, Богдановичъ, Фонвизинъ,
Аблесимовъ, Княжнинъ и др. Изъ лирическихъ поэтовъ Державинъ,
выросшій вблизи къ народу, сталъ вводить народный языкъ даже въ
*) Соч. Лом., т. I, стр. 531*
2) Тамъ же, стр. 38 (строфа 11).

5

такой родъ стихотворства, который до него считалъ „высокій слогъ"
своею необходимою принадлежностью; эта новость была въ связи съ
тѣмъ, что онъ внесъ въ оду элементъ сатиры и шутки. Позднѣе, еще
болѣе простора народному языку въ письменной рѣчи сталъ давать
Крыловъ. О его раннемъ знакомствѣ съ этой сферой языка разительно
свидѣтельствуетъ юношеское его произведеніе, недавно въ первый
разъ изданное нашимъ Отдѣленіемъ, — комическая опера Кофейница,
богатая выраженіями и поговорками, взятыми изъ народнаго быта 1).
Во всѣхъ дальнѣйшихъ трудахъ своихъ Крыловъ оставался вѣренъ
этому направленію, и потому неудивительно, что онъ, издавая жур-
налъ въ одно время съ Карамзинымъ, сдѣлался противникомъ его.
Замѣчательно, какъ оба эти писателя впали въ противорѣчіе съ са-
мими собою: Крыловъ, отличаясь безыскусственною простотою языка,
былъ усерднымъ защитникомъ ложно-классической французской драмы;
a Карамзинъ, считая простонародное низкимъ, былъ смолоду горячимъ
почитателемъ Шекспира и Лессинга. Но Крыловъ долго не могъ
попасть на вкусъ современниковъ, и, прежде нежели понялъ настоя-
щее свое призваніе, на многіе годы оставилъ литературу.
Между тѣмъ проза Карамзина стала для всѣхъ образцомъ пись-
меннаго языка. На ней построена была грамматика Греча, получив-
шая на цѣлыя десятилѣтія законодательную силу. Авторитетъ этой,
во многомъ произвольной и условной грамматики имѣлъ свою вредную
сторону, задержавъ развитіе-литературной рѣчи, скованной ея стѣс-
нительными правилами. Въ 1820-хъ и 30-хъ годахъ надъ нашимъ
языкомъ тяготѣло что-то похожее [7] на пуризмъ Французской академіи.
Свободное его творчество было подавлено. Немногіе только писатели
отваживались итти своимъ путемъ. Первое между ними мѣсто зани-
малъ возвратившійся на литературное поприще въ началѣ столѣтія
Крыловъ; но онъ писалъ только басни, a эта тѣсная область поэзіи
считалась состоящею на особыхъ правахъ. Одновременно въ другой
сферѣ умственной дѣятельности подготовлялось движеніе, которое не
могло остаться безъ вліянія на успѣхи народнаго языка въ художе-
ственной литературѣ. To, что во всѣхъ странахъ являлось предвѣсть-
емъ самостоятельнаго творчества, стало обнаруживаться и y насъ, —
уваженіе къ народности, вкусъ къ произведеніямъ народной словес-
ности, охота къ собиранію и записыванію ихъ. Въ 1804 г. изданы
были въ первый разъ „Древнія русскія стихотворенія"; Мерзляковъ, a
за нимъ Дельвигъ и Цыгановъ сочиняли пѣсни въ духѣ народныхъ;
Востоковъ переводилъ пѣсни Сербовъ и разбиралъ составъ русскаго
народнаго стиха; собранія пословицъ выходили уже давно; Снегиревъ
задумывалъ ученую разработку ихъ и пролагалъ путь Сахарову. 06-
*) См. т. VI Сборника Отдѣл. русск. языка и словесн.

6

щество любителей Россійской словесности, въ Москвѣ, собирало и
печатало областныя слова.
Возникавшая любовь къ народности, которая вызывала всѣ эти на-
чинанія и труды, не могла не отразиться и на изящной литературѣ.
Рядомъ съ Крыловымъ, и конечно не совсѣмъ независимо отъ его влія-
нія, пошелъ Грибоѣдовъ въ своей оригинальной комедіи. Въ то же
время Пушкинъ уже заявлялъ, что „разговорный языкъ простого
народа достоинъ глубочайшихъ изслѣдованій", и доказывалъ на дѣлѣ,
что самъ „прислушивался къ московскимъ просвирнямъ", которыя,
по его замѣчанію „говорятъ удивительно чистымъ я правильнымъ
языкомъ" 1). A вскорѣ и своенравный Гоголь сталъ писать прозою,
хотя и небрежной, но замѣчательно оригинальной и рѣзко запечат-
лѣнной особенностями рѣчи народной.
[8] Около того же времени услышали въ первый разъ имя еще до-
вольно молодого человѣка, избравшаго область литературы, которая
до тѣхъ поръ не имѣла y насъ особаго представителя,—разсказы изъ
быта народнаго и солдатскаго. Это былъ тотъ самый писатель, кото-
рый нынѣ трудомъ совершенно другого рода подаетъ намъ поводъ
говорить о судьбахъ русскаго языка. Стараясь быть вѣрнымъ пересказ-
чикомъ народныхъ вымысловъ, онъ въ то же время хотѣлъ доказать,
что вся пишущая братья выражается совсѣмъ не по-русски, что на-
добно перестроить весь литературный языкъ по образцу народнаго.
Въ оцѣнкѣ послѣдняго никто еще не шедъ такъ далеко. И прежде
были конечно писатели, считавшіе полезнымъ и нужнымъ знакомство
съ народнымъ языкомъ для извѣстныхъ литературныхъ цѣлей: Даль
первый сталъ утверждать. что безъ народнаго языка нельзя ступить
ни одного правильнаго шагу въ авторскомъ дѣлѣ. Естественно, что
онъ, отстаивая эту идею/ не избѣгъ нѣкоторыхъ крайностей. Какъ
нѣкогда Шишковъ провозглашалъ церковно-славянское нарѣчіе исклю-
чительнымъ источникомъ обогащенія русскаго языка, такъ въ 1830-хъ
и 40-хъ годахъ Даль выставлялъ такимъ единственнымъ источникомъ
языкъ народный. „Если", говорилъ онъ, „въ книгахъ и высшемъ об-
ществѣ не найдемъ чего ищемъ, то остается одна только кладь или
кладъ — родникъ или рудникъ — но онъ за то неисчерпаемъ. Это жи-
вой языкъ русскій, какъ онъ живетъ понынѣ въ народѣ. Источникъ
одинъ — языкъ простонародный, a важныя вспомогательныя средства:
старинныя рукописи и всѣ живыя и мертвыя славянскія нарѣчія" 2).
Подобно Шишкову, Даль составлялъ новыя слова, предлагая ихъ для
замѣны или дополненія прежнихъ, и въ этомъ не всегда былъ счаст-
3) Соч. Пушкина, томъ V, Спб. 1855 г., стр. 43.
2) „Полтора слова о нынѣшнемъ русскомъ языкѣ" въ Москвит. 1842, ч. I, стр.

7

ливѣе Шишкова. Ho, показавъ точку сближенія между обоими писа-
телями, спѣшу однакожъ оговориться > путь, избранный Далемъ, былъ
прямѣе и безукоризненнѣе: Даль не велъ пристрастной полемики, не
ставилъ того или другого писателя цѣлью [9] своихъ нападеній, никого
не винилъ въ безвѣріи и недостаткѣ патріотизма за употребленіе ино-
странныхъ словъ и наконецъ старался доказать свою теорію болѣе
дѣломъ, нежели разсужденіями: онъ писалъ народнымъ языкомъ по-
вѣсти и разсказы, заимствованные y народа. Эти произведенія, по
собственному его свидѣтельству, составляли для него не цѣль, a сред-
ство. „Не сказки по себѣ", говоритъ онъ, „были ему важны, a рус-
ское слово, которое y .насъ въ- такомъ загонѣ, что ему нельзя было
показаться въ люди безъ особаго предлога и повода—и сказка послу-
жила предлогомъ. Писатель задалъ себѣ задачу познакомить земля-
ковъ своихъ сколько нибудь съ народнымъ языкомъ и говоромъ, ко-
торому открывался такой вольный разгулъ и широкій просторъ въ
народной -сказкѣ" *). Предупреждая мысль, будто онъ ставитъ свои
сказки въ примѣръ слога и языка, нашъ авторъ далѣе прибавляетъ:
„онъ (сказочникъ) хотѣлъ только на первый случай показать неболь-
шой образчикъ — и право не съ хазоваго конца 2) — образчикъ запа-
совъ, о которыхъ мы мало или вовсе не заботились, между тѣмъ какъ,
рано или поздно, безъ нихъ не обойтись".
Такимъ образомъ мы видимъ, что словарь Даля тѣсно примыкаетъ
къ прочимъ трудамъ его и есть плодъ той же идеи, изъ которо# про-
истекло все его авторство; на прежнія произведенія его должно смот-
рѣть только какъ на приготовительныя работы къ дѣлу, которымъ
онъ завершилъ свою дѣятельность на пользу языка. Если мы вспом-
нимъ, что Даль началъ свои наблюденія надъ нимъ еще до 1820 г.,
когда ему было не болѣе 18-ти лѣтъ отъ роду, то нельзя будетъ не
подивиться, какъ счастливая мысль отмѣчать простонародныя выраже-
нія могла зародиться въ головѣ столь молодого человѣка въ такое
время, когда y насъ, вообще говоря, еще мало обращали вниманія на
народную словесность. [10] Желая дать возможность полнѣе и вѣрнѣе
судить о разсматриваемомъ трудѣ, предложу нѣсколько собранныхъ
мною и до сихъ поръ нигдѣ не напечатанныхъ біографическихъ извѣ-
стій объ авторѣ. Это кажется мнѣ тѣмъ болѣе ,умѣстнымъ, что рѣчь
идетъ не о начинающемъ литераторѣ, a о писателѣ, давно пользую-
щемся y насъ почетною извѣстностью.
Вл. Ив. Даль родился 10-го ноября 1801 года въ Лугани (Екате-
1) Тамъ же, стр. 549 и 550.
2) Въ Словарѣ Даля принято для этого понятія и слово казовый. Непонятно,
зачѣмъ тутъ допускать татарское происхожденіе отъ слова хазъ, когда этимологія
отъ глагола казать такъ естественна. Замѣтимъ, что на нѣмецкомъ языкѣ есть со-
вершенно такъ же образованное названіе того же предмета — Schau-Ende.

8

риносл. губ.), гдѣ отецъ его, родомъ датчанинъ, занималъ мѣсто врача
по горному вѣдомству. Этотъ ученый иностранецъ, принявъ въ 1797 г.
русское подданство, горячо полюбилъ новое свое отечество, изучилъ
русскій языкъ какъ родной и воспитывалъ дѣтей своихъ въ патріоти-
ческомъ духѣ, при всякомъ случаѣ напоминая имъ, что они Русскіе:
въ 12-мъ году онъ жалѣлъ, что они еще слишкомъ молоды и негод-
ны для службы. Самъ онъ въ молодости кончилъ курсъ въ герман-
скомъ университетѣ по двумъ или тремъ факультетамъ и зналъ
нѣсколько языковъ; онъ былъ вызванъ въ Россію въ кондѣ царство-
ванія Екатерины II на службу при Публичной библіотекѣ. Замѣтивъ
въ Петербургѣ, что y насъ слишкомъ мало врачей, онъ отправился
опять за-границу, изучилъ медицинскія науки и, воротясь въ Россію,
женился на дочери г-жи Фрейтахъ, которая переводила на русскій
языкъ Гинтера и Ифланда 1). Въ качествѣ врача онъ сперва состоялъ
при войскѣ, расположенномъ въ Гатчинѣ, потомъ перешелъ въ Петро-
заводскъ, a оттуда въ названный уже городъ, по имени * котораго,
какъ своей родины, Владиміръ Ивановичъ принялъ впослѣдствіи столь
памятный псевдонимъ Казака Луганскаго. Изъ Лугани отецъ его былъ
переведенъ главнымъ докторомъ и инспекторомъ Черноморскаго фло-
та въ Николаевъ. Отсюда, въ 1814 г., отправилъ онъ двухъ сыновей
своихъ въ Морской корпусъ. Пробывъ тамъ пять лѣтъ, Вл. Ив. поѣхалъ
мичманомъ обратно въ Николаевъ. Къ морской службѣ онъ не чув-
ствовалъ никакого призванія, тѣмъ болѣе, что не переносилъ качки
въ морѣ;но получивъ воспитаніе [11] на казенный счетъ, онъ долженъ
былъ поневолѣ оставаться морякомъ: попытки его перейти въ инже-
неры, въ артиллерію или хоть въ армію были безуспѣшны. По кон-
чинѣ отца, переведенный въ Кронштадтъ (1823), онъ въ отчаяніи не
зналъ, что дѣлать. Между тѣмъ мать его съ младшимъ сыномъ уѣ-
хала въ Дерптъ для воспитанія его и, по ея вызову, Владиміръ Ива-
новичъ, выйдя въ отставку, отправился туда же. Тамъ онъ снова при-
нялся за ученіе и въ 1825 г. поступилъ въ казеннокоштные студен-
ты по медицинскому факультету. Но прежде нежели онъ успѣлъ кон-
чить курсъ, вспыхнула война 1829 г., и всѣхъ студентовъ, годныхъ
къ военной службѣ, велѣно было выслать въ армію. Даль попалъ въ
число троихъ, которымъ позволили тутъ же держать экзаменъ на
доктора. До 1832 г. онъ находился въ Турціи и Польшѣ и много
занимался операціями; потомъ поѣхалъ въ отпускъ въ Петербургъ и
здѣсь былъ назначенъ ординаторомъ военнаго госпиталя. Вступленіе
его на литературное поприще въ 1833 г. съ книжкою сказокъ озна-
меновалось прискорбнымъ обстоятельствомъ, которое однакожъ много
способствовало къ быстрому распространенію извѣстности новаго ав-
J) См. Смирдинскую Роспись, №№ 7207 и 7268.

9

тора. За одно превратно растолкованное мѣсто этой книги онъ под-
вергся аресту, и хотя. вскорѣ былъ вполнѣ оправданъ, но долго не
могъ являться въ литературѣ подъ своимъ именемъ. Черезъ нѣсколь-
ко времени Bac. Ал. Перовскій пригласилъ его въ Оренбургъ чинов-
никомъ для особыхъ порученій; въ 1841 г., отходивъ хивинскій по-
ходъ, Даль переѣхалъ въ Петербургъ на службу по министерству удѣ-
ловъ, a потомъ и внутреннихъ дѣлъ. Послѣднія десять лѣтъ своего
служебнаго поприща, съ 1849 г., онъ провелъ въ Нижнемъ управляю-
щимъ удѣльной конторы. Въ 1859, вышедъ въ отставку и поселив-
шись въ Москвѣ,. онъ рѣшился посвятить все свое время составленію
и изданію давно-подготовляемаго имъ словаря. Во всю свою жизнь
Даль не пропускалъ случаевъ поѣздить по Россіи и знакомиться съ
бытомъ народа: смѣсь французскаго съ нижегородскимъ была ему
ненавистна почти съ самаго дѣтства. Обстоятельства особенно благо-
пріятствовали удовлетворенію его любознательности: [12] служа во флотѣ,
a потомъ завѣдывая больницей, онъ имѣлъ возможность обращаться
съ людьми изъ самыхъ разнообразныхъ мѣстностей Россіи и распра-
шивать ихъ объ особенностяхъ языка въ каждой. Этимъ способомъ
онъ могъ значительно дополнить и расширить свѣдѣнія, добытыя имъ
пребываніемъ въ разныхъ краяхъ отечества. Разнородность службы,
которую онъ проходилъ, a сверхъ того любимыя занятія по есте-
ственнымъ наукамъ и нѣкоторымъ ремесламъ позволили ему охватить
обширный и многообразный кругъ человѣческихъ знаній и нагляднаго
знакомства съ бытомъ разныхъ состояній и сословій.
Въ 1819 г., проѣзжая по Новгородской губ. на пути въ Николаевъ,
Далъ услышалъ въ первый разъ слово замолаживаетъ (говорится о
небѣ, въ смыслѣ заволакиваетЪ) по сравненію съ начинающимъ бро-
дить тѣстомъ). Записавъ это слово, онъ положилъ чуть-ли не первый
камень будущаго словеснаго зданія, и уже не пропускалъ дня, чтобы
не вносить въ свои замѣтки новаго слова, оборота, поговорки. Ко вре-
мени турецкой кампаніи 1829 г. эти матеріалы достигли уже обшир-
ныхъ размѣровъ; находясь при арміи полковымъ врачемъ, Даль въ
ожиданіи обильной жатвы для своихъ записокъ, взялъ всѣ прежнія
тетради ихъ съ собою; вдругъ, навьюченный ими верблюдъ, перехода
за два до Адріанополя, пропадаетъ. Что долженъ былъ чувствовать
страстный* собиратель, внезапно лишившійся плодовъ десятилѣтняго
труда? Къ счастію, казаки гдѣ-то перехватили верблюда и черезъ
недѣлю привели его въ Адріанополь Драгоцѣнныя замѣтки были
спасены и продолжали нарастать еще цѣлыхъ 30 лѣтъ. „Жадно хва-
тая на лету родныя речи 2), слова и обороты, когда они срывались
*) Толковый Словарь т. I, „Напутное слово", стр, ш.
2) Предупреждаю разъ навсегда, что во всѣхъ выпискахъ изъ напечатанныхъ при
Словарѣ статей сохраняю правописаніе автора.

10

съ языка въ простой бесѣдѣ, гдѣ никто не чаялъ соглядатая или ла-
зутчика, этотъ записывалъ ихъ... Сколько разъ случалось ему, среди
жаркой бесѣды, выхвативъ записную книжку, записать въ ней обо-
ротъ речи или слово, которое y кого-нибудь сорвалось [13] съ языка,—
a его никто и не слышалъ! Всѣ спрашивали, никто не могъ припо-
мнить чѣмъ-либо замѣчательное слово—a слова этого не было ни въ
одномъ словарѣ, и оно было чисто руское"Вотъ какъ самъ соста-
витель Толковаго Словаря описываетъ намъ часть процесса своихъ при-
готовительныхъ работъ. Тутъ же онъ отдаетъ отчетъ въ главной
мысли, руководившей имъ съ тѣхъ поръ какъ онъ себя помнитъ:
„его тревожила и смущала несообразность писменаго языка нашего
съ устною речью простаго рускаго человѣка, не сбитаго съ толку
грамотѣйствомъ, a слѣдовательно и съ самимъ духомъ рускаго слова.
Не разсудокъ, a какое то темное чувство строптиво упиралось, отка-
зываясь признать этотъ нестройный лепетъ, съ отголоскомъ чужбины,
за рускую речь. Для меня сдѣлалось задачей выводить на справку и
повѣрку: какъ говоритъ книжникъ, и какъ выскажетъ въ бесѣдѣ ту
же, доступную ему мысль человѣкъ умный, но простой, неученый,—
и нечего и говорить о томъ, что перевѣсъ, по всѣмъ прилагаемымъ
къ сему дѣлу мѣриламъ, всегда оставался на сторонѣ послѣдняго. Не
будучи всилахъ уклониться ни на волосъ отъ духа языка, онъ поне-
волѣ выражается ясно, прямо, коротко и изящно" 2).
Въ этихъ словахъ лежитъ ключъ ко всей литературной дѣятель-
ности Даля. Чѣмъ болѣе онъ подмѣчалъ и записывалъ, тѣмъ болѣе
крѣпло его убѣжденіе въ негодности нашей письменной рѣчи. Ста-
раясь, въ своихъ расказахъ, употреблять языкъ близкій къ народному,
иногда нанизывая въ нихъ цѣлыми страницами пословицы и пого-
ворки, онъ сверхъ того, по временамъ, излагалъ теоретически свои
взгляды на русскую народную литературу и языкъ. Любопытно, что
первая его статья по этому предмету написана по-нѣмецки и напеча-
тана въ Dorpater Jahrbücher 1835 г. 1). Давъ ей заглавіе „Über
die Schriftstellerei des russischen Volks" (объ авторствѣ русскаго на-
рода), онъ начинаетъ осужденіемъ подражательной нашей литературы,
возстаетъ [14] противъ искаженія языка на чужеземный ладъ и, переходя
къ народной литературѣ, останавливается особенно на содержаніи
нѣкоторыхъ лубочныхъ картинъ. Позднѣе онъ помѣстилъ въ Москви-
тянинѣ 1842 (ч. I, № 2 и ч. V, № 9): „Полтора слова о нынѣшнемъ
русскомъ языкѣ" и „Недовѣсокъ къ статьѣ: Полтора слова". Далѣе,
въ началѣ разсматриваемаго словаря мы находимъ еще три статьи
Даля по тѣмъ же вопросамъ: 1) О наречіяхъ рускаго языка, написан-
а) Словарь, ч. I, стр. ш.
2) Тамъ же.

11

ную въ 1852 году по поводу изданія академическаго областного сло-
варя; 2) О рускомъ словарѣ, читанную 1860 г. въ Обществѣ любите-
лей Россійской словесности, и 3) Напутное слово, читанное тамъ же
въ 1862 г. и составляющее собственно предисловіе къ Толковому Сло-
варю. Наконецъ нѣсколько замѣтокъ подобнаго содержанія помѣщено
Далемъ въ газетѣ Погодина Русскій (1868 г., 25 и 31).
Въ этихъ разновременныхъ статьяхъ вполнѣ высказались понятія
автора о языкѣ, и потому онѣ очень важны для сужденія о словар-
номъ трудѣ его. Всѣ онѣ развиваютъ извѣстное уже намъ убѣжденіе
Даля, что нашъ литературный языкъ, ко вреду своему, слишкомъ
удалился отъ народнаго и, принявъ чуждый ему складъ вслѣдствіе
множества заимствованій, совершенно утратилъ первоначальный ха-
рактеръ силы, выразительности и сжатости. Впрочемъ Даль допускаетъ
исключеніе въ пользу нѣкоторыхъ писателей: уже и въ первой статьѣ
своей онъ указываетъ на Крылова и Грибоѣдова; въ Напутномъ же
словѣ говоритъ: „Взгляните на Державина, на Карамзина, Крылова,
на Жуковскаго, Пушкина и на нѣкоторыхъ извѣстныхъ даровитыхъ
писателей; не ясно ли, что они избѣгали чужеречій, что старались,
каждый по своему, писать чистымъ русскимъ языкомъ" *)? Что касается
[15] до языка, которымъ самъ онъ писалъ, то Даль не только не выдаетъ
его за образецъ, но сознаетъ и ошибки, въ которыя онъ впадалъ: онъ
въ позднѣйшее время убѣдился, что для народности въ литературѣ
недостаточно одного подбора словъ и выраженій изъ языка простона-
родья. При всемъ томъ, исходная точка Даля въ воззрѣніи на нашъ
литературный языкъ осталась прежняя. Онъ до конца находилъ, „что
живой народный языкъ, сберегшій въ жизненной свѣжести духъ, ко-
торый придаетъ языку стойкость, силу, ясность, цѣлость и красоту,
долженъ послужить источникомъ и сокровищницей для развитія обра-
зованной, разумной русской речи взамѣнъ нынѣшняго языка нашего,
каженика" 2).
Въ чемъ же, по мнѣнію Даля, заключается несостоятельность ны-
нѣшняго нашего письменнаго языка? Изъ приводимыхъ имъ примѣ-
ровъ видно,что онъ сюда относитъ: 1) ошибочное употребленіе одного
слова вмѣсто другого по незнанію настоящаго значенія ихъ (обознаться
вм. опознаться, обыденный вм. обиходный 3); 2) употребленіе словъ и
х) Словарь, ч. I, стр. і. Въ другомъ мѣстѣ Даль не вполнѣ освобождаетъ и Пуш-
кина отъ повальнаго упрека, утверждая, что „нѣтъ писателя, который бы не грѣ-
шилъ — и много, тяжко — противъ роднаго языка. Самъ Пушкинъ", прибавляетъ онъ,
„говоритъ въ прозѣ иногда такъ: обѣ онѣ должны были выдти въ садъ, черезъ зад-
нее крыльцо, за садомъ найдти готовыя сани, садиться въ нихъ и ѣхать—онъ
помнилъ разстояніе, существующее между нимъ и бѣдной крестьянкой, и проч.
„Все это", находитъ Даль, „не по-русски". (Москвит. 1842, ч. I, № 2, стр. 545 и 546).
2) Словарь, ч. I, стр. II.
3) Обознаться значитъ ошибиться;а опознаться — оріентироваться;
обыденной какъ ясно показываетъ его происхожденіе, можетъ значить только одно-

12

реченій растянутыхъ, описательныхъ, составленныхъ по иностранному,
вм; болѣе краткихъ ж мѣткихъ, имѣющихся въ народномъ языкѣ
(путеводитель въ пустынѣ вм. степной вожакъ, собственный вм. свой,
могущество вм. мочъ, могута; усовершенствованіе, семейственный вм.
усовершеніе, семейный и проч.), и 3) заимствованіе множества чуже-
язычныхъ словъ съ передѣланными только на русскій ладъ оконча-
ніями, употребленіе цѣлыхъ нерусскихъ оборотовъ, сочетаніе словъ и
построеніе рѣчи по нерусскимъ формамъ мышленія. Слѣдующій при-
мѣръ можетъ дать болѣе ясное понятіе о томъ, чего желалъ Даль.
Когда Жуковскій, въ свитѣ великаго князя Александра Николаевича,
въ 1837 г. проѣзжаль черезъ Уральскъ, то [16] Даль, въ то время тамъ
находившійся, завелъ съ нашимъ знаменитымъ поэтомъ разговоръ о
любимой своей темѣ и между прочимъ представилъ ему такой образ-
чикъ двоякаго способа выраженія: 1) на общепринятомъ языкѣ:
„Казакъ осѣдлалъ лошадь какъ можно поспѣшнѣе, взялъ товарища
своего, y котораго не было верховой лошади, къ себѣ на крупъ и
слѣдовалъ за непріятелемъ, имѣя его всегда въ виду, чтобы при бла-
гопріятныхъ обстоятельствахъ на него напасть", и 2) на языкѣ на«
родномъ: „Казакъ сѣдлалъ уторопь, посадилъ безконнаго товарища
на забедры и слѣдилъ непріятеля въ назерку, чтобы при спопутности
на него ударить" х). Жуковскій, мало сочувствуя послѣднему способу
выраженія, замѣтилъ, что такъ можно говорить только съ казаками
и притомъ о близкихъ имъ предметахъ.
Нельзя отрицать справедливости той мысли, что языкъ народный
во многихъ случаяхъ выражается своеобразнѣе и удачнѣе литератур-
наго; но, замѣтивъ это, Даль упустилъ изъ виду, что несходство между
тѣмъ и другимъ есть явленіе общее всѣмъ языкамъ, a не исключи-
тельная принадлежность русскаго. Вездѣ языкъ, по мѣрѣ своего раз-
витія въ образованной рѣчи, болѣе и болѣе даетъ перевѣсъ отвлечен-
ному мышленію надъ наглядной изобразительностью 2); вездѣ общіе
всему человѣчеству логическіе законы въ большей или меньшей сте-
пени вытѣсняютъ изъ письменнаго языка непосредственную своеобраз-
ность народныхъ представленій, выражающуюся въ идіотизмахъ, и
потому-то вездѣ литературная рѣчь мало-по-малу усвоиваетъ себѣ мно-
жество синтактическихъ оборотовъ, общепринятыхъ въ образованнѣй-
дневный (обыденка = эфемера). Прибавлю отъ себя, что такимъ же образомъ въ
нашу новѣйшую литературу вкралось неправильное пониманіе слова витать, кото-
рому обыкновенно придаютъ смыслъ какого-то движенія въ вышинѣ (носиться, planer),
тогда какъ оно просто значитъ жить, пребывать: ср. лат. vita и предложн. гла-
голъ об(в)итать.
3) Москвит. 1842, № 2, „Полтора слова" и проч., стр. 552, 653.
2) Историчь. грамматика Буслаева, М. 1863, ч. II, стр, 21 и 77.

13

шихъ языкахъ1). Этотъ какъ бы космополитическій языкъ похожъ, по
[17] остроумному сравненію одного писателя, на бумажныя деньги, по-
всюду легко замѣняющія золотую и серебряную монету. Такое явле-
ніе въ языкахъ есть необходимое слѣдствіе постояннаго обмѣна идей,
происходящаго путемъ литературы, и слишкомъ жалѣть объ этомъ
результатѣ нельзя безъ умаленія цѣны самаго факта, изъ котор&го
онъ проистекаетъ.
Но свобода заимствованій должна имѣть свои разумные предѣлы,
особенно должна она ограничиваться уваженіемъ къ духу родного языка.
Даль не безъ основанія упрекаетъ нашу книжную рѣчь въ злоупотреб-
леніи этою свободой. Въ послѣднія десятилѣтія, начиная съ 40-хъ го-
довъ, — по мѣрѣ того, какъ русское общество научалось придавать
вещамъ болѣе цѣны, чѣмъ именамъ, —y насъ стали слишкомъ прене-
брегать чистотою языка и слишкомъ мало стѣсняться въ употребленіи
иностранныхъ словъ и оборотовъ. Такимъ образомъ въ печати появи-
лось множество выраженій, искусственно привитыхъ къ русскому языку,
напр. разсчитывать на кого или на что, дѣлать кого несчастнымъ,
имѣть жестокость, предшествовать кому, предпослать что чему, пройти
молчаніемъ, раздѣлять чьи-либо мысли или чувства, прежде нежели ска-
зать, слишкомъ уменъ чтобы не понять, имѣть что возразить, имѣть
что-нибудь противъ 2). Въ разговорѣ и на письмѣ сдѣлались ходячими
слова: фактъ, результатъ, интересный, серьезный, компетентный, лояльный,
солидный, солидарный; не избѣгли мы даже шансовъ, не говоря уже о цѣ-
ломъ легіонѣ глаголовъ подобныхъ слѣдующимъ: импонировать, импро-
визировать, изолировать, игнорировать, бравировать, [18] формулировать,
вотировать, конкурировать, резюмировать, третировать. Послѣдній раз-
ряд$ словъ особенно неудаченъ, такъ какъ тутъ мы видимъ иногда
двойное искаженіе: французское слово видоизмѣнено сперва нѣмецкою
формою его окончанія (iren). Чтобы уменьшить безобразіе, нѣкоторые
стали отбрасывать слогъ ир и говорить напр. формуловать, цитовать,
*) Замѣчательно умно и вѣрно сказалъ князь Вяземскій еще въ 1825 году: „Но-
вые набѣги въ области мысли требуютъ часто и новаго порядка. Отъ нихъ книжный
синтаксисъ, условная логика частнаго языка могутъ пострадать, но есть синтаксисъ,
есть логика общаго ума, которые, не во гнѣвъ ученымъ будь сказано, также суще-
ствуютъ". (Полное собр. соч. кн. Вяземскаго, т. I, стр. 197).
2) Въ ближайшее къ намъ время къ этимъ оборотамъ присоединилось еще много
другихъ, напр. считаться съ чѣмъ (tenir compte de quelque chose), человѣкъ такого
закала (un homme de cette trempe), разъ онъ взялся—непремѣнно сдѣлаетъ (une
fois qu'il s'en est chargé...) и проч., или слова: вліять, вліятельный, немыслимый
(undenkbar). Прежде слово вліять имѣло только собственное значеніе, напр. y M. H.
Муравьева: „Многія дамы, украшенія пола своего, вліяли природныя и неподражае-
мыя пріятности ихъ разума въ сочиненія, повидимому легкія и нетщательныя". —
Французское слово sale въ переносномъ смыслѣ стали переводить сальный, изъ кото-
раго въ томъ же значеніи образовалось существительное сальность (!).

14

по образцу болѣе старыхъ глаголовъ: атаковать, арестовать, командо-
вать, пробовать. Къ сожалѣнію, это лишь въ рѣдкихъ случаяхъ воз-
можно, да и отъ такой передѣлки мало прибыли, когда слово все-
таки остается иностраннымъ.
Замѣтимъ однакожъ, что одновременно съ вторженіемъ иностран-
ныхъ словъ и оборотовъ, русскій литературный языкъ не переставалъ
развиваться и изъ собственныхъ своихъ источниковъ, чего Даль вовсе
не принялъ въ соображеніе, хотя однажды и вырвалось y него замѣ-
чанье: „Сколько введено русскихъ словъ на нашей памяти, начиная
съ Карамзина!" *). Чтобы убѣдиться въ этомъ, стоитъ сравнить любую
нынѣшнюю книгу или газету съ тѣмъ, что писалось лѣтъ 30 — 40
тому назадъ, даже и лучшими изъ тогдашнихъ литераторовъ: въ каж-
домъ современномъ намъ сочиненіи найдется множество русскихъ словъ
и оборотовъ, которыхъ не знали ни Карамзинъ, ни слѣдовавшіе за
нимъ писатели. Все это пріобрѣтенія, усвоенныя языку путемъ, по
большей части правильнымъ и законнымъ. Изъ какихъ же источни-
ковъ, сверхъ иностранныхъ языковъ, наша письменная рѣчь обога-
щается? Частью изъ старинныхъ памятниковъ, по примѣру пользую-
щихся ими хорошихъ писателей (такъ еще Карамзинъ возстановилъ
слово сторонникъ нынѣ часто употребляемое; такъ же введены не-
давно: рознь въ смыслѣ несогласія, строй, людъ и т. п.), частью изъ
самого живого языка, пользуясь существующими уже словами или
корнями для новыхъ словообразованій и сочетаній; такъ возникли
слова: научный, проявленіе, дѣятель, даровитый, отчетливый, настроеніе,
творчество, сопоставленіе, сдержанность, [19] голосованіе, плоскогорье и
проч. Нѣкоторыя старыя слова стали употребляться въ новомъ значеніи,
напр. разборъ вм. рецензія, сложиться вм. устроиться (напр. объ
обстоятельствахъ), печать вм. пресса, пробѣлъ, насущный (въ перенос-
номъ смыслѣ). Изъ прежнихъ словъ иныя вовсе оставлены, напр.
свѣдать (которое любилъ Карамзинъ), содѣлывать, прилежность, сора-
дованіе, примѣчанія достойный въ разсужденіи чего; другія урѣзаны,
напр. вмѣсто надобно, . чувствованіе стали не только говорить, но и
писать надо, чувство. Даль не одобряетъ появившихся въ 40-хъ го-
дахъ словъ: возникновеніе, исчезновеніе и т. п. Они однакожъ ничѣмъ
не хуже болѣе старыхъ образцовъ своихъ: отдохновеніе, прикосновеніе,
дуновеніе и пр.; они вызваны потребностью въ логическомъ отвлеченіи
и могутъ быть терпимы, если только образованы правильно, a не такъ,
какъ напр. слово упоминовеніе, не оправдываемое законами этимологіи 2).
Еще безобразнѣе и неправильнѣе не старое слово вдохновлять 3). Но
*) Москвит. 1842, № 9, „Недовѣсокъ" и пр., стр. 91.
2) Отъ упомянуть существительное было бы упомяновеніе; отъ упоминать —
упоминаніе.
я) Отъ гл. вдохнуть произошло причастіе вдохновенный (какъ отъ обыкнуть—
обыкновенный), a отъ причастія, уже совершенно наперекоръ грамматикѣ и логикѣ,

15

за исключеніемъ немногихъ случаевъ этого рода, современный лите-
ратурный языкъ вообще стремится къ упрощенію, къ большему и боль-
шему сближенію съ языкомъ разговорнымъ, отбрасывая постепенно слова
тяжелыя, напыщенныя, слишкомъ искусственныя въ ихъ образованіи,
каковы напр. отживающія свой вѣкъ слова: преуспѣяніе, споспѣшество-
вать, преткновеніе и имъ подобныя. Нельзя даже сказать, чтобы ли-
тературный языкъ и до сихъ поръ вовсе не заимствовался изъ народ-
наго, откуда, напр., введены слова починъ (или зачинъ), бытъ, суть
(сущность), проходимецъ и др. Нѣкоторые изъ лучшихъ нашихъ писа-
телей уже показали опыты глубокаго знанія народнаго языка, которое,
отражаясь въ ихъ сочиненіяхъ, не остается безъ дѣйствія на всю
литературу. Не упоминая о [20] живыхъ, укажу только на покойнаго
О. Т. Аксакова: его проза—образецъ чисто-русскаго языка, богатаго
народными, кстати употребленными идіотизмами.
Итакъ положеніе нашего литературнаго языка повидимому далеко
не такъ отчаянно, какъ оно кажется Далю. . Въ подтвержденіе того
можетъ служить и собственная его проза: въ ней можно бы ожидать
усильнаго приближенія къ тому идеалу слога, который авторъ себѣ
составилъ; но на самомъ дѣлѣ она не многимъ отличается отъ того,
ÏTO вообще пишется y насъ людьми, несовсѣмъ равнодушными къ
чистотѣ языка. Правда, y него попадаются слова и реченія, кото-
рыхъ мы не встрѣтимъ y другихъ писателей; но это однѣ частности,
мало замѣтныя въ цѣломъ, представляющемъ общій характеръ совре-
менной намъ письменной рѣчи. Нѣтъ сомнѣнія, что она можетъ по-
черпнуть еще много живыхъ силъ изъ языка народнаго; тѣмъ не
менѣе однакожъ требованія и ожиданія Даля въ этомъ отношеніи
преувеличены. Это становится яснымъ изъ слѣдующихъ словъ его:
„Народныя слова .прямо могутъ переноситься въ письменный языкъ,
никогда не оскорбляя его грубого противу самого себя ошибкою, a
напротивъ всегда направляя его въ природную свою колею, изъ кото-
рой онъ y насъ соскочилъ" (не вѣрнѣе ли было бы: выскочилъ?) „какъ
паровозъ съ рельсовъ: онѣ оскорбятъ развѣ только изрусѣвшее ухо
чопорнаго слушателя" х). Здѣсь авторъ упускаетъ изъ виду, что y
каждой сферы языка есть свой характеръ, свой тонъ, который под-
держивается не только цѣлымъ составомъ рѣчи, оборотами, но и
отдѣльными словами. Поэтому переносить слова изъ одной сферы въ
другую не всегда удобно: слово должно быть всегда сообразно съ на-
строеніемъ духа и ума говорящаго, съ тѣмъ оттѣнкомъ, какой онъ
хочетъ придать выражаемому понятію. Вотъ почему нѣкоторыя всѣмъ
образовано вдохновить, вдохновлять, какъ будто это то же, что благословить —
благословенный! Несмотря на то, и тѣ двѣ формы благополучно принялись.
*) Словарь, ч. I, стр. xvi.

16

извѣстныя и даже общеупотребительныя слова народнаго языка не
всегда пригодны въ рѣчи образованнаго класса. Такъ глагола плясать
мы не можемъ во [21] всѣхъ случаяхъ употреблять в мѣсто иноязычнаго
синонима его танцовать, и если бъ обычная фраза: „дама, съ кото-
рою я танцовалъ", приняла въ разговорѣ форму: „женщина, съ которой
я плясалъ", то едва ли кто изъ слушателей могъ бы удержаться отъ
невольной улыбки. Другой примѣръ: многіе еще помнятъ, какъ при
началѣ построенія московской желѣзной дороги, народъ прозвалъ ее
чугункою и какъ это слово всѣмъ показалось удачнымъ. Почему же
оно, несмотря на то, не вошло въ общее употребленіе? потому что
съ нимъ, для образованнаго человѣка, связывается понятіе чего-то
наивнаго, несовмѣстнаго съ общимъ характеромъ его рѣчи. Всего
поразительнѣе въ этомъ отношеніи прекрасное слово спасибо, кото-
раго, къ сожалѣнію, мы удостоиваемъ только простолюдиновъ; вмѣсто
него даже городская прислуга, желая щегольнуть своею образован-
ностью, стала употреблять безобразное мерси.
Еще труднѣе дать ходъ областному слову, непонятному и новому
для насъ по своему звуковому составу: таковы, напр., уповодъ и вытъ,
на которыя Даль указываетъ какъ на весьма полезныя, объясняя:
„ Уповодъ, это срокъ или продолжительность отъ выти до выти, т. е. отъ
ѣды до ѣды. Во днѣ, смотря по числу вытей, коихъ лѣтомъ бываетъ одною
болѣе, чѣмъ зимою, три или четыре уповода, каждый часа въ четыре" х).
Какъ ни нужно было бы намъ въ самомъ дѣлѣ слово, соотвѣтствую-
щее французскому repas, мало надежды, чтобы сѣверно-русское выть
когда нибудь сдѣлалось общеупотребительнымъ, хотя оно нѣкогда въ
другомъ значеніи (доля, участокъ) 2) и было знакомо всему народу,
какъ показываетъ образованное отъ него старинное сущ. повытчикъ.
Такъ же мало будущности можно предсказать и нѣкоторымъ другимъ
предлагаемымъ Далемъ словамъ: правда, они [22] заключаютъ въ себѣ
корень уже извѣстный, но образованіе ихъ не отвѣчаетъ условію обще-
понятности. Вмѣсто горизонтъ рекомендуетъ онъ, напр., завѣсъ,
закрой, озоръ, овидъ; вм резонансъ — отбой, голкъ, наголосокъ; вм.
адресовать, адресъ—насылать, наслъ^ насылка] вм. кокетка—.
миловидница, красовитка, жеманница, хорошуха^ казотка; вм. атмо-
сфера—колоземица, міроколица; вм. пуристъ—чистякъ; вм. эгоизмъ—
самотство, самотностъ. Замѣтимъ впрочемъ, что нѣкоторыя изъ этихъ
словъ не народныя, a придуманныя самимъ Далемъ. Но чтобы какое-
нибудь новое слово, — будетъ ли оно заимствовано y народа, или со-
*) Словарь, ч. I, стр. xxiv.
2) Слово вытъ, въ финскомъ vuitti, употребляется по всей Кареліи въ значеніи:
часть, доля. Слову уповодъ въ фин. языкѣ соотвѣтствуетъ rupcama, также означаю-
щее рабочее время между двумя пріемами пищи или роздыхами (профес. Ahlqvist въ
п. ко мнѣ отъ 3/15 іюля 1873).

17

ставлено писателемъ, — пошло въ ходъ, для этого оно должно быть,
по своему составу, совершенно просто, естественно, непринужденно:
новизна его не должна бросаться въ глаза. Такъ на нашей памяти
принялись слова: даровитый, дѣятель, представитель, научный, паро-
возъ, обусловливать, сдержанность, заподозрѣть, починъ, вліятельный 1).
Однакожъ и они до сихъ доръ не всѣ еще пріобрѣли несомнѣнное
право гражданства.
Что касается еловъ иностранныхъ въ русскомъ языкѣ, то присут-
ствіе ихъ неразрывно связано съ самымъ ходомъ нашего образованія,
которое постоянно питалось плодами западной жизни. Слѣдствіемъ
быстрыхъ нововведеній было то, что не мало [23] пришлыхъ словъ про-
никло даже въ языкъ народный; такъ до всей Россіи простолюдины
употребляютъ слова: манера, фасонъ^ мастеръ, матерія, матерьялъ,
капиталъ, музыка, оказія, комиссія, азартъ, которыхъ народъ и не
думаетъ замѣнять своими и изъ коихъ нѣкоторыя — и именно три
послѣднія — получили на русскомъ языкѣ новое, самостоятельное зна-
ченіе. Въ городахъ необразованный и полуграмотный классъ особенно
любитъ, безъ всякой надобности, щеголять иностранными словами, и
вмѣсто всѣмъ извѣстныхъ русскихъ словъ употребляетъ напр. фрыш-
тыкъ, фартукъ, персона, кувертъ, партикулярный и т. д. Если отсюда
поднимемся въ высшіе слои, то найдемъ, что не только въ свѣтскомъ
обществѣ, но и въ литературѣ употребленіе чужеземныхъ словъ было
издавна и до сихъ поръ остается отчасти дѣломъ моды, отчасти же
происходитъ отъ привычки нашей думать на% иностранныхъ языкахъ
и искать на своемъ выраженій для чуженародныхъ мыслей. Мѣняются
слова, но сущность все та же. Петровскія фортеціи и викторіи позд-
нѣе уступили мѣсто еложамъ, резонамъ, эстимѣ, a еще позднѣе пошли
въ ходъ эксплуатаціи, инсинуаціи, пертурбаціи, шансы и принципы,
которыя, вѣроятно, въ свою очередь, исчезнутъ и очистятъ путь но-
вымъ пришельцамъ изъ романскихъ языковъ. Число иноземныхъ словъ,
вторгшихся и еще вторгающихся къ намъ вмѣстѣ съ новыми поня-
*) Ходъ введенія подобныхъ словъ бываетъ обыкновенно такой: вначалѣ слово
допускается очень немногими; другіе его дичатся, смотрятъ на него недовѣрчиво,
какъ на незнакомца; но чѣмъ оно удачнѣе, тѣмъ чаще начинаетъ являться. Мало
по малу къ нему привыкаютъ, и новизна его забывается: слѣдующее поколѣніе уже
застаетъ его въ ходу и вполнѣ усвоиваетъ себѣ. Такъ было напр. съ словомъ дѣя-
тель) нынѣшнее молодое поколѣніе, можетъ быть, и не подозрѣваетъ, какъ это слово,
при появленіи своемъ въ 30-хъ годахъ. было встрѣчено враждебно большею частью пи-
шущихъ. Теперь оно слышится безпрестанно, входитъ уже и въ правительственные акты,
a было время, когда многіе, особенно изъ люден пожилыхъ, предпочитали ему дѣлатель
(см. напр. сочиненія Плетнева). Иногда случается однакожъ, что и совсѣмъ новое
слово тотчасъ полюбится и войдетъ въ моду. Это значитъ, что оно попало на совре-
менный вкусъ. Такъ было въ самое недавнее время съ словами: вліять (и повліять);
вліятельный, относиться къ чему-либо такъ или иначе и др.

18

тіями, изобрѣтеніями и учрежденіями, ' заимствуемыми съ запада, такъ
велико, что изгнать ихъ, даже и въ отдаленномъ будущемъ, едва ли
удастся. Между ними есть и такія, которымъ легко найти вполнѣ
соотвѣтственныя русскія слова и которыя, несмотря на то, всѣми
употребляются предпочтительно, только потому, что мы къ нимъ уже
привыкли и что они по своей общеизвѣстности кажутся намъ удобнѣе:
такъ вм. дуэль мы не говоримъ поединокъ*), [24] и оставляемъ въ сторонѣ
слова: врачъ, станъ, преобразованіе, употребляя на мѣсто. ихъ: медикъ
или докторъ, лагерь, реформа. Иными же русскими словами, напр.
купецъ, гостиница, мы рѣдко пользуемся потому, что съ ними соеди-
няются такіе оттѣнки понятій или бытовыхъ особенностей, которые
чужды соотвѣтствующимъ иностраннымъ словамъ: негоціантъ, отель
и проч. Употребленіе въ такихъ случаяхъ русскихъ словъ показа-
лось бы неумѣстнымъ пуризмомъ. Изъ приведенныхъ сейчасъ при-
мѣровъ, какъ и изъ многихъ общеизвѣстныхъ, но мало употребитель-
ныхъ народныхъ реченій видно, что слабое вліяніе языка народнаго
на образованный происходитъ не столько отъ незнанія туземныхъ
словъ или отъ трудности пріискивать ихъ, сколько отъ совершенно
другихъ, болѣе глубокихъ причинъ. Вотъ и еще примѣръ тому: всѣмъ
извѣстно, какъ нашъ народный языкъ богатъ названіями родства; озна-
комиться съ ними всякому было бы не трудно; однакожъ мы видимъ,
что напротивъ того ихъ избѣгаютъ, и въ такъ называемомъ хорошемъ
обществѣ бофреры и бельсёры еще не скоро уступятъ первенство шурь-
ямъ и зятьямъ, невѣсткамъ и золовкамъ, которыхъ названія переносятъ
насъ въ слишкомъ чуждую намъ и темную область русской жизни 2),
Отсюда мы прямо приходимъ къ тому важному выводу, что народ-
ному языку. болѣе значенія и вліянія можетъ дать только народное
образованіе. Пусть бездна, отдѣляющая y насъ одну часть націи отъ
другой, будетъ постепенно исчезать передъ успѣхами просвѣщенія въ
массахъ: однимъ изъ благотворныхъ послѣдствій этого будетъ, конечно,
и большее единство въ языкѣ цѣлой націи, и высшіе слои ея научатся
лучше цѣнить сокровища народной рѣчи.
Нельзя не согласиться съ Далемъ, что нашъ образованный языкъ
слишкомъ злоулотребляетъ легкостью заимствованія иностранныхъ
словъ: на писателяхъ лежитъ прямой долгъ стараться о замѣнѣ ихъ,
по возможности, русскими. Это всегда и сознавали [25] лучшіе представи-
1) Въ оправданіе этого можно, конечно, сказать, что древній поединокъ обстав-
ленъ такими особенностями, которыя не подходятъ къ слову* дуэль; но отчего же мы
въ другихъ случаяхъ допускаемъ еще болѣе рѣзкіе анахронизмы, употребляя напр.
стрѣлять, выстрѣлъ (отъ стрѣла) въ примѣненіи къ огнестрѣльному оружію?
2) Финскій языкъ также богатъ названіями родства, по и тамъ они мало по малу
приходятъ въ забвеніе, такъ что теперь уже вм. kyty, шуринъ, говорятъ либо: waimon-
veli, женнинъ братъ, либо lanko, зять вообще. (Ahlqvist).

19

тели слова. Несправедливо слагать съ себя въ этомъ дѣлѣ отвѣтствен-
ность, ссылаясь на исторію. Естественно, что ври быстро совершаю-
щейся внутри общества работѣ некогда, для каждаго новаго понятія,
тотчасъ же придумывать и своенародное слово; но это не значитъ,
чтобы мы навсегда уже были освобождены отъ заботы о томъ. Патріоти-
ческое стремленіе писателей къ очищенію своего языка отъ пестрой ино-
земной примѣси можетъ также составить фактъ въ движеніи обществен-
наго сознанія, и притомъ фактъ, достойный полнаго вниманія исторіи.
Былъ же этотъ фактъ въ умственной жизни нѣкоторыхъ другихъ
народовъ. У Нѣмцевъ еще въ 17-мъ столѣтіи образовались учено-
литературныя общества, главною цѣлію которыхъ было изгнаніе чуж-
дыхъ стихій изъ языка; Чехи, вслѣдствіе особенныхъ политическихъ
обстоятельствъ, замѣнили большую часть вошедшихъ къ нимъ нѣмец-
кихъ словъ своими, и во многихъ случаяхъ очень удачно; но при
этомъ оказалось также, какъ опасно обращаться съ языкомъ само-
вольно, безъ надлежащаго пониманія дѣла и осторожности: людьми
непризванными введено въ чешскій языкъ съ другой стороны множе-
ство крайне неловко составленныхъ словъ, не отвѣчающихъ ни духу,
ни законамъ языка. Тѣмъ не менѣе примѣръ Чеховъ долженъ быть
принимаемъ въ соображеніе; вообще славянскіе языки, какъ сознаетъ
и Даль, могутъ служить немаловажнымъ пособіемъ для обогащенія
русскаго. Изученіе народнаго языка полезно какъ въ научномъ, такъ
и въ практическомъ отношеніи; но заимствованія изъ него въ языкъ
образованный должны дѣлаться сами собой, естественно и незамѣтно.
Насильственное же введеніе народныхъ словъ и оборотовъ едва ли
можетъ быть успѣшно, и писатель, который будетъ употреблять ихъ
неосмотрительно, подвергнется опасности остаться непонятнымъ боль-
шинству читателей.
Итакъ, не вполнѣ соглашаясь съ нашимъ авторомъ въ его взглядѣ
на современную литературную рѣчь и на легкость исправленія ея по-
средствомъ языка народнаго, нельзя однакожъ не отдать полной спра-
ведливости его заботѣ объ очищеніи нашего [26] письменнаго языка и не
признать всей важности какъ обширнаго словаря его, такъ и поло-
женной въ основаніе этого труда идеи.
Приступая къ разсмотрѣнію Толковаго Словаря со стороны науч-
ныхъ требованій, мы не должны упускать изъ виду взгляда самого
автора на свою задачу и на средства свои къ ея выполненію. Онъ
прямо говоритъ1), что, предпринимая работу словаря, считалъ ее для себя
непосильной и что, обсудивъ безпристрастно свои познанія, нашелъ
ихъ недостаточными для глубокаго ученаго труда: „и именно", пояс-
няетъ онъ, „недоставало общихъ познаній языковѣденія и основатель-
1) Словарь ч. I, стр. iv.

20

наго знанія прочихъ славянскихъ языковъ и наречій; недоставало
даже и того, что y насъ называютъ основательнымъ знаньемъ своего
языка, то есть, научнаго знанія граматики". Послѣ такой добросо-
вѣстной исповѣди автора мы не имѣли бы и права подвергать его
словарь строгой ученой критикѣ, еслибъ на насъ не лежала обязан-
ность, для полноты нашего разбора, прежде всего рѣшить, въ какой
мѣрѣ трудъ Даля удовлетворяетъ требованіямъ науки. Предпринимаемъ
эту оцѣнку тѣмъ охотнѣе, что знаемъ, какъ почтенный авторъ доро-
житъ серьезнымъ судомъ и правдой, высказанной безъ лицепріятія,
для пользы одного дѣла.
Словарю своему онъ далъ заглавіе: Толковый Словарь живаго Вели-
корускаго языка. Словарь одного живого языка въ сущности невозмо-
женъ, ибо многое современное находитъ объясненіе только въ про-
шломъ, въ древности; языкъ .нельзя себѣ представить существующимъ
только въ данную эпоху, и потому всѣ ученые лексикографы пред-
ставляютъ въ своихъ словаряхъ языкъ на извѣстномъ протяженіи
времени, присовокупляя еще и изъ болѣе отдаленнаго прошлаго: 1)
слова, служащія къ объясненію современнаго, 2) такія древнія слова,
которыхъ возстановленіе было бы желательно (такъ поступаетъ, напр.
и Шв. академія: см. ея словарь на б. А). Такъ отчасти поступилъ и
Даль, несмотря на слово живой въ заглавіи. Какъ бы ни было, мы
не видимъ здѣсь слова народный [27] хотя понятіе его и составляетъ
господствующее начало всего труда. Причина этого умолчанія заклю-
чается въ томъ, что планъ словаря обширнѣе: онъ долженъ былъ
обнять весь запасъ великорусскаго языка, какъ онъ является въ
устной рѣчи, въ литературныхъ произведеніяхъ и отчасти даже въ
памятникахъ древней письменности, но живой языкъ вообще состав-
лялъ главную задачу нашего-лексикографа. Изъ этой области русскаго
языка онъ вносилъ "слова, речи и обороты всѣхъ концевъ Великой
Руси", впрочемъ, какъ самъ онъ оговаривается, "не для безусловнаго
включенія ихъ въ писменую речь, a для изученья, для знанія и обсуж-
денія ихъ, для изученія самаго духа языка и усвоенія его себѣ, для вы-
работки изъ него постепенно своего, образованаго языка. Читатель, a
тѣмъ паче писатель, сами разберутъ, что и въ какомъ случаѣ можно при-
нять и включить въ образованый языкъ" х). Прислушиваясь къ говору
простонародья изъ самыхъ разнообразныхъ и отдаленныхъ другъ отъ
друга краевъ Россіи, Даль убѣдился, что, за исключеніемъ не слиш-
комъ большого числа мѣстныхъ словъ, на всемъ обширномъ простран-
ствѣ, гдѣ обитаетъ великорусское племя, господствуетъ собственно,
несмотря на частныя видоизмѣненія, одинъ и тотъ же народный
языкъ. Извѣстно, что еще Ломоносовъ замѣтилъ: „Народъ Россійскій,
!) Словарь. ч. I, стр. v.

21

по великому пространству обитающій, не смотря на дальное разстоя-
ніе говоритъ повсюду вразумительнымъ другъ другу языкомъ въ го-
родахъ и въ селахъ. Напротивъ того, въ нѣкоторыхъ другихъ госу-
дарствахъ, напримѣръ въ Германіи, Баварской крестьянинъ мало ра-
зумѣетъ Мекленбургскаго или Бранденбургской Швабскаго, хотя всѣ
тогожъ Нѣмецкаго народа" Единство русскаго народнаго языка
даетъ ему еще болѣе права на наше вниманіе. Но кромѣ того неос-
поримо, что и мѣстныя слова, удачно выражающія такія понятія, для
которыхъ недостаетъ словъ въ языкѣ письменномъ, могутъ быть при-
годны для всеобщаго употребленія. Поэтому Даль не пренебрегалъ и
'мѣстными [28] словами, когда они казались ему заслуживающими извѣст-
ности: дѣйствуя такъ, онъ былъ тѣмъ болѣе правъ, что вообще не
•легко опредѣлить границы распространенія слова. Въ этомъ отноше-
ніи, для Даля было чрезвычайно важно изданіе нашимъ Отдѣленіемъ,
'івъ 1852 году. Опытъ областнаго великорусскаго словаря. Пользу его для
своихъ работъ самъ онъ сознаетъ безпристрастно : хотя онъ и не
['упускаетъ случаевъ, при самомъ текстѣ своего словаря, строго и
рѣзко выставлять недостатки какъ областного, такъ и другихъ акаде-
мическихъ словарей, однакожъ въ своемъ Напутномъ словѣ, уступая
;чувству справедливости, онъ говоритъ: „Первое признательное елово
•мое по сему дѣлу должно быть обращено къ словарямъ Академіи,
общему, на коемъ весь трудъ основанъ, и областнымъ, коими запасы
мои пополнены" 2). Опытъ областнаго словаря, представившій Далю
первый шагъ къ осуществленію его давнишней и любимой мысли, по-
могъ, кажется, и окончательному ея развитію. По поводу его изданія
Даль написалъ въ 1852 г. обширную статью О нарѣчіяхъ русскаго
языка; не касаясь здѣсь изложенныхъ въ ней частныхъ воззрѣній
автора на этотъ предметъ, которыя потребовали бы особаго разсмо-
трѣнія, приведу оттуда только одну общую, замѣчательно вѣрную
мысль: „Мы вобще большею частью ошибаемся, отмѣчая слово кур-
скимъ, нижегородскимъ, потому только, что въ первый разъ его тамъ
слышали... Въ общемъ Академическомъ словарѣ отмѣчены областными
такія слова, которыя донынѣ входу почти повсемѣстно... Также точно
въ словарѣ областномъ приписаны одной губерніи слова довольно
общія... Изъ этого слѣдуетъ, что намъ еще едва ли можно отдѣлять
словарь наречій отъ словаря народнаго языка, и. что именно трудъ
нашъ тогда только достигнетъ цѣли своей, когда ознакомитъ насъ
сколь можно ближе съ языкомъ народнымъ и со всѣми мѣстными
особенностями его"... 3). Эту-то плодотворную мысль Даль и положилъ
въ основу своего словаря.
J) Соч. Ломоносова, т. I, „О пользѣ книгъ церковныхъ", стр. 532.
2) Словарь, ч. I, стр. XIII.
3) Словарь, ч. I, стр. ы.

22

[29] Мы уже знаемъ, какой матеріалъ онъ предпринялъ разработать;
посмотримъ теперь, какіе предѣлы онъ себѣ намѣтилъ и какъ соблюлъ
ихъ. Полнота словаря живого языка можетъ быть только относитель-
ная ; слѣдовательно, если смотрѣть съ высшей, не просто практической
точки зрѣнія, такая полнота тогда только можетъ имѣть научную
цѣну, когда въ стремленіи къ ней видно какое-нибудь теоретическое
начало. Нѣтъ сомнѣнія, что Даль, переливъ въ свой трудъ все, что
для его цѣли было годно изъ напечатанныхъ до него русскихъ сло-
варей, и прибавивъ къ этому массу словъ, имъ самимъ собранныхъ,
далъ намъ самый полный русскій словарь изъ всѣхъ, какіе мы до
сихъ поръ имѣемъ: по собственному его показанію, число прибавлен-
ныхъ имъ словъ (считая, разумѣется, не одни новыя, малоизвѣстныя,
но и весьма обыкновенныя второобразныя, только прежде не отмѣ-
ченныя) можетъ простираться отъ 70 до 80-ти тысячъ. Но если мы
спросимъ, какимъ собственно правиломъ руководствовался Даль, при-
нимая изъ народныхъ или мѣстныхъ словъ одни и отбрасывая другія,
то едва ли получимъ удовлетворительный отвѣтъ. Иногда онъ вноситъ
мѣстныя слова не великорусскія, напр. вовкулака (очевидно имѣющее
малороссійскую форму), или даже и вовсе не русскія, a инородческія,
т. е. финскія, татарскія и т. п., каковы, напр., архангельскія слова:
конда и мянда (особые виды сосны) или кавказское аба (толстое и
рѣдкое бѣлое сукно). Кажется, что и вообще исключительно мѣстныя,
хотя бы и русскія, названія предметовъ, которыя не могутъ имѣть
примѣненія въ общеупотребительномъ языкѣ и потому не отвѣчаютъ
главной идеѣ Даля, должны бы оставаться достояніемъ областныхъ
словарей. Иначе словарь народнаго языка подвергнется опасности
вмѣстить въ себѣ случайное извлеченіе изъ областныхъ словарей раз-
ныхъ мѣстностей. Впрочемъ такихъ мѣстныхъ названій y Даля, срав-
нительно, немного; за то какое безчисленное множество собралъ онъ
дѣйствительно общенародныхъ словъ, которыхъ образованный языкъ
до сихъ поръ не зналъ: между ними особеннаго вниманія заслуживаетъ
большое количество словъ, относящихся до естествовѣдѣнія, медицины,
[30] ремеслъ и промысловъ, названій, отчасти только въ народѣ обращаю-
щихся, напр. гусачи́ха, гуса́ковая перепонка, предлагаемое Далемъ вмѣсто
употребляемаго нынѣ искуственнаго слова грудобрюшная пре-
града. Рядомъ съ словами народнаго языка помѣщены имъ также
слова иноязычныя, и притомъ не только пользующіяся правомъ дав-
ности, но и вновь вводимыя (разумѣется, не всѣ, a только болѣе
употребительныя). За это онъ, какъ намъ кажется, не заслуживаетъ
упрека, ибо, каковы бы ни были эти слова, никто не можетъ отри-
цать, что они находятъ себѣ мѣсто въ современномъ живомъ языкѣ,
хотя и нельзя поручиться за долговѣчность многихъ изъ нихъ.
Далѣе авторъ заимствовалъ изъ словаря академическаго также

23

многія церковно-славянскія и старинныя русскія слова, занесенныя
туда изъ письменныхъ памятниковъ, и притомъ не только тогда, когда
они въ другомъ значеніи донынѣ употребительны, но и тогда, когда
они принадлежатъ исключительно древнему языку. При тѣсной и не-
разрывной связи, существующей y насъ между языкомъ настоящаго
и давнопрошедшаго времени, понятно, что лексикографу живого языка
трудно и даже совершенно невозможно быть послѣдовательнымъ и
ограничиваться однимъ современнымъ языкомъ. Какъ напр. поступать
ему съ словами: длань, здать, ристать, осклабляться, стогнъ, паволока,
стольникъ, кравчій, съ формами : младой, драгой, златой, гладь, стражъ?
Даль рѣшился сохранять не только такія слова, но и другія менѣе
нужныя, напр. скирбь, скнипа, гобзовать, угобжать, вуй, стрый, средо-
вѣкъ, спона, отмѣчая ихъ иногда припискою црк. или стар. и присо-
единяя въ нимъ тѣ же примѣры, какіе приведены въ академическомъ
словарѣ изъ древнихъ памятниковъ. Нельзя не признать этого спра-
ведливымъ въ отношеніи къ стариннымъ словамъ, еще употребляемымъ
въ новомъ письменномъ языкѣ или имѣющимъ значеніе корней; но
что касается такихъ словъ. которыя рѣдко встрѣчаются и въ памят-
никахъ, какъ напр. скирбь (связка), то, кажется, не было основанія
давать имъ мѣсто въ словарѣ живого языка, ибо большинства подоб-
ныхъ словъ мы [31] y Даля все-таки не найдемъ, напр. непщевать, скла-
биться. Такимъ образомъ, отдавая полную справедливость лексическому
богатству словаря Даля, мы должны однакожъ замѣтить, что y него
трудно отыскать какое-либо строго опредѣленное, однообразное теоре-
тическое начало, щ&ъ которое подходили бы всѣ принятыя имъ слова.
Относительно задачи автора, обозначенной въ самомъ заглавіи словаря
названіемъ „живого великорускаго языка", можно упрекнуть его въ
излишествѣ, такъ что многія слова попадаются тамъ совершенно не-
ожиданно для пользующагося имъ; конечно, всякая такая случайная
находка можетъ быть тому или другому читателю очень пріятна; но
надобно, чтобы всякій, обращаясь къ словарю, заранѣе зналъ, что́ онъ
можетъ найти въ немъ и чего искать не долженъ.
Даля не разъ упрекали еще въ томъ, что въ словарѣ его встрѣ-
чаются слова' сомнительныя и такія, которыя составлены имъ самимъ,
однакоже занесены безъ всякихъ оговорокъ. Упрекъ этотъ такъ ва-
женъ, что мы не можемъ оставить его безъ разсмотрѣнія.
Возражая на такое обвиненіе, самъ Даль сознается, что „при тол-
кованіяхъ, a иногда и въ числѣ производныхъ словъ могли попадаться и
такія, кои доселѣ не писались, a можетъ-быть даже и не говорились":—
явъ переводахъ чужихъ словъ", говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ,
„могутъ попадаться въ словарѣ изрѣдка вновь сочиненныя слова, от-
даваемыя на общій судъ; но въ красной строкѣ или въ числѣ объ-
ясняемыхъ словъ сочиненныхъ мною словъ нѣтъ: въ красную строку,

24

въ число реченій, набираемыхъ крупнымъ наборомъ, отъ строки, со-
биратель ставилъ только слова читаныя или слышаныя имъ". Къ числу
словъ, составленныхъ самимъ авторомъ, разумѣется изъ соединенія
уже извѣстныхъ словъ, относятся, напр., имена сущ. : ловкосиліе (при
словѣ гимнастика), міроколица (при сл. атмосфера), глазоемъ (при сл.
горизонтъ), насылъ, насылка .(при сл. адресъ). Даль и прежде уже,
въ статьяхъ своихъ, предлагалъ подобныя новосоставленныя слова;
теперь онъ считалъ долгомъ словарника (употребляю его слово) [32] „пе-
ревести каждое изъ принятыхъ словъ на свой языкъ и выставить
тутъ же всѣ равносильныя, отвѣчающія или близкія ему выраженія
русскаго языка, чтобы показать, есть ли y насъ слово это, или его
нѣтъ... „Если", говоритъ онъ, „предлагаемыя слова не сыщутъ одоб-
ренія и пріема y писателей, то, «можетъ быть, дадутъ поводъ къ тол-
камъ и къ отысканію другихъ и лучшихъ словъ, и тогда цѣль наша
очевидно будетъ достигнута" Попытка замѣнять чужія слова сво-
ими, стараніе изгонять варваризмы, конечно, заслуживаетъ всякаго.
уваженія, какъ и все то, что Даль говоритъ объ этомъ въ своемъ
предисловіи (ч. I, стр. хі—XII); однакожъ мы не можемъ не согласиться
съ мнѣніемъ, которое уже было выражаемо другими, что всѣ вновь
придуманныя самимъ авторомъ слова должны бы быть отмѣчены особен-
ными знаками. Даль совершенно справедливо разсуждаетъ о трудности
указывать всякій разъ лицо, отъ котораго то или другое слово было
слышано; но что бы онъ ни возражалъ противъ приведеннаго требо-
ванія, мы находимъ, что никакое новое слово (какъ напр. міроколица)
не могло быть составлено имъ безсознательно, и потому не понимаемъ,
что́ мѣшало ему отмѣчать такія слова. Отъ несоблюденія этого поль-
зующійся словаремъ поставленъ въ большое затрудненіе. Чтобы убѣ-
диться, ходитъ ли въ народѣ такое-то слово, употребленное Далемъ
въ толкованіяхъ и кажущееся почему-либо сомнительнымъ, необхо-
димо каждый разъ справиться, стои́тъ ли это слово въ красной строкѣ.
Но въ красной строкѣ помѣщены только слова относительно перво-
образныя; a затѣмъ между производными отъ нихъ, напечатанными
также крупнымъ шрифтомъ, иногда встрѣчаются опять-таки сомни-
тельныя слова (напр. насылъ, насылка въ смыслѣ „адресъ"), ничѣмъ
не отличенныя отъ словъ вполнѣ достовѣрныхъ.
Для большей ясности разсмотримъ слѣдующій примѣръ. Въ толкова-
ніи слова горизонтъ помѣщены y Даля между прочимъ слова: небоземъ,
глазоемъ, зрѣймо, завѣсъ, закрой касп., озоръ, [33] овидь арх. Ищемъ этихъ
объяснительныхъ словъ, каждаго въ своемъ мѣстѣ, и находимъ: слово
зрѣймо съ отмѣткою стар. и съ толкованіемъ: „видо́къ, видки, раз-
стояніе, на какое видитъ глазъ"; но это уже не то, что горизонтъ;
а) Словарь, ч. I, стр. х и XII, и ч. IV: „Отвѣтъ на приговоръ", стр. 1—4.

25

словъ небоземъ и глазоемъ не находимъ вовсе; при словѣ за́вѣсь, подъ
глаг. завѣшивать, не встрѣчаемъ значенія „горизонтъ" : слово же
озоръ показано въ трехъ значеніяхъ: 1) соглядатай; 2) дозоръ; 3) го-
ризонтъ. Итакъ, повидимому, мы вправѣ завлючить, что имена небо-
земъ и глазоемъ составлены самимъ Далемъ, завѣсь предлагается имъ
въ новомъ значеніи, озоръ же употребляется такъ въ народѣ. Но тутъ
новое сомнѣніе: слово озоръ отмѣчено рязанскимъ; спрашивается, от-
носится ли эта отмѣтка только къ первому его значенію, или ко
всѣмъ тремъ; весьма любопытно было бы знать, въ какихъ мѣстно-
стяхъ озоръ употребляется въ смыслѣ горизонта. Далѣе подъ словомъ
„горизонтъ" предлагаются для замѣны *его еще два мѣстныя слова:
закрой, касп., и о́видъ, арх.; но изъ нихъ мы второго вовсе не находитъ
въ азбучномъ порядкѣ, a первое приведено подъ глаголомъ закрывать,
какъ астрах., между прочимъ въ такомъ значеніи: „разстоянье, на
которомъ въ морѣ предметъ скрывается изъ виду; 12—15 верстъ":
это опять не совсѣмъ то же, что́ горизонтъ, и едва ли можетъ соот-
вѣтствовать выражаемому послѣднимъ понятію. Такимъ образомъ чи-
татель лишенъ положительнаго и вполнѣ надежнаго руководства для
повѣрки и оцѣнки словъ, предлагаемыхъ авторомъ въ толкованіяхъ.
Когда употребленное въ объясненіяхъ слово пропущено въ алфавитной
номенклатурѣ, то мы въ недоумѣніи, отъ того ли это, что оно при-
думано самимъ лексикографомъ, или пропускъ произошелъ случайно.
Когда же такое пояснительное слово стоитъ еще и въ настоящемъ
своемъ мѣстѣ, но безъ означенія, откуда оно родомъ, то мы опять не
можемъ быть вполнѣ увѣрены въ его дѣйствительномъ существованіи.
Такъ изъ словъ, предлагаемыхъ Далемъ для перевода имени атмо-
сфера, мы, правда, встрѣчаемъ колоземицу подъ словомъ коло, но, не
видя, изъ какой мѣстности оно заимствовано, сомнѣваемся, точно ли
это — народное слово, тѣмъ болѣе, что при немъ находимъ только
[34] примѣръ изъ области науки: „Дознано, что y луны колоземицы
нѣтъ". Другое въ томъ же значеніи предлагаемое слово: міроко-
лица не помѣщено въ номенклатурѣ, и мы слѣдовательно въ правѣ
думать, что оно принадлежитъ самому Далю; но опять насъ приво-
дитъ въ сомнѣніе то, что оно встрѣчается подъ словомъ вода въ
слѣдующей фразѣ: „испаренія водныя наполняютъ міроколицу въ
видѣ облаковъ" и проч. Казалось бы, что если это слово—придуман-
ное, то не слѣдовало употреблять его иначе, какъ при самомъ словѣ
атмосфера, къ переводу котораго оно должно служить. Изъ личнаго
объясненія съ авторомъ мы знаемъ, что слова́ колоземица и міроко-
лица имъ самимъ составлены.
Обратимся теперь къ способу расположенія словъ y Даля. Чисто
азбучный порядокъ, въ которомъ, по его выраженію, каждое слово
объясняется само по себѣ, казался ему „тупымъ и сухимъ"; a корне-

26

словный, „подбирающій слова цѣлыми ватагами подъ одинъ корень"
слишкомъ труднымъ и неизбѣжно ведущимъ къ произволу. Поэтом}
Даль придумалъ средній путь: онъ рѣшился собрать по семьямъ илі
гнѣздамъ всѣ очевидно сродственныя слова, устранивъ однако же
предложныя и тѣ производныя, въ коихъ измѣняются начальныя
буквы х).
Возьмемъ для примѣра слово садь. Мы найдемъ его не въ красной
строкѣ, a середи сплошныхъ строкъ, составляющихъ гнѣздо, которое
идетъ отъ глагола сажать, садить. Въ томъ же гнѣздѣ помѣщенъ
слова: сажанье, садка, садокъ, сажалка и пр. Совсѣмъ другую отраслі
того же корня составляетъ глаголъ сидѣть съ своими производными
сидка, сидячій, сидень, сидѣлецъ и т. д., a потому вся эта отрасль і
отдѣлена въ особое гнѣздо. Предложныя слова посадка, присядка, всад-
никъ, осада и проч., какъ начинающіяся другими буквами, стоятъ
опять каждое въ своемъ гнѣздѣ; гнѣзда же по большей части начи-
наются глаголами, каковы для этихъ словъ: посадитъ, присѣдать, вса-
живать, осаживать. Такъ же точно въ отдѣльныхъ гнѣздахъ стоятъ
[35] наприм. слова: грузъ, грязъ, погружать, погрязнуть, или: трясти
трусъ, отряхать, растряхивать.
Нельзя не отдать полной справедливости этой разумной и удобной
системѣ. Но правильное примѣненіе ея къ дѣлу не такъ легко, какі
оно кажется, потому что требуетъ глубокаго этимологическаго знанія
языка, основательнаго филологическаго образованія. Доказательствомъ
трудности этой задачи служитъ то, что и такой рѣдкій практическій
знатокъ языка, каковъ Даль, часто ошибается какъ въ распредѣленіи
гнѣздъ, такъ и въ размѣщеніи словъ въ томъ или въ другомъ гнѣздѣ
Къ одному и тому же гнѣзду онъ относитъ иногда слова различнаго
происхожденія, и наоборотъ, слова близкія одно къ другому по корню
и составу разноситъ, вопреки своему плану, въ разныя гнѣзда; нако-
нецъ слова́, собранныя въ томъ же гнѣздѣ, часто слѣдуютъ одно за
другимъ въ порядкѣ ни на чемъ не основанномъ, что неминуемо
затрудняетъ отысканіе ихъ, тѣмъ болѣе, что и шрифтъ не всегда
употребляется согласно съ заявленными авторомъ правилами.
Все это легко доказать примѣрами.
1. Примѣры невѣрнаго распредѣленія гнѣздъ.
Слова гудитъ, густи и гусли поставлены каждое въ главѣ особаго
гнѣзда, тогда какъ два послѣднія должны бы стоятъ подъ первымъ
въ одномъ гнѣздѣ.
Слово крица есть только другая форма слова кра и не должно
было составить отдѣльнаго гнѣзда.
*) Слов., ч. I, стр. VIII.

27

To же надобно сказать о словахъ: дикій и дичь, горнъ и горшокъ,
изъ которыхъ каждое ошибочно служитъ y Даля началомъ отдѣльнаго
гнѣзда {горшокъ относится къ горну такъ же, какъ корешокъ, гребешокъ,
плетешокъ, черешокъ къ словамъ: коренъ, гребень, плетенъ, черенъ х); во-
рота и воротить; вязать и [36] вясло; везти и весло*)\ мазать и масло.
Незначительное измѣненіе согласныхъ въ серединѣ этихъ словъ не
должно было служить препятствіемъ къ соединенію ихъ въ одно
гнѣздо, такъ какъ въ другихъ случаяхъ Даль сближаетъ слова, го-
раздо болѣе расходящіяся по звуковому составу, a въ совершенно
сходномъ случаѣ правильно ставитъ въ одно гнѣздо слова перевязать
и перевясло. ' Соединяетъ же онъ равнымъ образомъ весна и вешній,
вешня, вешня́къ; великій и величать, величіе, вельможа; даже заклады-
вать и залогъ (между тѣмъ налагать и накладывать, прилагать и при-
кладывать, отлагать и откладывать и т. д. помѣщены, какъ и слѣ-
довало, въ разныхъ гнѣздахъ).
2. Примѣры невѣрнаго размѣщенія словъ въ гнѣздѣ.
Глаголъ здать поставленъ въ гнѣздѣ, начинающемся съ имени
зданіе, тогда какъ послѣднее—отглагольное существительное. Въ связи
съ этимъ замѣчу, что остальныя слова, произведенныя отъ того же
корня, какъ зиждитель, зиждительный и проч., отнесены къ особому
гнѣзду подъ глаголомъ зиждить, котораго вовсе не существуетъ. На-
стоящее время зижду, зиждешь и т. д. есть отрасль глагола здать.
Но если и допустить въ новомъ языкѣ такую неправильно образован-
ную форму, кавъ зиждить (по примѣру жаждать вм. жадать), то все
же она должна бы помѣщена быть, разумѣется съ оговоркою, подъ
глаголомъ здать. Въ алфавитномъ же порядкѣ, въ красной строкѣ,
она могла быть поставлена только со ссылкою: см. здать. Такъ же
точно слѣдовало поступить со словомъ зодчій, которое равнымъ обра-
зомъ происходитъ отъ здать, a не ставить его въ новомъ гнѣздѣ подъ
словомъ зодчество. Изъ этихъ же двухъ существительныхъ послѣднее,
конечно, далѣе отъ корня, чѣмъ зодчій.
[36] Такая же мнимая глагольная форма какъ зиждить есть форма
зыбить, поставленная Далемъ возлѣ истинной: зыба́ть 3). По мнѣнію
1) Въ одномъ изъ своихъ Прибавленій (ч. I) Даль, правда, сближаетъ горшокъ
съ горномъ; но думаетъ, что горшокъ есть сокращеніе изъ горншекъ. На самомъ же
дѣлѣ буква н тутъ просто превращается въ ш, какъ въ словахъ: головня, головешка,
дровни, дровешки, полѣно, полѣшко, или, y простонародья, не трошь (вм. не тронь).
2) Производство слова весло (вм. везтло) отъ везти не ново: оно указано еще
Добровскимъ въ его Etymologikon (стр. 7 и 59) и принято Рейфомъ.
3) Любопытно, что и нѣкоторые изъ лучшихъ писателей нашего времени, по та-
кому же недоразумѣнію, неправильно употребляютъ въ неопр. накл. формы зиждиться
и зыблиться: см. въ стихотвореніяхъ гр. A. К. Толстого. Въ словарѣ же Даля мы
находимъ еще объемлить рядомъ съ обнимать!

28

его, настоящее: зыблю, зыблешь относится къ первой формѣ, a зыбаю,
зыбаешь ко второй. Но Даль не принялъ въ соображеніе, что есть
цѣлый разрядъ глаголовъ, въ которомъ формы настоящаго вр. и
неопр. наклоненія находятся между собою въ такомъ точно отношеніи,
какъ зыблю и зыбать; именно глаголы: колебать, дремать, сыпать, ка-
пать, вязать, мазать, плакатъ, чесать, пахать и проч. Во всѣхъ ихъ
согласная, стоящая въ неопред. накл. передъ окончаніемъ атъ, умяг-
чается въ настоящемъ времени (б' = бл, м' = мл, п' = пл, з' = ж,
к' = ч, с' = ш, х' = ш).
Когда гнѣздо начинается предложнымъ глаголомъ, то этотъ гла-
голъ y Даля всегда ставится въ несовершенномъ видѣ, напр. скаши-
вать, скрещивать, умаливать (при умалять и умолять), устаивать,
устраивать. Это неудобно, потому что затрудняетъ пріискиваніе
словъ, выставляя на первый планъ форму болѣе видоизмѣненную, чѣмъ
ближайшій къ корню совершенный видъ: скоситъ, скрестить, устоять,
устроитъ. Лучше было бы предпочесть противоположный порядокъ,
такъ какъ гораздо рѣже случается, чтобы 'наоборотъ корень цѣлѣе
оставался въ несовершенномъ видѣ; это бываетъ только въ глаголахъ
на сть и чь падать, пасть; сберегать, сберечь; протекать, протечь.
Въ несоверш. же видѣ нѣкоторые предложные глаголы и вовсе не
употребительны (напр. отъ хлынутъ, поблѣднѣть, побѣжать, поздоро-
вилось). Впрочемъ понятно, что какой бы единообразный порядокъ ни
выбрать,—a это необходимо, — каждый имѣлъ бы, по крайней мѣрѣ
въ нѣкоторыхъ случаяхъ, свою невыгодную сторону; замѣченное же
нами неудобство метода Даля въ отношеніи къ предложнымъ глаго-
ламъ уменьшается тѣмъ, что и совершенный видъ всегда стоитъ y
него отдѣльно со ссылкою на несовершенный.
[38] 3. Примѣры словъ, попавшихъ не въ свои гнѣзда.
Дышло, помѣщенное подъ словомъ дыхать, должно стоять отдѣльно,
какъ слово германское (Deichsel, древненѣм. dihsila, англос. disl, голл.
dyssel), перешедшее къ намъ, безъ сомнѣнія, черезъ Польшу (dyszel).
. Колѣть произведено отъ слова колъ и опредѣлено такъ: „цѣпенѣть,
коченѣть, замерзать коломъ". Но оно совершенно другого происхо-
жденія, какъ видно изъ финскаго коренного слова kuoli = смерть, и
англ. to kill — убивать. Слово же колъ, означающее „завостренный
шестъ", находится въ очевидной связи съ первообразнымъ глаголомъ
колотъ, подъ которымъ оно и должно было найти мѣсто, такъ же какъ
ломъ правильно поставлено подъ ломать. Между колѣть и колъ, въ
этимологическомъ смыслѣ, нѣтъ никакого соотношенія.
Цѣпъ пріурочено къ слову цѣпъ, но имѣетъ совершенно самостоя-
тельный корень (сканд. kapp, палка), какъ и самостоятельное значеніе:

29

Шимкевичъ справедливо раздѣлилъ эти два имени въ своемъ Корне-
словѣ.
Потолокъ попалъ въ гнѣздо глагола поталкивать, потолкатъ, тогда
какъ ближе относится къ семейству глагола толочить (топтать),
такъ же какъ притолока, отнесенное Далемъ къ глаголу приталкивать.
Нѣтъ сомнѣнія, что толо́къ, есть русская, полногласная форма славян-
скаго слова тлакъ, которое y Хорутанъ значитъ полъ (Boden, Estrich'
ср. русское тло = основаніе). Отвергать это потому, что потолокъ по
значенію противоположенъ полу, было бы несправедливо: потолокъ въ
отношеніи къ пространству, находящемуся надъ нимъ подъ крышей,
составляетъ именно поль. Такъ точно y Нѣмцевъ Boden, означающее
исподъ, основаніе, полъ, перешло въ значеніе чердака или чердачнаго
пола (см. словарь Гримма, т. II, стр. 214). Помѣстивъ потолокъ въ
гнѣздѣ глагола поталкивать, Даль въ другихъ мѣстахъ выражаетъ
догадку, что это существительное, быть можетъ,—искаженное говоромъ
подволокъ, слово, [39] имѣющее въ Арх. губ. то же значеніе. Но по какому
же фонетическому закону было бы возможно такое превращеніе? Для
этого нѣтъ ни данныхъ, ни аналогій въ цѣлой области славянскихъ
языковъ.
Маститый отнесено къ гнѣзду мастика, тогда какъ должно бы
стоять подъ словомъ масть, которое значитъ жиръ, тукъ (см. Пав-
скаго, Разсужд, II, стр. 113, § 94).
Названное нами мимоходомъ слово тло неправильно отнесено къ
глаголу тлѣть. Въ эту ошибку впалъ и академическій словарь, по
которому тло то же, что тлѣнъ. Тло, какъ выше замѣчено, заключаетъ
въ* себѣ корень глагола толочить и значитъ просто: основаніе, дно.
Это видно между прочимъ изъ его народнаго употребленія въ смыслѣ
дно улья (что означено и Далемъ по акад. областному словарю). Еще
болѣе убѣждаетъ въ томъ сравненіе съ другими славянскими языками:
y Хорутанъ tla, множ. ч,, съ предлогомъ do (do tal) значитъ: до осно-
ванія (bis auf den Boden, Murko); польское tlo значитъ полъ, грунтъ,
der Fussboden, der Boden (Linde); наконецъ, и въ церк.-слав. тъла
или тьлѡ (множ.) = pavimentum, помостъ (Востоковъ). Въ выраженіи
„сгорѣть до тла" нѣтъ никакого соотношенія съ понятіемъ тлѣнія:
оно равносильно выраженію: „сгорѣть до основанія".
Въ упомянутыхъ выше двухъ родственныхъ гнѣздахъ: садить и
сидѣть, опять не все на своемъ мѣстѣ. Такъ, глаголъ сѣсть отнесенъ
къ первому изъ этихъ гнѣздъ, a не къ послѣднему, что было бы ко-
нечно правильнѣе. Сдѣлано это по сходству значенія глаголовъ са-
диться и сѣсть% которые потому и поставлены рядомъ, и примѣры на
тотъ и другой смѣшаны; но основаніемъ распредѣленія гнѣздъ должно
служить сродство не логическое, a корнесловное.
Слово просторъ отнесено къ гнѣзду простой, a въ самомъ дѣлѣ

30

принадлежитъ къ одному корню съ гл. простирать, который обра-
зуетъ y Даля гнѣздо, вмѣщающее только существительныя простираніе,
простертіе, простирало, простиратель. Туда не включено даже и слово
пространный, которое съ сущ. [40] пространство опять отдѣлено въ
особое гнѣздо. Очевидно, что всѣ эти предложныя слова въ близ-
комъ родствѣ съ простымъ .существительнымъ страна, сторона.
Впрочемъ, при указаніи подобныхъ промаховъ въ словарѣ Даля на-
добно быть осторожнымъ, потому что многіе изъ нихъ, очевидно, произо-
шли не отъ недостатка познаній y составителя, a просто по недосмотру,
иногда и независимо отъ самого автора, по винѣ типографіи, помѣ-
стившей напримѣръ слово утопія въ гнѣздѣ глагола утопить,—нелѣ-
пость, которой конечно не допустилъ бы Даль, еслибъ во-время efe
замѣтилъ. Зная, что онъ отъ начала до конца работалъ одинъ и тѣмъ
болѣе спѣшилъ, что силы. потрясенныя болѣзнью, начинали ему из-
мѣнять, мы не можемъ не смотрѣть съ нѣкоторымъ снисхожденіемъ
на подобные недосмотры.
Но вообще словопроизводство, или корнесловіе (этимологія въ об-
ширномъ смыслѣ), составляетъ самую слабую сторону разбираемаго
словаря. Въ предисловіи своемъ Даль справедливо говоритъ, что „знаніе
корней образуетъ уже по себѣ цѣлую науку и требуетъ изученія всѣхъ
сродныхъ языковъ, не исключая и отжившихъ, и при всемъ томъ
корнесловный порядокъ основанъ на началахъ шаткихъ и темныхъ,
гдѣ безъ натяжекъ и произволу не обойдешься... Ошибочная натяжка
словъ къ чужому корню, по одному созвучію, много вредитъ изученію
языка, лишая слова природной связи и жизни". При такомъ вѣрномъ
пониманіи дѣла> Даль, не довѣряя своимъ силамъ и знаніямъ (о ко-
торыхъ онъ самъ отзывается съ такою скромностью), отказался отъ
этимологическаго порядка и заявляетъ, что „онъ старательно избѣ-
галъ ошибочнаго производства (чему множество примѣровъ y Рейфа)
и боялся приговоровъ въ такомъ темномъ дѣлѣ" 1). Нельзя не пожа-
лѣть, что авторъ Толковаго Словаря, разсуждая такъ здраво о трудно-
стяхъ этимологіи, часто безъ всякой надобности выражаетъ по этому
предмету догадки, которыхъ не можетъ одобрить наука. Къ чему
напр. при словѣ казакъ, начинающемъ [41] гнѣздо, онъ ставитъ въ скоб-
кахъ: „изъ всѣхъ производствъ самое толковое отъ глагола казать,—ся,
гарцевать; но вѣроятно, это сл. азіятское". Если послѣднее вѣроятно,
какая же надобность въ приведенномъ напередъ предположеніи? Такъ
же непонятно, зачѣмъ противъ глаг. обруснить сдѣлана выноска: „не
отъ этого ли брусника?" или зачѣмъ при словѣ телега поставлено въ
скобкахъ: "отъ тал, доля, и иго: пол-ига, одноконный, оглобельный
возъ". Не болѣе основательно при словѣ вьюнецъ 2) подъ вьять или
а) Сл., ч. I, стр. IV, VI, VIII IX.
2) Слово вьюнецъ (зн. новобрачный) есть не что иное какъ юнецъ съ прибавле-
ніемъ в въ началѣ: оно должно было стоять отдѣльно со ссылкою на прилаг. юный,

31

віять примѣчаніе: „не переиначено ли изъ вѣнецъ?" или при словѣ
истинъ (подъ истекать): „здѣсь сходится производство отъ течь, ты-
кать и тнуть". Даль вообще любитъ видѣть въ одномъ словѣ нѣсколько
корней, и при существ. перетонъ опять замѣчаетъ: „здѣсь три корня:
тнуть, тѣнь и тонкій". При словѣ гуртъ указано въ скобкахъ для
поясненія: горнуть; этотъ же глаголъ, ошибочно помѣщенный подъ
горнъ, зн. загребать, воротить. Но гуртъ есть герм. слово (шв. hjord, нѣм.
Heerde) и значитъ первоначально стадо рогатаго скота. Можно бы при-
вести еще множество примѣровъ такого невѣрнаго пониманія произ-
водства словъ, но для нашей цѣли и этихъ указаній достаточно.
\ Подобно корнесловію, и грамматика не всегда можетъ быть до-
вольна обращеніемъ съ нею Даля. Свой взглядъ на нее онъ самъ
объясняетъ въ предисловіи: по его словамъ, ' „онъ съ него искони былъ
въ какомъ-то разладѣ, не умѣя примѣнить ее къ нашему языку и
чуждаясь ее (ея) не столько по разсудку, сколько по какому-то тем-
ному чувству опасенія, чтобы она не сбила его съ толку, не ошколя-
рила, не стѣснила свободы пониманья, не обузила бы взгляда. Недо-
вѣрчивость эта", прибавляетъ онъ, „основана была на томъ, что онъ
всюду встрѣчалъ въ русской граматикѣ латынскую и нѣмецкую, a
русской не находилъ" Изъ этихъ [42] словъ становится яснымъ, что
подъ грамматикой Даль разумѣетъ не вообще науку о законахъ языка,
a какой-нибудь или какіе-нибудь отдѣльные труды по этой наукѣ. Но
что же мѣшало ему понимать законы языка по-сво́ему и основать на
нихъ свою особую грамматику? Самъ же онъ называетъ себя учени-
комъ живою русскаго языка; a съ помощью такого разумнаго учителя
внимательный и способный ученикъ могъ бы разъяснить многія тайны,
для другихъ» непроницаемыя. Насколько грамматика входитъ въ сло-
варное дѣло, Даль въ нѣкоторыхъ случаяхъ и оказалъ ей по крайней
мѣрѣ отрицательную услугу, отвергнувъ наприм. обозначеніе при каж-
домъ глаголѣ залога его, что всѣ прежніе словари наши считали
одною изъ своихъ непремѣнныхъ обязанностей. Но еще Востоковъ въ
своей грамматикѣ (Спб. 18^9, § 57) мимоходомъ замѣтилъ, что залоги
„различаются не по окончаніямъ, a по значенію, какое глаголъ по-
лучаетъ въ употребленіи съ другими словами". Отсюда уже ясно, что
невозможно при каждомъ глаголѣ a priori означать свойственный ему
залогъ. Тѣмъ не менѣе никто до автора Толковаго Словаря не восполь-
зовался на дѣлѣ скромною, но многозначительною замѣткою Востокова.
Несообразности, вкравшіяся оттого въ академическій словарь, навели
Даля на мысль совершенно исключить. изъ своего словаря, при гла-
подъ которымъ мы y Даля дѣйствительно находимъ между прочимъ: юнецъ, юница
(новобрачные).
M Сл., ч. I. стр. IV.

32

голахъ, всякое наименованіе залога. Стараясь вообще замѣнять теорію
практикой, онъ относительно этого предмета въ Напутномъ словѣ ого-
варивается слѣдующимъ образомъ: „Граматическія указанія въ сло-
варѣ вобще скудны, потому что оказываются то ничтожными и беспо-
лезными, то сбивчивыми и даже ложными; языкъ нашъ нынѣшній
граматикѣ своей не поддается. Приложеніе слова къ дѣлу, отношеніи
его въ строеніи речи, управленіе или зависимость всюду объяснены
примѣрами, и въ нихъ должно искать объясненія всѣхъ подобныхъ
вопросовъ"... Такъ, между прочимъ, „при каждомъ коренномъ глаголѣ
показаны примѣры сочетанія его со всѣми подходящими къ нему пред
логами"1). [43] Напр. подъ глаголомъ строить находимъ фразы: „Вы
-строить домъ, войска выстроились. Я достраиваюсь,. Нельзя застраи-
вать улицы. Настроить клѣтушекъ. Надстроить вышку. Онъ хорошо
обстроился" и т. д. Хотя все это по-настоящему разные глаголы, одна
кожъ такое указаніе предложныхъ словъ при простомъ, изъ котораго
они составлены, должно быть признано дѣйствительно полезнымъ.
Между грамматическими недоразумѣніями Даля нельзя умолчать <
слѣдующемъ: слово пѣши принимается имъ за нарѣчіе того же зна-
ченія, какъ пѣшкомъ. Это ясно выражено имъ между прочимъ подъ
прилаг. пѣшій: „кто не ѣдетъ, идетъ на своихъ ногахъ, идетъ пѣши
пѣшкомъ". Такое пониманіе формы пѣши видно и изъ другихъ мѣстъ
словаря. Отъ вниманія Даля ускользнуло, что пѣши не что иное, какъ
прилаг. множ. числа, въ единственномъ же ставится точно такъ же
пѣшъ, пѣшій. Такъ Ломоносовъ говоритъ: „Не хотимъ ни пѣши, ні
на коняхъ итти съ вами" (Соч. его, ч. Ш, стр. 165). Въ Ипат. спискѣ
„пѣшъ ходя" (155) *). У Державина {Къ Калліопѣ, 2 ак. изд., т. Ш
стр. 75):
„пловцомъ пущусь охотно
Въ ярящійся Босфоръ, въ пески ливійски пѣшъ",
или y него же (Жилище богини Фригги, тамъ же, стр. 81):
„Пѣши въ бубны рыцари стучатъ".
Нигдѣ и никогда форма пѣши не служила нарѣчіемъ.
Отдѣльно поставлено слово нейстечко, котораго совсѣмъ не суще-
ствуетъ. Въ другомъ мѣстѣ оно приведено правильно: нѣщечко.
Вниманія заслуживаетъ, что между словами, пропущенными въ сло-
1) Сл., ч. I, стр. VIII.
2) Въ Истор. грамматикѣ г. Буслаева (изд. 1863, § 228) указаны и нѣкоторы;
другія прил., употребляемыя такимъ образомъ какъ бы вм. нарѣчій: правъ, прямъ
радъ, добръ и проч.
Даль пишетъ: „За нужду пѣши пойдешь", вм. пѣшій, см. подъ словомъ нужда
Сл., ч: II, стр. 1142.—ІІодъ словомъ идти также приведенъ примѣръ .,я шелъ пѣши''
(стр. 032).

33

варѣ Даля, значительное число составляютъ [44] грамматическіе тер-
мины: такъ напр. вы здѣсь не найдете грамматическаго объясненія словъ:
приставка, подъемъ, перебой (звуковъ), наращеніе, общій (въ смыслѣ за-
лога) и вовсе не найдете словъ: суффиксъ, агглутинація, лексическій,
флексія, фонетическій и проч; Самые же общеизвѣстные грамматиче-
скіе термины, не пропущенные Далемъ, обставляетъ онъ иногда
слишкомъ произвольными замѣчаніями; напр. подъ словомъ наклоненіе
онъ говоритъ, что y насъ принято три наклоненія и прибавляетъ:
„одно личное, другое безличное, третье приказываетъ". Почему же здѣсь
первыя два названы по внѣшнему признаку, a послѣднее по значенію
(впрочемъ, также оспариваемому иными)? Притомъ же Даль здѣсь за-
былъ истину, очень хорошо имъ самимъ сознанную и выраженную
такъ: „словарникъ не законникъ, не уставщикъ, a сборщикъ" 5).
Отношеніе Даля къ грамматикѣ обнаруживается особенно изъ за-
мѣчаній, которыми онъ объясняетъ принятую имъ своеобразную орѳо-
графію. Этого предмета мы также не можемъ оставить безъ вниманія.
По приведенному сейчасъ правилу лексикографъ не долженъ бы и въ
отношеніи къ правописанію позволять себѣ слишкомъ рѣзкихъ ново-
введеній-; въ противномъ случаѣ, при употребленіи словаря будутъ
возникать неизбѣжныя затрудненія и недоумѣнія.
Справедливо предположивъ себѣ „охранять такое правописаніе,
которое бы всегда напоминало о родѣ и племени слова" 2), Даль от-
носительно иноязычныхъ словъ считаетъ это начало совершенно не-
нужнымъ и пишетъ ихъ только по слуху, вовсе не заботясь о ихъ
первоначальной орѳографіи. Согласимся однакожъ, что и иностранное
слово будетъ во многихъ случаяхъ понятнѣе, если не потеряетъ на
письмѣ всѣхъ признаковъ своего происхожденія. Разумѣется, что мы
обязаны сохранять правописаніе чужого слова лишь настолько, насколько
это позволяютъ средства нашей азбуки. Но читатель конечно никогда не
будетъ въ проигрышѣ, [45] если онъ по нашему правописанію будетъ
въ состояніи хотя отчасти возстановить первоначальную орѳографію
заимствованнаго слова или имени. Мы напр. пишемъ то штатъ (какъ
въ прилаг. заштатный), то штадтъ (какъ въ названіи Кронштадтъ);
ужели же было бы лучше писать во всѣхъ случаяхъ, по примѣру
Даля, единообразно штатъ?
Далѣе, онъ принялъ за общее правило не сдваивать буквъ, т. е.
не писать рядомъ двухъ двухъ «, двухъ о: ему показалось, что
наше одно с не мягче иностраннаго двойнаго ss, и что сдваивать с
противно русскому языку (а какъ же произошли слова: ссора, ссадитъ,
ссылка, изсохнуть, разсѣять?). Поэтому онъ пишетъ: класъ (вм. классъ),
1) Сл., ч. I, стр. XI.
2) Тамъ же, стр. хи и далѣе.

34

каса, маса, шосе и даже Росія; рускій, францускій, бесвязно, бестыдно,
раставлятъ. Онъ не сдваиваетъ обыкновенно и буквы « въ причастіяхъ
страдательныхъ, исключая случаи, „гдѣ этого неуступчиво требуетъ
произношеніе" 1)\ такъ онъ пишетъ:' опредѣленый, дѣланый, своевре-
менный и—данный, бездыханный, деревянный, совершенный, сокращенный;
очевидно, что тутъ -между обоими случаями невозможно провести
ясной границы. Вмѣсто выжжешь, выжженный, онъ по тому же со-
ображенію пишетъ вызжешь (забывая, «то корень слова жг и что г
неминуемо переходитъ въ ж); далѣе на томъ же основаніи мы нахо-
димъ y него: вобще, вображеніе, воружать, сотвѣтствовать, но—не
рѣшаясь слѣдовать этому во всѣхъ случаяхъ, онъ въ то же время
пишетъ: сообщатъ, соображеніе, соотечественникъ. Иногда Даль пред-
лагаетъ въ пользу выговора ужъ слишкомъ большія уступки: такъ
онъ не разъ замѣчаетъ, что для отличія глаголовъ стоять и сто́ить
можно бы, не стѣсняясь грамматикой, писать какъ говорится: сто́ютъ
и сто́ющій, и даже: онъ сто́етъ 2).
*) Сл., ч. I, стр. 2.
2) Сл., ч. I, стр. 372, 373, 427.
— Подобныя грамматическія замѣтки Даля обыкновенно помѣщаются имъ въ вы-
носкахъ. Въ одной изъ нихъ предлагается вопросъ, на который отвѣчу въ выноскѣ
же. Принявъ за правило писать въ предложномъ падежѣ: На безлюдьи, на безмірьи,
а не на безлюдьѣ, на безмірьѣ, и утверждая, что русское ухо требуетъ здѣсь
звука и, Даль замѣчаетъ: „Говоримъ же мы и пишемъ: при окончаніи, если произ-
вольно оканчиваемъ слово въ им. пад. на іе; a если то же слово кончаемъ на ье,
то требуемъ -въ пред. пад. п>; для чего это?" (Сл., ч. I, стр. 57).
Чтобы основательнѣе рѣшить этотъ вопросъ, надобно вспомнить, что имена на е
бываютъ двоякія: одни передъ этимъ окончаніемъ имѣютъ согласную (поле, море)>
другія гласную і, то полную (іе)у то сокращенную въ ь (ье).
Имена какъ поле, море склоняются подобно именамъ на о и потому въ предл.
падежѣ принимаютъ ѣ: въ полѣ, въ морѣ.
Имена на ье склоняются точно такъ же, что всего виднѣе тогда, когда на по-
слѣдній слогъ падаетъ удареніе: копьё, ружьё, пѣньё, питьё, житьё, бытьё; въ
предл. падежѣ мы говоримъ и пишемъ: на копьѣ́ въ ружьѣ́, при пѣньѣ́, въ питьѣ́,
о житьѣ́-бытьѣ́. Поэтому слѣдуетъ писать: въ платьѣ, въ зельѣ.
Окончаніе ге — собственно црк. славянское, и потому въ прёдл. падежѣ такихъ
именъ сохраняется также форма первоначальная (in), которая впрочемъ но закону
уподобленія звуковъ не противна и русскому слуху (при окончаніи о равновѣсіи, въ
сочувствіи). Какъ скоро предпослѣдняя буква і сокращается въ ь, то собственно исче-
заетъ и причина измѣненія ѣ въ и, a потому и можно позволять себѣ писать, какъ
напр. Крыловъ въ этомъ стихѣ:
„Миръ курамъ давъ лиса, постится въ подземельѣ" (Моръ звѣрей).
Но такъ какъ наше ухо уже привыкло къ окончанію lu и сокращеніе і въ ь въ
другихъ падежахъ остается безъ вліянія на прочія буквы, то мы и въ этомъ случаѣ
склонны сохранять въ предл. пад. окончаніе ьи. Это окончаніе> какъ менѣе отступаю-
щее отъ полнаго первоначальнаго, многимъ кажется даже правильнѣе и потому вообще
предпочитается (напр. пишутъ: о здоровьи, о самовластии, на новосельи, на жало-
ваньи). Форма же ьѣ (безъ ударенія.) въ предлож. пад. остается принадлежностью

35

[46] Вообще, въ словарѣ всего менѣе удобно вводить новую орѳографію.
Прежде нежели будемъ говорить о толкованіи словъ y Даля, обра-
тимся къ весьма существенной и обширной составной части его сло-
варя, къ примѣрамъ. Примѣрами служатъ въ немъ частью [47] фразы,
составленныя самимъ лексикографомъ; частью, впрочемъ въ весьма
рѣдкихъ только случаяхъ, выписки изъ писателей съ указаніемъ ихъ
именъ, или извлеченія изъ старинныхъ памятниковъ; примѣры послѣд-
нихъ двухъ разрядовъ всегда заимствуются Далемъ уже готовые изъ
академич. словарей. До какой степени онъ не считалъ необходимымъ
пользоваться для своей цѣли непосредственно книжною литературой,
видно изъ того, что онъ не извлекъ всѣхъ словъ даже изъ такихъ
писателей, которые, прибѣгая часто къ народному языку, должны бы
имѣть особенное право на его вниманіе. Въ сочиненіяхъ С. Т. Акса-
кова и даже Крылова есть слова, которыхъ нельзя найти въ словарѣ
Даля. Не воспользовался онъ также областными словами, собранными
въ разныхъ отдѣльныхъ сборникахъ и другихъ изданіяхъ, напр., въ
изданіяхъ Географическаго общества, въ Морскомъ Сборникѣ, въ Из-
слѣдованіяхъ Н. Я. Данилевскаго о рыболовствѣ въ Россіи. Нѣкоторые
примѣры берутся Далемъ изъ слышанныхъ имъ разговоровъ, разска-
зовъ или анекдотовъ, при чемъ передаются и самые анекдоты, напр.
подъ словами: апропо, присланивать, пила, пристрѣливать, стричь,
книга.
Безъ всякаго сравненія значительнѣйшую часть примѣровъ въ сло-
варѣ Даля составляютъ пословицы и поговорки. Въ этомъ отношеніи
трудъ его представляетъ, собственно говоря, двойной словарь: словарь
языка и вмѣстѣ словарь пословицъ; слѣдовательно, одною половиной
своей онъ повторяетъ сборникъ, уже прежде изданный Далемъ от-
дѣльно 1). Нѣтъ сомнѣнія, что въ пословицахъ выражаются не только
умъ и міровоззрѣніе народа, но и языкъ его со всѣми своими осо-
бенностями; онѣ служатъ важнымъ средствомъ для, точнаго опредѣ-
только немногихъ чисто-русскихъ именъ существит. (въ платьѣ, на раздольѣ), или
употребляется въ стихахъ подъ рифму именительному падежу (такъ y Крылова въ
подземельѣ поставлено въ созвучіе слову веселье). Что языкъ дѣйствительно допу-
скаетъ и ту и другую форму, видно опять изъ такихъ словъ, гдѣ удареніе на послѣд-
немъ слогѣ: говорятъ одинаково и въ забытьѣ и въ забытьи́.
Указанное выше правило измѣненія и въ гъ послѣ 6 подтверждается и именами,
кончающимися въ имен. пад. на ія. При полномъ окончаніи они принимаютъ въ дат.
и предл. пад. іи, напр., въ молніи, но Софіи, при Наталіи: a при сокращеніи / въ
ь, говорятъ ц пишутъ: къ Софьѣ, при Натальѣ. Для повѣрки этого сто́итъ равнымъ
образомъ только взять слово съ удареніемъ на послѣднемъ слогѣ, напр. судья, скуфья,
семья; мы говоримъ: къ судьѣ́, въ скуфьѣ́, о семьѣ́, a не къ судьи́ и т. д.
1) Пословицы русскаго народа. М. 1862 (б. 4-ка; XL, 1095 іі 6 стр.). Но здѣсь
порядокъ размѣщенія пословицъ—систематическій, т. е. по предметамъ, къ которымъ
онѣ относятся.

36

ленія значенія словъ и для историческихъ надъ ними наблюденій, и
потому въ словарѣ, гдѣ на первый планъ поставленъ языкъ народный,
пословицы и поговорки весьма умѣстны. Но для объясненія слова нѣтъ
[48] надобности4 собирать всѣ пословицы, гдѣ оно встрѣчается; нужно
было бы только имѣть при каждомъ словѣ выборъ тѣхъ пословицъ, гдѣ
оно употреблено съ различнымъ оттѣнкомъ значенія. Впрочемъ, ко-
нечно, нельзя отвергать интереса и пользы обзора всѣхъ случаевъ,
въ которыхъ обнаружилась игра народнаго ума надъ тѣмъ или дру-
гимъ представленіемъ; но это къ изученію языка прямо не относится.
Такая полнота собранія пословицъ въ словарѣ имѣетъ только то не-
удобство, что слишкомъ увеличиваетъ объемъ его, a слѣдовательно
уменьшаетъ его доступность, вредитъ его распространенію. Мы не
будемъ слишкомъ строго судить Даля за то, что нѣкоторыя пословицы
y него повторяются въ двухъ разныхъ мѣстахъ словаря, напр., из-
вѣстная пословица: „Не всякое лыко въ строку", помѣщена подъ
обоими употребленными въ ней именами. Пословица: „Борода съ возъ,
a ума съ накопыльника нѣтъ" попадается и подъ словомъ борода, и
подъ словомъ накопыльникъ. Дважды помѣщены также пословицы:
„Кукушка безъ гнѣзда за то, что завила его на Благовѣщенье" и
„Пей-ка, на днѣ копейка: еще попьешь, грошъ найдешь"; при по-
слѣдней каждый разъ повторено и объясненіе: „отъ свадебнаго обычая
класть въ вино за окупъ невѣсты деньги". Къ сожалѣнію, объясненія
при пословицахъ слишкомъ рѣдки y Даля: ихъ часто не находишь
даже и при такихъ пословицахъ, которыя не всѣмъ понятны, напр.,
не пояснены слѣдующія: „Нужда велитъ калачи ѣсть", или: „На лю-
дяхъ и смерть красна". Нѣкоторыя веѣмъ извѣстныя поговорки про-
пущены Далемъ, напр., эта: „пьянъ какъ стелька"; a между тѣмъ при
словѣ стелька мы находимъ толкованіе „мертвецки пьяный человѣкъ".
Тутъ недоразумѣніе:. въ этой поговоркѣ стелька сохраняетъ именно
то значеніе, какое на первомъ мѣстѣ указываетъ Даль: „постилка на
подошву внутри обуви"; съ нею-то и сравнивается пьяный, потому
что онъ пропитанъ влагой такъ, какъ эта настилка, когда промокнетъ
обувъ *). Такія же [49] недомолвки и повторенія представляетъ словарь
и въ другихъ случаяхъ: одна и та же поговорка или реченіе повторяются
иногда подъ однимъ и тѣмъ же словомъ; по два раза помѣщены, напр.:
подъ гнѣздо: „гнѣздо цѣло, a птицы у(вы)летѣли"; подъ словомъ охота:
„охота пуще неволи", или подъ чай: „чай съ позолотой" (съ ромомъ).
Сло́ва же позолота мы не находимъ въ азбучномъ порядкѣ.
Всего страннѣе, что иногда подъ словомъ поставлены такіе при-
1) При словѣ стелька мы не находимъ еще одного значенія, указаннаго Далемъ
въ другомъ мѣстѣ, именно подъ словомъ карьеръ сказано: „скачка во весь опоръ,
стелька".

37

мѣры, гдѣ этого слова вовсе нѣтъ, и они относятся къ нему только
по смыслу или по переводу слова. Напр., водъ словомъ трауръ читаемъ
примѣры: „Онъ въ жалевомъ ходитъ. Семья эта въ печали, въ жали,
въ жаляхъ" и т. д. Всѣ примѣры приведены тутъ на сущ. жалъ, ко-
торое находится только къ толкованіи слова трауръ. Между тѣмъ та-
кое значеніе слова жаль объяснено только однимъ примѣромъ на на-
стоящемъ мѣстѣ, въ гнѣздѣ глагола жалѣть. Такимъ же образомъ
подъ словомъ май мы находимъ между прочимъ собраніе примѣровъ
на имя Никола, потому только, что Николинъ день бываетъ въ маѣ.
Такіе примѣры встрѣчаются еще подъ словами: быза и постъ. На-
званіе бызы означаетъ въ народѣ 13-е іюня, Акулининъ день, a по-
тому подъ словомъ быза и помѣщены примѣры на имя Акулина, и
тутъ же находимъ напечатанныя шрифтомъ примѣровъ поясненія:
„Мірская каша для нищей братіи. Праздникъ кашъ". Подъ словомъ
постъ помѣщенъ примѣръ на имя Предтечи на томъ основаніи, что
Предтечу иногда называютъ Иваномъ постнымъ. И затѣмъ, шрифтомъ
же примѣровъ, прибавлено: „Послѣднее стлище на льны. Коли журавли
на Кіевъ пошли,— ранняя зима". При этомъ случаѣ насъ еще пора-
жаетъ то, что въ главѣ гнѣзда поставлено не имя постъ, какъ бы
слѣдовало, a глаголъ постить, постовать, поститься, - постничать:
слово постъ мы тутъ даже не безъ труда отыскиваемъ, потому что
оно стоитъ послѣднимъ въ ряду слѣдующихъ за глаголами и примѣ-
рами существительныхъ: „пощенье, постованье, постничанье, постъ".
Впрочемъ, на подобныхъ отступленіяхъ отъ правильнаго порядка въ
[50] размѣщеніи словъ мы не будемъ останавливаться, потому что они
встрѣчаются безпрестанно.
Тотъ же недостатокъ системы замѣчается y Даля нерѣдко и въ
толкованіи словъ. Переходя къ этой важной статьѣ словаря, вспомнимъ,
что составитель его говоритъ въ своемъ Напутномъ словѣ: „При объяс-
неніи и толкованіи слова вобще избѣгались сухія, безплодныя опредѣ-
ленія, порожденія школярства, потѣха зазнавшейся учености, не при-
дающая дѣлу никакого смысла, a напротивъ, отрѣшающая отъ него
высокопарною отвлеченностію. Передача и объясненіе одного слова
другимъ, a тѣмъ паче десяткомъ другихъ, конечно вразумительнѣе
всякаго опредѣленія, a примѣры еще болѣе поясняютъ дѣло. Само
собою, что переводъ одного слова другимъ очень рѣдко можетъ быть
вполнѣ точенъ и вѣренъ; всегда есть оттѣнокъ значенія, и объясни-
тельное слово содержитъ либо болѣе общее, либо болѣе частное и
тѣсное понятіе; но это неизбѣжно, и отчасти исправляется большимъ
числомъ тождеслововъ, на выборъ читателя" 1). Изъ этихъ строкъ
видно, что Даль при объясненіи словъ особенно заботился: 1) о про-
1) С.і., ч. I, стр. іх.

38

стотѣ и наглядной ясности толкованій, и 2) о подборѣ возможно бо́льшаго
числа синонимовъ. Такъ, къ прилагательному бодрый приставлены слѣ-
дующія слова: „свѣжій собою на видъ, бойкій, живой, не сонный, не
вялый, бдительный, смѣлый, мужественный, дюжій, здоровый, сильный,
осанистый, видный, молодцоватый". Здѣсь насъ поражаютъ двѣ вещи:
во 1-хъ, присутствіе нѣкоторыхъ словъ, по значенію слишкомъ мало
подходящихъ къ объясняемому, каковы: дюжій, осанистый, видный;
во 2-хъ, ненадлежащій порядокъ словъ: на первомъ мѣстѣ поставлено:
свѣжій на видъ, слѣд. прежде всего выставлено наружное, второсте-
пенное значеніе, a не внутреннее и первичное, лежащее въ самомъ
понятіи прилаг. бодрый (отъ бдѣть); между тѣмъ это второстепенное
значеніе повторяется въ концѣ словомъ, имѣющимъ гораздо обширнѣй-
шій смыслъ: видный] ясно, что слова „свѣжій на видъ" [51] и „видный"
должны бы' стоять рядомъ въ объясненіи прилаг. бодрый. Посмотримъ,
какъ это же слово объяснено въ академическомъ словарѣ. Тамъ мы
читаемъ: „1) Бдительный. Бодрая стража. 2) Неустрашимый, храбрый,
смѣлый. Бодрый воинъ. 3) Имѣющій горделивую поступь. Бодрый конъ.
4) Имѣющій достаточныя силы. Ему минуло 70 лѣтъ, однако онъ еще
бодръ". Сравнивая съ этимъ толкованія Даля, находимъ, что онъ
пріискалъ, правда, нѣсколько новыхъ соотвѣтствующихъ слову бодрый
синонимовъ, но поставилъ ихъ не въ надлежащей постепенности, ко-
торая удовлетворительно соблюдена въ академ. словарѣ. Вмѣстѣ съ
тѣмъ мы открываемъ, что примѣры y Даля собраны уже не въ томъ
порядкѣ, въ какомъ расположены оттѣнки значенія, a размѣщены со-
вершенно случайно, именно: Бодрый всадникъ на бодромъ конѣ. Сиди
бодро, всю ночь не дремли. Иди бодрѣе, не робѣй. Онъ еще бодрый ста-
рикъ, не хилой. Духъ бодръ, да плоть немощна. Бодрый самъ натечетъ,
на смирнаго Богъ нанесетъ. Садился, бодрился. a сѣлъ—свалился. Здѣсь
неумѣстенъ только послѣдній примѣръ, въ которомъ вмѣсто прилаг.
бодрый мы неожиданно встрѣчаемся съ глаголомъ бодриться. Не бу-
демъ винить Даля за то, что въ примѣрахъ на прилагательное по-
ставлены здѣсь нарѣчія: сиди бодро, иди бодрѣе; положимъ, что это
все равно, такъ какъ въ основномъ значеніи обѣихъ частей рѣчи въ
настоящемъ случаѣ нѣтъ различія.
Часто Даль, при подборѣ синонимовъ, ставитъ и областныя выра-
женія, полагая, что они „большею частью могутъ войти въ общій
расхожій запасъ". Такъ, при словѣ говоритъ онъ въ числѣ другихъ
„однослововъ" помѣщаетъ : „баять, гуторить, бакулить, голдить, го́л-
чить влг. говчить". Такое собраніе провинціализмовъ можетъ, пожалуй,
представлять для любителя свою занимательную сторону; но общепрак-
тической пользы оно не имѣетъ.
Возьмемъ теперь случай совсѣмъ другого рода. Какъ объясняетъ
Даль, напр., глаголъ ткатъ? Развернемъ прежде акад. словарь. Вотъ

39

какъ тамъ объяснено это дѣйствіе: „Дѣлать на ткальномъ стану не-
распускаемую связь изъ нитей; производить [52] ткань". Это объясненіе
новый Толковый Словарь поправляетъ слѣдующимъ образомъ: „Рабо-
тать на ткацкомъ стану, пропускать уто́къ по основѣ, дѣлать изъ ни-
токъ полотно". Сравнивая толкованія въ обоихъ словаряхъ, мы замѣ-
чаемъ въ нихъ одинъ и тотъ же недостатокъ: они объясняютъ по-
нятіе такими признаками, въ которыхъ встрѣчаются либо то же объ-
ясняемое слово въ другомъ видѣ, либо такія частности понятія, ко-
торыя не могутъ быть извѣстны тому, кто не знакомъ и съ общимъ его
содержаніемъ. Оба лексикона забываютъ, существенное правило, что
неизвѣстное можетъ быть объясняемо только извѣстнымъ, и что въ
противномъ случаѣ происходитъ такъ называемый на схоластическомъ
языкѣ circulus in definiendo или idem per idem. Что скажетъ ткаль-
ный или ткацкій станъ, утокъ и основа тому, кто ищетъ значенія
слова ткать? Такъ какъ слово это имѣетъ на всѣхъ языкахъ совер-
шенно тожественное, вполнѣ опредѣленное значеніе, то посмотримъ,
какъ оно объяснено однимъ изъ европейскихъ лексикографовъ. При
словѣ Weben Гейзе говоритъ: „Посредствомъ накрестъ переплетен-
ныхъ, протянутыхъ туда и сюда нитей изготовлять матерію, при чемъ
въ натянутый строй пропускаются нити въ противоположномъ направ-
леніи (ткать полотно, сукно, кружева)" 1), Всякій согласится, что та-
кое объясненіе правильнѣе, хотя, конечно, безъ нагляднаго знакомства
съ производствомъ толкуемое слово все-таки не будетъ вполнѣ по-
нятно; но такова вообще участь всѣхъ описаній сложныхъ техниче-
скихъ производствъ. По крайней мѣрѣ, тутъ нѣтъ той несообразности,
которая неизбѣжна, когда послѣ предложенныхъ объясненій слова
ткать, говорится: „тканъ — все, что ткано; ткальный, ткацкій — ко
тканію относящійся" и т. п. Непонятно, почему Даль произведеніемъ
тканья назвалъ только полотно.
[53] Приведенные примѣры показываютъ, что объясненія Даля не всегда
достигаютъ той степени точности и опредѣленности, къ которой онъ
стремился. Сюда относится и превратный иногда порядокъ толкованія
разныхъ значеній слова. Такъ слово цвѣтъ начинается объясненіемъ:
„краска, родъ или видъ, масть, колеръ", a уже потомъ слѣдуетъ зна-
ченіе: „часть растенія". Очевидно, что послѣднее есть первоначальное
понятіе слова, выражающееся и въ коренномъ глаголѣ цвѣсти; зна-
ченіе краски — позднѣйшее, развившееся изъ понятія о наружныхъ
признакахъ цвѣтка. Въ акад. словарѣ эти разныя значенія располо-
жены какъ слѣдуетъ.
') Durch in einander gefügte? hin und her gezogene Fäden Zeug verfertigen, indem
in einen ausgespannten Aufzug Fäden in entgegengesetzter Richtung eingeschossen
werden (Leinwand. Tuch, Spitzen). Heyse. „Handwörterbuch der deutschen Spracht!*4
Magdeburg, 1833—1849.

40

Но въ словарѣ Даля есть родъ объясненій, который сообщаетъ
этому труду особенную важность и вполнѣ оправдываетъ данное ему
въ заглавіи названіе толковаго. Это реальныя, или вещественныя тол-
кованія при такихъ словахъ, которыя относятся къ быту, къ нра-
вамъ, обычаямъ, повѣрьямъ русскаго народа, къ промысламъ, торговлѣ,
мореплаванію, наконецъ къ естественнымъ наукамъ. Въ этомъ-то, ря-
домъ съ богатствомъ запаса собранныхъ Далемъ словъ и примѣровъ,
заключается главное, неотъемлемое достоинство его словаря. Доказа-
тельства этой заслуги дочтеннаго автора такъ многочисленны, что
затрудняешься выборомъ словъ, которыя могли бы самымъ убѣдитель-
нымъ образомъ подтвердить такой отзывъ. Приведемъ однакожъ два-
три примѣра.
Противъ слова лапоть въ академическомъ словарѣ мы находимъ
самое коротенькое объясненіе: „Обувь сплетенная изъ лыкъ, бересты
или пеньки" и примѣръ: плести лапти: Эти полторы строки развиты
y Даля такимъ образомъ: „Ла́поть, лапото́къ, лапти́шка, лапти́ща.
Плетеная, короткая обувь, въ родѣ грубаго башмака, изъ лыкъ, иногда
изъ бересты, шелюги, таловой, ивовой, вязовой коры: это берестяники,
шелюжники, бахоры, сту́пни, босовики; изъ драни молодого распарен-
наго дуба (чрнг.), есть и соломенные, курск., и пеньковые курпы 1),
крутцы, изъ оческовъ или изъ ветхихъ развитыхъ веревокъ, шептуны
и волосяники, изъ конскихъ гривъ и хвостовъ. Лапоть плетется въ
5—12 лыкъ, [54] на колодкѣ, кочедыкомъ, и состоитъ изъ плетня́ (по-
дошвы), головы (переду), обу́шника (боковъ) и запя́тника; обушникъ
или кайма сходится концами на запятникѣ, и связываясь, образуетъ
обо́рникъ, родъ петли, въ которую продѣваются оборы. Поперечныя
лыка, загибаемыя на обушникѣ, называются ку́рцами; въ плетнѣ
обычно десять курцевъ. Иногда лапоть еще подковыриваютъ, проводятъ
по плетню лыкомъ же или паклею; a пи́саные лапти украшаются
узорною подковыркою".
Подъ словомъ рукобитье собраны слѣдующія подробности свадеб-
ныхъ обычаевъ: „Битье по рукамъ отцевъ жениха и невѣсты, обычно
покрывъ руки полами кафтановъ, въ знакъ конечнаго согласія; конецъ
сватовства и начало свадебныхъ обрядовъ: помолвка, сговоръ, благо-
словенье, обрученье, зарученье, большой пропой; мѣстами (ярс.) руко-
битье бываетъ y отца жениха, гдѣ они ломаютъ пирогъ; но болѣе въ
домѣ отца невѣсты, и тогда затѣмъ бываетъ еще другой сговоръ; въ
такомъ случаѣ на рукобитіи опредѣляютъ кладку или столовыя деньги,
отъ отца жениха, и приданое невѣсты, a на сговорѣ благословляютъ
со священникомъ и вѣнчальными свѣчами; сама невѣста потчуетъ, раз-
даетъ дары, дѣвки величаютъ гостей и плачу нѣтъ. Черезъ день диръ
*) Не курцы ли? См. ниже.

41

y жениха: смотрятъ домъ или дворъ; черезъ день пирушка y невѣсты,
гости идутъ съ гостинцами; затѣмъ дѣвичникъ, гдѣ женихъ остается
не долго, a уходитъ домой пировать съ товарищами. На рукобитье
или на сговоръ ѣдутъ поѣздомъ: дьяконъ съ дружкой, священникъ съ
женихомъ, тамъ поѣзжане, a послѣднею сваха съ большимъ пряни-
комъ*". Находя столько подробностей свадебныхъ обрядовъ подъ сло-
вомъ рукобитье, можно только пожалѣть, что онѣ не помѣщены пред-
почтительно подъ словомъ сватьба, гдѣ читатель ничего подобнаго не
находитъ. Въ такомъ случаѣ при словѣ рукобитье достаточно было
бы одной ссылки на слово сватьбу, къ которому, конечно, скорѣе об-
ратится всякій, кто пожелаетъ ознакомиться съ этимъ отдѣломъ на-
родныхъ обычаевъ.
Слово домовой объяснено y Даля слѣдующимъ образомъ: „Домовой,
домовикъ, дѣдушка, постѣнъ, по́стень, ищунъ, [55] доможилъ, хо-
зяинъ, жаровикъ; не́жить, другая половина (олон.), сусѣдко, батанушка;
духъ хранитель и обидчикъ дома; стучитъ и возится по ночамъ, про-
казитъ, душитъ, ради шутки, соннаго; гладитъ мохнатою рукою къ
добру и пр. Онъ особенно хозяйничаетъ на конюшнѣ, заплетаетъ лю-
бимой лошади гриву въ колтунъ, a нелюбую вгоняетъ въ мыло и
иногда осаживаетъ ее, разбиваетъ параличемъ, даже протаскиваетъ въ
подворотню. Есть домовой сараешникъ, конюшникъ, ба́енникъ, и женск.
банный волосатка; все это нежить ни человѣкъ, ни духъ, жильцы
стихійные, куда причисляютъ и полеваго лѣшаго, кикимору, русалокъ
(шутовокъ, лопастъ) и водянаго; но послѣдній всѣхъ злѣе и его не-
рѣдко зовутъ нечистымъ, сатаной. Домоваго можно увидать въ ночи
на Свѣтлое Воскресенье въ хлѣву; онъ косматъ, но болѣе этой при-
мѣты нельзя упомнить ничего; онъ отшибаетъ память". Затѣмъ слѣ-
дуютъ поговорки.
Подобныя вещественныя толкованія въ словарѣ Даля относятся
къ столь разнороднымъ предметамъ, что мы никакъ не можемъ взять
на себя критической ихъ повѣрки: это потребовало бы особенныхъ
разысканій) къ нашей задачѣ не относящихся; указываемъ только на
тотъ обширный кругъ свѣдѣній о русскомъ народѣ, который охватилъ
Даль въ своемъ словарѣ, a вмѣстѣ и на разнородность замѣтокъ, ко-
торыя онъ собралъ, изучая народный языкъ. Найдутся, конечно, и
между ними многія, требующія поправокъ и дополненій; тѣмъ не
менѣе однакоже самая масса ихъ, почерпнутая не изъ книгъ, a изъ
непосредственнаго общенія съ народомъ и изъ нагляднаго знакомства
съ гіредметами, составляетъ уже дѣло чрезвычайно важное какъ въ
лингвистическомъ, такъ и въ этнографическомъ отношеніяхъ. Собраніе
такихъ указаній должно быть высоко цѣнимо какъ основаніе для даль-
нѣйшихъ разысканій и болѣе полныхъ, приведенныхъ въ систему
вѣдѣній.

42

Мы бы могли сдѣлать еще множество выписокъ въ свидѣтельство
того, какъ богатъ словарь Даля объясненіями разныхъ сторонъ жизни
русскаго народа и русской природы; но предѣлы [56] разбора заставляютъ
насъ удовольствоваться предложенными примѣрами. Назовемъ лишь нѣ-
сколько словъ, подъ которыми читатель можетъ самъ найти болѣе или
менѣе подробныя и интересныя толкованія этого рода: баба (бабка),
багренье, береза, бирка, бичева бурлакъ, гвоздь, гряда, десятина,
жало, замокъ, запѣвала, завѣщаніе, закромить, запой, изба, сайка, те-
лега; дерево, бобръ, гора, горло, жало, лягушка, легкія, сыртъ, сусло,
увалъ, учугъ; кладъ, кукушка, навье, нежить. Подъ словомъ вѣтеръ
исчислены всѣ употребительныя въ Россіи названія вѣтровъ. Иногда
къ толкованію слова, для большей ясности, присоединены чертежи.
Такъ при словѣ говядина нарисованъ быкъ, съ означеніемъ названія
каждой части его мяса. Такимъ же образомъ представлены въ своемъ
мѣстѣ рисунки разныхъ сортовъ шляпъ и каждая форма отмѣчена
свойственнымъ ей именемъ 2). Слово грибъ сопровождается обширною
номенклатурой всѣхъ видовъ этого растенія; при объясненіи дерева
показаны всѣ разнообразныя части его *и употребительныя въ народѣ
названія ихъ.
Относительно словъ, принадлежащихъ къ области ботаники и зоо-
логіи, Отдѣленіе сочло нужнымъ просить гг. академиковъ Рупрехта
и Шренка высказать свое мнѣніе о достоинствѣ словаря Даля по
этимъ частямъ. Ф. И- Рупрехтъ отозвался, что, приготовляя самъ къ
изданію собранныя имъ русскія народныя названія растеній, онъ часто
съ пользою обращался къ разбираемому нами словарю и въ этомъ
отношеніи долженъ отдать ему предпочтеніе передъ словаремъ Ака-
деміи, который, не имѣя въ виду какой-либо спеціальной цѣли, по-
строенъ главнымъ образомъ на языкѣ литературномъ. Л. И. Шренкъ
въ подробной запискѣ о зоологическихъ названіяхъ словаря заявилъ,
что несмотря на отысканные въ немъ пропуски и промахи, авторъ
однакоже и съ [57] этой стороны вообще заслуживаетъ одобреніе и
благодарность 3).
Разсмотрѣвъ словарь съ разныхъ сторонъ, перейдемъ теперь къ
общему о немъ заключенію. Хотя онъ и не отвѣчаетъ всѣмъ требо-
ваніямъ строго-ученой критики, однакожъ его богатое содержаніе,
лексическое и вещественное, въ значительной мѣрѣ искупаетъ ука-
1) Правильнѣе: бечева. не имѣющая ничего общаго ни съ бичемъ, ии вообще съ
гл., бить.
2) Образцомъ подобныхъ иллюстрацій, очевидно, послужилъ Далю англійскій сло-
варь американца Вебстера, о чемъ слѣдовало бы упомянуть въ Напутномъ словѣ.
Впрочемъ такіе рисунки прилагаются y Даля только изрѣдка, въ видѣ исключенія.
3) Отзывы гг. Рупрехта и Шренка см. въ YII томѣ Сборника Отдѣленія рус-
скаго яз. и слов.

43

занные недостатки. Собранныя Далемъ сокровища языка и ума народ-
наго даютъ цѣлую массу новаго матеріала не только для. науки рус-
скаго слова, но и для этнографіи. Въ послѣднемъ отношеніи заслуга
автора уже публично засвидѣтельствована Географическимъ обществомъ,
присудившимъ ему за словарь Константиновскую медаль. Къ труду
этому будутъ обращаться всѣ, кому нужно изучать съ какой бы ни
было стороны народную жизнь; онъ долженъ также сдѣлаться на-
стольною книгою всякаго, кто вдумывается въ родной языкъ, кто хо-
четъ короче узнать его богатства, a тѣмъ болѣе, кто трудится надъ
изслѣдованіемъ его законовъ. Но словарь Даля—книга не только по-
лезная и нужная, это—книга занимательная : всякій любитель отече-
ственнаго слова можетъ читать ее или хоть перелистывать съ уДо-
вольствіемъ. Сколько онъ найдетъ въ ней знакомаго, родного, любез-
наго, и сколько новаго, любопытнаго, назидательнаго! Сколько выне-
сетъ изъ каждаго чтеній свѣдѣній драгоцѣнныхъ и для житейскаго
обихода, и для литературнаго дѣла! Въ современной русской лексико-
графіи это безъ всякаго сравненія самый полный и многообъемлющій
словарь; притомъ это трудъ, задуманный смѣло и оригинально, вы-
полненный самостоятельно. Совершеніе подобнаго труда, при всѣхъ
его недостаткахъ, есть подвигъ важный, рѣдкій въ нашей литературѣ:
давно уже y насъ не было такого обширнаго и вѣскаго по русскому
языку сочиненія, которое могло бы итти въ сравненіе съ этимъ. Едва ли
скоро можно ожидать подобнаго. Составленіе словаря есть [58] вообще
дѣло особенно трудное, менѣе другихъ видное и благодарное, тре-
бующее значительнаго самоотверженія, на которое по тому самому не
многіе рѣшаются. Тѣмъ замѣчательнѣе такой трудъ, когда онъ ве-
дется отъ начала до конца однимъ лицомъ, безъ сотрудниковъ и по-
мощниковъ. Книга, которая въ настоящемъ случаѣ подлежитъ нашему
суду, не есть, конечно, трудъ ученаго, стоящаго въ уровень съ со-
временнымъ состояніемъ своей науки; но это трудъ мыслящаго писа-
теля, который всего себя посвятилъ практическому изученію русскаго
языка съ одной опредѣленной точки зрѣнія, въ виду одной ясно со-
знанной имъ цѣли; это—плодъ добросовѣстныхъ занятій цѣлой жизни.
Автору не удалось обнять своего предмета со всѣхъ сторонъ; онъ не
записной филологъ, не проникъ во всѣ тайны законовъ языка, но и
то, что онъ сдѣлалъ для родного слова, останется почетнымъ памят-
никомъ его дѣятельности, навсегда сохранитъ значеніе въ исторіи
русскаго языка и русской лексикографіи. Его словарь есть первый *въ
обширныхъ размѣрахъ опытъ построить разработку и употребленіе
языка на новыхъ основаніяхъ. Множество поднятыхъ имъ вопросовъ
должно быть поставлено Далю въ существенную заслугу; конечно, не
всѣ они имъ самимъ удовлетворительно рѣшены; но и то уже важно,
что онъ ихъ возбудилъ: подвергая ихъ общему обсужденію, онъ вы-

44

зываетъ къ пересмотру того, что обратилось въ безсознательную при-
вычку.
Въ трудѣ Даля насъ поражаютъ два личныя достоинства автора,
безъ которыхъ онъ не могъ бы и выполнить своей задачи: это прежде
всего энергическая настойчивость и упорное постоянство въ преслѣ-
дованіи цѣли, не только при окончательномъ осуществленіи плана, но
и при подготовительномъ, многолѣтнемъ собираніи матеріаловъ. Дру-
гимъ важнымъ условіемъ для совершенія такого обширнаго труда
было скромное сознаніе авторомъ мѣры своихъ силъ и той доли
пользы, какую онъ могъ принести русскому слову. „Всего одному
не дано", говоритъ онъ въ Напутномъ словѣ „да и не обнять, a
дана всякому своя часть, свой талантъ, который онъ и обязанъ
пускать въ оборотъ, a не [59] зарывать, вмѣстѣ съ собою, въ землю...
Найдутся болѣе даровитые и ученые труженики, коимъ уже легче бу-
детъ дополнить то, чего недостаетъ, найдя одну часть дѣла готовою.
Можетъ быть, именно тотъ, кто успѣшно введетъ въ русскій словарь
сравненія со всѣми славянскими наречіями, кто вставитъ и нашъ
древній языкъ и указанія на начальные корни, можетъ быть онъ-то
именно и затруднился бы составленіемъ той части, которая образуетъ
основу и сущность моего словаря; во всякомъ же случаѣ дополнять и
исправлять полегче, чѣмъ составлять вновь" *). Такимъ образомъ самъ
Даль прямо высказалъ свое убѣжденіе, что главное достоинство его
словаря заключается въ богатствѣ представляемаго имъ матеріала.
Замѣчая, что собранные имъ издавна запасы давали ему право или,
вѣрнѣе, налагали на него обязанность, и безъ достаточной учености,
предпринять такой трудъ, авторъ прибавляетъ, что рядомъ съ тѣмъ
нашлось y него „сильное сочувствіе къ живому рускому языку, какъ
ходитъ онъ устно изъ конца въ конецъ по всей нашей родинѣ и нѣ-
которое пониманіе его, близкое съ нимъ знакомство, могущее, хотя
въ одномъ этомъ направленіи, замѣнить ученость; нашлась наконецъ
и любовь къ нему, ручавшаяся за одолѣніе труда, за стойкую, усид-
чивую работу надъ этимъ дѣломъ, по конецъ жизни" 2). Эту горячую
любовь къ русскому языку Даль убѣдительно доказалъ своимъ послѣд-
нимъ трудомъ. И самая идея, положенная въ основу его, хотя въ про-
веденіи ея авторъ не уберегся отъ нѣкоторыхъ увлеченій, заслужи-
ваетъ полнаго нашего сочувствія; къ тому- же она и вполнѣ совре-
менна: въ такую пору, когда русскій народъ, освобожденный по вели-
кодушному слову своего Государя, начинаетъ жить новою жизнью и
сознавать свои духовныя потребности,—какъ кстати воздвигается хра-
нилище его словесныхъ богатствъ, какъ во-время собиратель ихъ на-
1) Сл., ч. I, стр. iv—v.
2) Сл., ч. I, стр. IV.

45

поминаетъ намъ, что мы слишкомъ удалились отъ естественныхъ источ-
никовъ рѣчи, и, предостерегая [60] насъ отъ дальнѣйшихъ въ этомъ
смыслѣ уклоненій, указываетъ намъ на чистый и здравый родникъ
языка народнаго, который, по его словамъ, „силенъ, свѣжъ, богатъ, кра-
токъ и ясенъ". Такой взглядъ совершенно согласенъ съ желаніемъ
Ломоносова возбудить „ревность тѣхъ, которые къ прославленію оте-
чества природнымъ языкомъ усердствуютъ, вѣдая, что съ паденіемъ
онаго безъ искусныхъ въ немъ писателей затмится слава всего на-
рода" 1). Не случайно произносится здѣсь имя перваго законодателя
нашей письменности. Мы знаемъ, какъ пламенно онъ любилъ русскій
языкъ, съ какимъ восторгомъ говорилъ о немъ: „Повелитель многихъ
языковъ, языкъ Россійскій не только обширностью мѣстъ, гдѣ онъ
господствуетъ, но купно и собственнымъ своимъ пространствомъ и до-
вольствіемъ великъ предъ всѣми въ Европѣ... Ежели чего точно изоб-
разить не можемъ, — не языку нашему, но недовольному своему въ
немъ искусству приписывать долженствуемъ. Кто отчасу далѣе въ
немъ углубляется, употребляя предводителемъ общее философское по-
нятіе о человѣческомъ словѣ, тотъ увидитъ безмѣрно широкое поле
или, лучше сказать, едва предѣлы имѣющее море" 2).
Въ разсмотрѣнномъ словарѣ мы видимъ смѣлую попытку охватить
это безбрежное море русскаго слова. Можно съ увѣренностью сказать,
что никакой другой трудъ не былъ бы привѣтствованъ самимъ Ломо-
носовымъ съ такою задушевною радостью, какъ именно словарь, по-
ставившій себѣ задачей обнять все неисчерпаемое богатство родного
языка и содѣйствовать чистотѣ его. И потому награда, учрежденная
въ честь великаго русскаго 'ученаго для увѣнчанія трудовъ, обога-
щающихъ науку, по всей справедливости должна выпасть на долю
словаря, направленнаго къ обозначенной цѣли. Отдѣленіе русскаго
языка и словесности тѣмъ съ большимъ удовольствіемъ присуждаетъ
ее нынѣ, что думаетъ принести этимъ новую дань уваженія памяти
Ломоносова. Академія наукъ ничѣмъ инымъ не могла бы лучше вы-
разить своего одобренія заслуженному ветерану нашей литературы,
неутомимому подвижнику и собирателю живого русскаго слова.
х) Соч. Лом., т. I, стр. 533, 534.
2) Тамъ же, т. III, стр. 250.

46

КАРАМЗИНЪ ВЪ ИСТОРІИ РУССКАГО ЛИТЕРАТУРНАГО ЯЗЫКА,
Пересмотръ вопроса о началѣ „новаго слога".
1867.
Современники Карамзина признали его преобразователемъ литера-
турнаго языка. Въ разборѣ Разсужденія Шишкова о старомъ и новомъ
слогѣ Макаровъ въ 1803 году сказалъ: „Г. Карамзинъ сдѣлалъ эпоху
въ Исторіи Русскаго языка. Такъ мы думаемъ, и, сколько намъ из-
вѣстно, такъ думаетъ Публика" *)• Самъ Шишковъ не отвергалъ этого
безусловно, и возражая Макарову, замѣтилъ: „Я не знаю, сдѣлалъ ли
г. Карамзинъ эпоху въ исторіи русскаго языка, но ежели сдѣлалъ,
такъ это очень худо; ибо естьли сдѣлать эпоху значитъ произвесть
нѣкоторую перемѣну въ слогѣ, то въ книгѣ моей пространно и ясно
показано, какая перемѣна воспослѣдовала съ языкомъ нашимъ" 2).
Позднѣе (1823) А. Бестужевъ (Марлинскій) такъ отозвался о Ка-
рамзинѣ: „Онъ преобразовалъ книжный языкъ Русскій, звучный, бо-
гатый, сильный въ сущности, но уже отягчалый въ рукахъ безталант-
ныхъ Писателей и невѣждъ-переводчиковъ. Онъ двинулъ счастливою
новизною ржавыя колеса его механизма, [63] отбросилъ чуждую пестроту
въ словахъ, въ словосочиненіи, и далъ ему народное лице" 8). Этотъ
взглядъ до сихъ поръ никѣмъ не былъ оспариваемъ, и еще недавно
его снова высказали многіе при празднованіи юбилея Карамзина. „По-
колѣнія младшія", говоритъ напримѣръ, Ф. И. Буслаевъ 4), „учились
*) Москов. Меркурій, дек. 1803, стр. 190. Такъ какъ въ настоящей статьѣ дѣло
идетъ о языкѣ, то приводимыя въ ней мѣста изъ прежнихъ писателей сообщаются съ
соблюденіемъ ихъ первоначальной орѳографіи и пунктуаціи. — О Петрѣ Ивановичѣ
Макаровѣ и его журналѣ см. статью г. Геннади въ „Современникъ" 1854 г., т. XLYII,
отд. Ш, стр. 66—94.
2) Прибавленіе къ Разсужд. о стар. и нов. слогѣ, 1804, стр. 147.
3) Полярная Звѣзда 1823 г. — „Взглядъ на старую и новую словесность въ
Россіи", стр. 15.
4) Рѣчь о Письмахъ Русскаго Путешественника, въ Москов. Университет.
Извѣстіяхъ 1866, № 3, стр. 185.

47

и теперь еще учатся мыслить и выражать свои мысли по его сочине-
ніямъ, на которыхъ и доселѣ основываются и русскій синтаксисъ, и
русская стилистика". Но въ то же время явился другой взглядъ, сильно
ограничивающій значеніе Карамзина въ исторіи литературнаго языка.
„Если посмотрѣть", сказалъ въ Харьковѣ профессоръ H. А. Лавров-
скій *), „на языкъ Карамзина съ внѣшней стороны, то-есть, на исклю-
ченіе изъ него церковно-славянской примѣси, на краткость и отры-
вочность предложеній, вообще на то сближеніе его съ языкомъ обра-
зованнаго общества, которое прежде всего ставятъ ему въ заслугу, то
нельзя не замѣтить, что все это сдѣлано еще задолго до него... Если
посмотрѣть на языкъ лучшихъ статей нашихъ сатирическихъ журна-
ловъ 70-хъ и 80-хъ годовъ, на языкъ Фонъ-Визина, или хоть на
языкъ Вступленія къ Почтѣ Духовъ Крылова, писаннаго въ 1789 году,
то едва ли въ этомъ отношеніи можно замѣтить большое различіе
сравнительно съ языкомъ Писемъ Русскаго Путешественника; въ этомъ
смыслѣ едва ли будетъ справедливо повторять старую фразу о пре-
образованіи Карамзинымъ литературнаго языка... Языкъ Карамзина,
вовсе не новый по внѣшнему построенію фразы, былъ дѣйствительно
новымъ по мыслямъ, чувствованіямъ и образамъ, выраженіемъ кото-
рыхъ онъ явился и которые были плодомъ всего новаго образователь-
наго содержанія, усвоеннаго имъ; онъ былъ дѣйствительно новымъ по
симпатичности, нѣжности, сердечности, исходившимъ изъ природы Ка-
рамзина. Въ этомъ смыслѣ, если [64] хотите, онъ былъ преобразователемъ
литературнаго языка, но преобразователемъ безъ собственнаго вѣ-
дома".
Такимъ образомъ авторъ этихъ строкъ находитъ, что Карамзинъ,
несмотря на новость содержанія своихъ сочиненій, на новость пущен-
ныхъ имъ въ ходъ идей, чувствованій и образовъ, обошелся безъ
новыхъ способовъ выраженія, безъ сообщенія словамъ болѣе опредѣ-
леннаго или разнообразнаго смысла, безъ новаго строя рѣчи. Но вы-
ражать по-старому новыя мысли не значитъ преобразовывать языкъ,
и, признавъ въ сочиненіяхъ Карамзина только внутреннюю сторону
новою, слѣдовало бы выразиться рѣшительнѣе и уже вовсе не остав-
лять за нимъ права на названіе преобразователя языка. Допустивъ,
что Карамзинъ, въ нѣкоторомъ смыслѣ, все-таки заслужилъ это на-
званіе, хотя и безъ собственнаго вѣдома, г. Лавровскій говоритъ
однакоже: „Карамзинъ, воспитанный на произведеніяхъ первоклассныхъ
писателей, произведенія которыхъ выражаютъ мысли, чувствованія и
образы фантазіи со всею непосредственностію языка, не могъ допу-
стить и въ своемъ языкѣ ни малѣйшей искусственности, стремился къ
той же непосредственности выраженія, работалъ долго надъ собою,
J) Карамзинъ и его литературная дѣятельность. стр. 4І).

48

устраняя всѣ препятствія, затрудняющія эту непосредственность вы-
раженія, всякую фальшь, затемняющую его искренность". Но развѣ
такой трудъ, такая упорная борьба мысли съ словомъ въ языкѣ, еще
не установившемся, можетъ успѣшно совершиться безъ замѣтной й
притомъ сознательной обработки самаго языка?
Чтобы во всей подробности разъяснить вопросъ о значеніи Карам-
зина въ этомъ отношеніи, намъ недостаетъ еще обширныхъ пригото-
вительныхъ работъ по исторіи языка вообще, недостаетъ, между про-
чимъ, словарей отдѣльныхъ писателей, хотя бы одного ломоносовскаго
періода. Тѣмъ не менѣе мы и теперь уже можемъ достигнуть довольно
положительныхъ выводовъ, если сравнимъ съ разныхъ сторонъ языкъ
Карамзина съ языкомъ ближайшихъ его предшественниковъ, совре-
менниковъ и писавшихъ непосредственно за нимъ, если рядомъ съ
первымъ его журналомъ [65]поставимъ другія періодическія изданія за то
же время, если далѣе внимательно разсмотримъ обвиненія противни-
ковъ и возраженія приверженцевъ его. Это и должно составить глав-
ный предметъ настоящей статьи.
Никакое развитіе не происходитъ внезапно, безъ послѣдовательной
работы; въ исторіи, какъ и въ природѣ, скачковъ не бываетъ. Тѣ
улучшенія въ русской письменной рѣчи, на которыя указываетъ
г. Лавровскій, какъ на явленія, совершившіяся еще до Карамзина,
дѣйствительно начались прежде него; но достигли ли они уже тогда
достаточнаго развитія, были ли они кѣмъ-нибудь проведены въ общее
сознаніе и даже сознавались ли они самими писателями, y которыхъ
встрѣчаются? Не Карамзинъ ли первый возвелъ ихъ въ систему? Не
онъ ли болѣе всѣхъ содѣйствовалъ ихъ распространенію и торжеству
въ литературѣ? Несомнѣнно, что потребность всякихъ улучшеній
прежде всего, хотя еще и смутно, ощущается въ массѣ общества;
новыя идеи зарождаются y многихъ вдругъ, носятся въ воздухѣ; но
онѣ до тѣхъ поръ не осуществляются вполнѣ, не входятъ оконча-
тельно въ жизнь, пока человѣкъ, сильнѣе другихъ ими проникнутый,
не выяснитъ ихъ и не пуститъ съ особенной энергіей въ оборотъ. Бы-
ваютъ передовые люди во всѣхъ отрасляхъ умственной дѣятельности:
они бываютъ и въ развитіи не установившагося еще литературнаго
языка. Они-то становятся надолго образцами, увлекаютъ другихъ за
собою. Употребленіе письменной рѣчи подчинено особымъ законамъ,
которыхъ сознаніе выработывается постепенно. До ея установленія,
или вѣрнѣе, до возведенія ея на извѣстную степень опредѣленности,
происходила y насъ борьба между ею и языкомъ народнымъ. Долго
господствовалъ особый книжный языкъ, который только мало-по-малу
уступалъ вліянію разговорнаго, и примиреніе между ними соверши-
лось не прежде, какъ когда примѣръ тому увидѣли въ произведеніяхъ
замѣчательнаго таланта. Правда, къ такому примиренію стремилась

49

уже и прежде нѣкоторая часть писателей; но оно въ первый разъ
было достигнуто однимъ, который и провелъ это явленіе въ сознаніе [66]
общества: въ трудахъ Карамзина совершилось рѣшительное вступленіе
языка въ новый періодъ его литературнаго развитія.
Въ чемъ же именно состояла заслуга Карамзина въ этомъ отно-
шеніи?
Уже Ломоносовымъ собственно русскому, народному языку была
отведена въ литературѣ нѣкоторая область: ее составлялъ такъ назы-
ваемый низкій или простой слогъ, назначенный въ удѣлъ пѣснямъ,
эпиграммамъ, комедіямъ, дружескимъ письмамъ и „описаніямъ обык-
новенныхъ дѣлъ" *). Изъ' этихъ-то тѣсныхъ границъ должны были
постепенно итти завоеванія народной рѣчи въ литературѣ. Естественно
было, что тѣ писатели, которые предпочтительно разрабатывали одинъ
изъ названныхъ видовъ сочиненій, находились относительно языка въ
выгоднѣйшемъ положеніи, нежели другіе. Сюда принадлежали изда-
тели сатирическихъ журналовъ, въ томъ числѣ и Крыловъ; въ такомъ
же положеніи былъ Фонъ-Визинъ, какъ комикъ и авторъ писемъ. Въ
исчисленныхъ видахъ сочиненій мы дѣйствительно замѣчаемъ послѣ
Ломоносова, какъ уже и подъ собственнымъ его перомъ, успѣшное
употребленіе просторѣчія. Но тутъ насъ поражаютъ два явленія: во-
первыхъ, невыдержанность этого языка и часто возвращающаяся при-
мѣсь книжныхъ церковно-славянскихъ словъ, особливо частицъ, и во-
вторыхъ, чуждый синтактическій складъ, который беретъ верхъ всякій
разъ, какъ только авторъ выйдетъ изъ тѣсной рамки чисто-повѣство-
вательной рѣчи.
Въ сатирическихъ журналахъ 1770-хъ и 80-хъ годовъ очень гладкія
фразы смѣняются нерѣдко такими, которыя страдаютъ дикостью формъ
и оборотовъ. Такъ, напримѣръ, въ Жгівописцѣ Новикова мы читаемъ,
„Желалъ бы я, чтобъ Россія, любезное мое отечество, меньше имѣло
нужды въ типографическихъ товарахъ, выписываемыхъ по милости
иностранцевъ"! Но тотчасъ за этою безукоризненною фразой слѣдуетъ
такая: „Естьли какое находитъ она препятство къ тому, чтобъ на-
рещися ей за превосходныя [67] свои совершенства несравненною подъ
солнцемъ страною, то другаго нѣтъ, какъ сей токмо недостатокъ"^2).
Не значитъ ли это, что тогда писали по большей части безсознательно
то лучше, то хуже? Подобную неровность и смѣсь выраженій, даже
въ сатирическихъ и шуточныхъ статьяхъ, представляетъ еще и Co-
бесѣдникъ Любителей Россійскаго Слова (1783—1784), хотя онъ начался
только за 8 лѣтъ до Московскаго Журнала Карамзина.
Въ сатирическихъ письмахъ Почты Духовъ (1789) языкъ Крылова
*) Ломоносовъ — О пользѣ книгъ церковныхъ. Ср. выше, стр. 4.
2) Живописецъ, изд. VII, стр. 83.

50

замѣчательно простъ, и если не смотрѣть на грамматику и орѳогра-
фію, въ которыхъ небрежность доведена тутъ до послѣдней крайности.
то можно даже сказать, что онъ отличается чистотой; но, отдавъ въ
этомъ полную справедливость Крылову, мы вмѣстѣ съ его біографомъ
прибавимъ: „Въ его стихотвореніяхъ, относящихся къ этому періоду
жизни его, вы чувствуете, какъ рабски подчиняется онъ образцамъ,
заимствуя изъ нихъ выраженія, изысканность украшеній, обороты и
неестественный тонъ" Мало того: и въ прозаическихъ статьяхъ
смѣшаннаго содержанія Крыловъ выражается совсѣмъ не такъ, какъ
въ сатирическихъ. Въ разборѣ комедіи Клушина Смѣхъ и горе, писан-
номъ уже въ 1793 году, онъ, напримѣръ, говоритъ: „Самая развязка
не иное есть, какъ свободная и хорошая игра авторскаго воображенія,
она прекрасна, естьли судить и смотрѣть ее одное; но излишна, естьли
взять ее въ связь поэмы. Никогда хитрость достигнуть къ цѣли, не
должна быть труднѣе препятствъ къ тому противу положенныхъ. A
еще болѣе никогда не должно употреблять тамъ большей хитрости,
гдѣ нѣтъ большихъ препятствъ, которые бы ее оправдывали!" 2). Лю-
бопытно, что въ поэтическомъ языкѣ [68] Крыловъ никогда не могъ
вполнѣ освободиться отъ нѣкоторой шероховатости выраженія, и до
конца не усвоилъ себѣ легкости и гладкости, выработанныхъ писате-
лями карамзинскаго періода.
Въ письмахъ и комедіяхъ Фонъ-Визина языкъ, вообще говоря,
также простъ и чистъ; но какъ скоро авторъ Недоросля обращается
къ предметамъ болѣе важнымъ, выходящимъ изъ предѣловъ вседнев-
наго быта, рѣчь его начинаетъ то пестрѣться славянизмами, то отзы-
ваться латино-нѣмецкимъ словосочиненіемъ. Такъ Стародумъ, въ одномъ
изъ писемъ своихъ говоритъ: „Мы не имѣемъ тѣхъ народныхъ со-
1) Плетневъ—Полное собр. соч. И. Крылова, Спб. 1847, т. I, стр. XXIII.
2) С.-Петербургскій Меркурій, ч. I, стр. 121. Здѣсь выписано это мѣсто во всей
точности, съ удержаніемъ всѣхъ особенностей подлиннаго текста. Замѣтимъ кстати,
что въ юнгмейстеровомъ изданіи Крылова не только исправлены грамматическіе про-
махи, но и языкъ подновленъ, такъ что желающій читать Крылова съ цѣлью изученія
его долженъ обратиться къ первоначальнымъ изданіямъ его журнала. Такъ и въ при-
веденныхъ мною строкахъ сдѣлано въ названномъ изданіи нѣсколько измѣненій: вмѣ-
сто не иное что есть напечатано: есть не что иное, вмѣсто одное—одну, вмѣсто
противу положенныхъ—противоположныхъ (Полн. собр. соч. Крылова, ч. I, стр.
332). Въ другихъ статьяхъ есть еще гораздо значительнѣйшія поправки; мѣстами пе-
редѣланы цѣлыя фразы. Напримѣръ, въ Похвальной рѣчи Ермалафиду, вмѣсто:
едва минуло отъ роду пятнадцать лѣтъ нашему герою, какъ отданъ онъ,
напечатано: „герой нашъ лѣтъ 15-ти отданъ былъ"; вмѣсто: когда я буду читать,
то когда жъ писать останется мнѣ время,—„если я безпрестанно буду читать,
то когда жъ я буду писать"; вмѣсто: толико то глубокое спокойствіе—„такое глубокое
спокойствіе", и проч., и проч. Забота о подновленіи текста Крылова доходила до того,
что въ названномъ изданіи мѣстоименіе сей въ большей части случаевъ замѣнено сло-
вомъ этотъ.

51

браній, кои витіи большую дверь въ славѣ отворяютъ, и гдѣ побѣда
краснорѣчія не пустою хвалою, но Претурою, Архонціями и Консуль-
ствами вознаграждается. Демосѳенъ и Цицеронъ въ той землѣ, гдѣ
даръ краснорѣчія въ однихъ похвальныхъ словахъ ограниченъ, были
бы риторы не лучше Максима Тирянина; a Прокоповичъ, Ломоносовъ,
Елагинъ и Поповскій въ Аѳинахъ и Римѣ были бы Демосѳены и Ци-
цероны; по крайней мѣрѣ церковное наше краснорѣчіе доказываетъ,
что Россіяне при равныхъ случаяхъ никакой націи не уступаютъ" 1).
Въ „Словѣ на выздоровленіе великаго князя", въ „Описаніи житія
графа Н. И. Панина", даже въ „Чистосердечномъ признаніи" встрѣ-
чается много славянскихъ словъ, частицъ и оборотовъ. Въ самыхъ
письмахъ Фонъ-Визина не мало устарѣлыхъ реченій, постепенно от-
брошенныхъ Карамзинымъ, по крайней мѣрѣ [69] въ извѣстномъ смыслѣ,
какъ напримѣръ упражняться въ значеніи заниматься. Такъ въ письмѣ
къ Стародуму сказано: „ ... Какъ болѣзнь не позволяетъ мнѣ упражняться
въ родѣ сочиненій, кои требуютъ такого непрерывнаго вниманія и
размышленія, каковыя потребны въ театральныхъ сочиненіяхъ; съ дру-
гой же стороны привычка упражняться въ писаніи сдѣлала сіе упраж-
неніе для меня нуждою: то и рѣшился я издавать періодическое тво-
реніе, гдѣ разность матеріи не требуетъ непрерывнаго вниманія, a
паче можетъ служить мнѣ забавою" 2). Поэтому нельзя не согласиться
съ замѣчаніемъ Бѣлинскаго, что хотя „языкъ Фонъ-Визина рѣзко от-
дѣляется отъ языка ломоносовскаго и близко подходитъ къ карамзин-
скому, но тѣмъ не менѣе Фонъ-Визинъ относится къ писателямъ ло-
моносовскаго періода русской литературы" 3). Можно прибавить, что
до Карамзина было въ ней нѣсколько человѣкъ, которые писали лучше
другихъ, но они никому не передавали началъ, принятыхъ ими въ
руководство, и такъ какъ въ сочиненіяхъ ихъ господствуетъ языкъ
неровный, разнохарактерный, то мы въ правѣ заключить, что они въ
сущности держались еще ломоносовскаго ученія о трехъ родахъ
слога, отличающихся между собою разною мѣрою славянской при-
мѣси. Замѣчательно, что почти до самаго появленія Карамзина
большинство писателей, въ высшихъ родахъ сочиненій, выражались
гораздо хуже Ломоносова, и, не имѣя ни его теоретическихъ по-
знаній въ языкѣ, ни его яснаго ума и такта, запутывались въ
*) Соч. Фонъ-Визина, Спб. 1866, стр. 248.
2) Соч. Фонъ-Визина, стр. 228. Сначала и Карамзинъ употреблялъ слово упраж-
няться въ такомъ смыслѣ; но потомъ оно получило y него болѣе тѣсное значеніе.
3) Соч. Бѣлинскаго, ч. VIII, стр. 136.—Позволяю себѣ сослаться здѣсь и на свою
статью о Фонъ-Визинѣ князя Вяземскаго (Спб. Вѣдом. 1848 г., № 281—283), въ
которой показано, что языкъ Фонъ-Визина представляетъ три разные оттѣнка, и об-
ращено уже вниманіе на успѣхъ русской" письменной рѣчи y нашихъ сатирическихъ
писателей.

52

лабиринтѣ латинскаго словорасположенія; къ тому же имъ недоста-
вало и его строгой разборчивости въ употребленіи славянскихъ
формъ и реченій. Отъ этихъ недостатковъ не убереглись даже многіе
изъ профессоровъ [70] Московскаго университета, не только въ концѣ
прошлаго вѣка, но еще и въ началѣ нынѣшняго. Въ ихъ рѣчахъ
попадаются, правда, очень гладкія, чистымъ языкомъ написанныя
мѣста, но чуть только ораторъ, по важности предмета, хочетъ под-
няться выше уровня вседневной рѣчи, y него является обычная при-
мѣсь славяно-латинской схоластики, вообще запутанные и длинные
періоды господствуютъ въ этихъ рѣчахъ надъ простотою русскаго
синтаксиса *)•
Такимъ-то образомъ, въ исходѣ 18-го столѣтія нашъ письменный
языкъ дѣлился какъ бы на двѣ струи, изъ которыхъ одна, дѣйстви-
тельно, болѣе и болѣе освобождалась отъ чуждыхъ церковно-славян-
скихъ элементовъ, сближаясь съ языкомъ народнымъ, a другая пред-
ставляла испорченный ломоносовскій языкъ высокаго штиля, то-есть,
языкъ, наружно построенный по началамъ геніальнаго образца, но ли-
шенный его зиждительнаго духа. Первая, очищенная струя проходила
почти исключительно чрезъ извѣстные только виды сочиненій, и тѣ
самые писатели, y которыхъ она пробивалась, готовы были, при из-
мѣненіи предмета и тона рѣчи, тотчасъ же обратиться къ другой,
мутной и ложной струѣ, такъ что обѣ онѣ безпрестанно сливались,
даже y одного и того же автора, иногда въ одномъ и томъ же сочи-
неніи.
Незадолго передъ тѣмъ, какъ Карамзинъ основалъ Московскій Жур-
налъ, въ Петербургѣ стало появляться (1788) еженедѣльное изданіе
Утренніе Часы. По языку этотъ журналъ, состоявшій преимущественно
изъ небольшихъ нравоучительныхъ статей, не выходилъ изъ ряда
обыкновенныхъ произведеній тогдашней литературы. Но онъ потому
особенно заслуживаетъ вниманія, что главный издатель его, Иванъ
Рахманиновъ 2), въ слѣдующемъ году вмѣстѣ съ Крыловымъ предпри-
нялъ изданіе Почты Духовъ. Оба журнала печатались, одинъ за дру-
гимъ, въ той же [71] типографіи, какъ показываетъ выставленный на
нихъ штемпель И. Р. Отсюда рождается вопросъ, не произошло ли
соединеніе этихъ двухъ литераторовъ для издательской дѣятельно-
сти еще до 1789 года и не участвовалъ ли Крыловъ уже и въ изданіи
Утреннихъ Часовъ, въ первомъ выпускѣ которыхъ говорится объ изда-
теляхъ. Но рѣшеніе этого вопроса сюда не относится, и я перехожу
къ другому журналу, который здѣсь нужнѣе принять въ соображеніе.
Г) GM. ниже образчики въ Приложеніи I.
2) Не Рахмановъ, какъ названъ въ біографіи Крылова (стр. ххі Юнгмейстерова
изданія) товарищъ его по изданію Почты Духовъ. Эта погрѣшность перешла уже и
во множество другихъ статей о Крыловѣ.

53

Это—Чтеніе для вкуса, разума и чувствованій, возникшее въ одно
время съ Московскимъ Журналомъ. Въ изданіи Чтенія главное участіе
принимали Сохацкій и Подшиваловъ х). Ихъ называютъ то предше-
ственниками, то сподвижниками Карамзина въ дѣлѣ улучшенія лите-
ратурнаго языка 2). Но вполнѣ ли это вѣрно? Сохацкій и Подшива-
ловъ были почти ровесниками Карамзина 3). Первый, уроженецъ Пол-
тавской губерніи, учился сперва въ Кіевской духовной академіи, a
потомъ уже въ Московскомъ университетѣ; во всю жизнь занимался
онъ преимущественно древней литературой и никогда не могъ усвоить
себѣ легкаго слога. „Казалось", замѣтилъ его біографъ еще въ
1821 году 4), „что изустное объясненіе его имѣло болѣе заниматель-
ности и пріятности, нежели самый слогъ, въ коемъ видна нѣкоторая
принужденность, происходившая отъ старанія быть точнымъ и выра-
зительнымъ. Словомъ, языкъ Сохацкаго навсегда сохранилъ отпеча-
токъ происхожденія и семинарскаго воспитанія [72] этого ученаго.
Ни изъ чего не видно, чтобы Сохацкій сочувствовалъ Карамзину:
извѣстно напротивъ, что онъ въ своемъ журналѣ Иппокрена или Утѣхи
любословія (характеристическое заглавіе!) помѣстилъ, 1799 г., направ-
ленные противъ Карамзина стихи: Oda въ честь моему другу. Совер-
шенно въ другомъ положеніи былъ Подшиваловъ. Подмосковный уро-
женецъ, солдатскій сынъ, съ 1782 г. студентъ Московскаго универси-
тета и вскорѣ „учитель россійскаго стиля", потомъ одинъ изъ рев-
ностнѣйшихъ членовъ литературнаго собранія при университетѣ, онъ
соединялъ въ себѣ гораздо болѣе условій къ тому, чтобы содѣйство-
вать успѣхамъ языка, и въ самомъ дѣлѣ усердно пошелъ по стопамъ
Карамзина. При его главномъ участіи университетское общество из-
давало, одинъ за другимъ, періодическіе сборники: Вечерняя Заря
(1782), Покоящійся Трудолюбецъ (1785), Чтеніе для вкуса (1791). По-
слѣдній изъ нихъ, какъ уже замѣчено, возникъ одновременно съ
Московскимъ Журналомъ, въ которомъ Подшиваловъ также принималъ
нѣкоторое участіе. О дружескихъ отношеніяхъ между нимъ и Карам-
1) Имя Сохацкаго упомянуто при этомъ журналѣ въ смирдинской Росписи. Въ
біографіяхъ какъ его, такъ и Подшивалова говорится объ участіи перваго только въ
позднѣйшихъ изданіяхъ послѣдняго. Впрочемъ, такъ ли было, или иначе, здѣсь это не
важно; #>дѣло въ томъ; что Сохацкій и Подшиваловъ дѣйствительно трудились вмѣстѣ
въ нѣкоторыхъ изданіяхъ.
2) Еще и въ одной рѣчи, произнесенной 1-го декабря 1866 г., Подшиваловъ на-
званъ предшественникомъ Карамзина. Это можно сказать развѣ въ томъ только отно-
шеніи, что Подшиваловъ участвовалъ въ изданіи нѣкоторыхъ сборниковъ прежде чѣмъ
появился Московскій Журналъ; но вѣдь и Карамзинъ не этимъ изданіемъ началъ
свое литературное поприще.
8) Сохацкій умеръ на 44-мъ году 18-го марта 1809; слѣдовательно, онъ родился
въ 1766. Подшиваловъ род. 2-го марта 1765 г.
4) Рѣчи въ торжественныхъ собраніяхъ Москов. универс, ч. Ш, стр. 64.

54

зинымъ есть нѣсколько свидѣтельствъ. Карамзинъ самъ не разъ гово-
ритъ о немъ въ своей перепискѣ съ Дмитріевымъ, называя его нашъ
пріятель и упоминая о получаемыхъ отъ него письмахъ. Подшиваловъ
читалъ корректуру сочиненій Дмитріева, когда печатались И мои без-
дѣлки, a потомъ имѣлъ попеченіе о продажѣ этой книжки. Въ біогра-
фической статьѣ о немъ ^Владиміръ Измайловъ говоритъ: „...Лучшимъ
утѣшеніемъ были для него новая связь и новое знакомство съ чело-
вѣкомъ, который начиналъ украшать россійскую словесность и выда-
валъ тогда Московскій Журналъ. Сей отличный авторъ полюбилъ въ
немъ хорошій характеръ и талантъ, и естьли на пути литературной
славы они стояли въ нѣкоторомъ отдаленіи одинъ отъ другаго, то со-
гласіе добрыхъ сердецъ сближало ихъ въ сношеніяхъ общественной
жизни и уничтожало разстояніе авторское. Къ чести Подшивалова, его
талантъ, безъ досады и зависти, [73] отдавалъ всегда справедливость
таланту гораздо превосходнѣйшему: нравственная черта рѣдкая,
особливо между авторами!" При такомъ отношеніи одного писателя
къ другому, особенно любопытно сравнить между собою ихъ одновре-
менныя изданія. Не говоря уже о безжизненности содержанія подши-
валовскаго Чтенія, объ отсутствіи въ немъ всякаго современнаго ин-
тереса, всякой оригинальности, и преобладаніи отвлеченно-нравоучи-
тельнаго характера, при обиліи бывшихъ тогда въ модѣ восточныхъ
повѣстей, замѣтимъ, что языкъ въ статьяхъ Чтенія представляетъ ту
же неровность и пестроту, которая господствуетъ почти во всѣхъ из-
даніяхъ того времени. Поучительно сличить самыя объявленія объ
изданіи Московскаго Журнала и Чтенія для вкуса, напечатанныя одно
за другимъ въ Московскихъ Вѣдомостяхъ 2). Объявленіе Карамзина
извѣстно 3); о Чтеніи было возвѣщено въ слѣдующихъ выраженіяхъ:
„Дабы доставить публикѣ періодическое полезное чтеніе, могущее за-
нимать удовольственнымъ образомъ духъ и сердце читающаго, и чрезъ
то самое подавать ему доброе времяпровожденіе, издаваемо будетъ
съ начала 'будущаго года, при каждомъ номерѣ Вѣдомостей по одному
листу, сочиненіе подъ титуломъ Чтеніе для вкуса, разума и чувство-
ваній, которое заключать въ себѣ будетъ статьи различнаго содер-
жанія въ стихахъ и прозѣ, не менѣе полезныя, любопытныя, какъ
пріятныя и забавныя. Издатели стараться будутъ, сообразуясь назва-
нію сего изданія, довольствовать онымъ вкусъ читателей своихъ, за-
нимать разумъ ихъ и возбуждать благородныя и пріятныя чувство-
ванія, наблюдая для сего величайшую разборчивость, дабы не токмо
*) Вѣстникъ Европы 1814, № 13, стр. 33.
2) Объявленіе объ изданіи Чтенія см. въ Моск. Вѣд. 1790 г. № 88 (2 ноября).
Объявленіе о Московскомъ Журналѣ приложено особо при № 89 (6 ноября).
3) Оно перепечатано въ книгѣ М. П. Погодина: Карамзинъ и проч., ч. I,
стр. 170.

55

помѣщаемы были приличныя матеріи, но и предлагаемы были онѣ
чистымъ и пріятнымъ слогомъ: кратко сказать, ничего не опустятъ,
чтобы листы сіи приносили удовольствіе [74] и пользу читателямъ
всякаго рода и званія, дабы каждый изъ нихъ могъ находить въ из-
даніи семъ что нибудь такое, что бы удовлетворять могло вкусу и
склонностямъ его" *). Какой способъ изложенія, между прочимъ, из-
датели относили къ чистому и пріятному слогу, можно видѣть изъ!
статьи „День", которою открывается 1-й листъ Чтенія и которая на-
чинается такъ: „Пробудитесь смертные! воспряните изъ безмолвнаго
усыпленія, васъ одержащаго, да узрите блистающій въ свѣтлой ясно-
сти прекрасный день. Пробуждаются они; и ce я зрю чувствительныя
сердца, исполняющіяся радости при воззрѣніи на чудеса природы и
проливающія тихую мольбу къ Существу существъ: — Творецъ нашъ
свѣтъ, утѣшеніе и надежда наша! колико ты изливаешь благостей, да
не скорбитъ духъ нашъ, совершенствуясь въ сей мрачной юдоли".
Сравнимъ съ этимъ 1-ую страницу прозы Московскаго Журнала: это—
знаменитое письмо „Русскаго Путешественника" изъ Твери, начало
цѣлаго ряда писемъ и статей, писанныхъ тѣмъ же языкомъ. Но вотъ
и въ Чтеніяхъ „Отрывокъ чувствительнаго путешествія" (ч. I, стр. 26).
Посмотримъ, какъ онъ начинается: „Писателю не можетъ то служить
попрекомъ, когда онъ то тѣ, то другія большія и малыя вещи выво-
дитъ на зрѣлище публики. Когда кажется ему вещь довольно важною
и онъ думаетъ, что сему или тому читателю можетъ его сочиненіе
служить полезнымъ и хотя пріятнымъ препровожденіемъ времени, то,
что тогда должно его удерживать зажечь свѣчу и вывесть дѣла свои
изъ мрака?" Здѣсь, конечно, не все дурно; встрѣчаются, далѣе, и
цѣлыя страницы, довольно чистою прозою написанныя, но нигдѣ нѣтъ
языка, выдержаннаго въ цѣлой статьѣ; вездѣ хорошее является только
какъ случайность или исключеніе. 7 одного Карамзина, въ это время,
мы видимъ [75] рѣчь вездѣ ровную, свидѣтельствующую о ясномъ по-
ниманіи условій чистоты и изящества языка, о разумной строгости въ
выборѣ словъ и ихъ расположеніи. Требованія Карамзина въ этомъ
дѣлѣ выразились, между прочимъ, въ критическихъ статьяхъ Москов-
скаго Журнала, которыя сами по себѣ составили явленіе до тѣхъ поръ
небывалое въ русской литературѣ. Вошедшая въ нихъ стилистическая
критика, которая теперь въ совершенномъ пренебреженіи, тогда имѣла
особенную важность. Въ Систематическомъ обозрѣній литературы въ
Россіи, Шторха и Аделунга (Спб. 1810, стр. xv), замѣчено: „Изъ Рос-
1) Въ № 103 Моск. Вѣд. 25-го декабря перепечатано это объявленіе съ нѣко-
торыми измѣненіями: тутъ два-три выраженія исправлены, напр. вмѣсто: могущее
занимать удовольственнымъ образомъ сказано — которое могло бы съ удоволь-
ствіемъ занимать, вмѣсто: доброе времяпровожденіе—пріятное препровожденіе
времени.

56

сіянъ Карамзинъ, въ изданномъ имъ въ 1791 году Московскомъ Жур-
налѣ, подалъ первый примѣръ критики литературы. Съ того времени
нашелъ онъ себѣ многихъ преемниковъ". Замѣтимъ, однакожъ, что на-
чатки литературной критики встрѣчаются уже въ С:-Петербургскомъ
Вѣстникѣ (1778—1781), но они еще не выдерживаютъ сравненія съ
разборами Карамзина, которые притомъ въ первый разъ обращаютъ
особенное вниманіе на языкъ. Изъ нихъ видно, какъ Карамзинъ ува-
жалъ духъ языка, какъ онъ, преслѣдуя славянизмы, вмѣстѣ съ тѣмъ
вооружался и противъ галлицизмовъ, въ которыхъ послѣ слишкомъ
упрекали его; онъ дорожилъ и замѣною иностранныхъ терминовъ рус-
скими всякій разъ, когда она была возможна съ соблюденіемъ точности
идеи и безъ натяжекъ. Въ особенности требовалъ онъ чистоты, ясно-
сти, гладкости, простоты, пріятности выраженія, и потому нападалъ
между прочимъ, на дикія для разговорнаго языка частицы: какъ бы,
колико, дабы. Тутъ же встрѣчаются y него насмѣшливыя выходки про-
тивъ писателей, позволявшихъ себѣ неумѣстныя заимствованія изъ
церковно-славянскаго. Такъ, онъ говоритъ въ разборѣ перевода Кла-
риссы Ричардсона: „Г. Переводчикъ хотѣлъ здѣсь послѣдовать модѣ,
введенной въ Русскій слогъ голѣмыми претолковниками NN, иже от-
рѣваютъ все, еже есть Руское, и блещаются блаженнѣ сіяніемъ славяно-
мудрія" *). Koro разумѣлъ Карамзинъ [76] подъ голѣмыми (то-есть, ве-
ликими) претолковниками? Записки Дмитріева облегчаютъ намъ рѣ-
шеніе этого вопроса. Говоря о писателяхъ, которые послѣ Елагина и
Фонъ-Визина начали еще болѣе ихъ употреблять славянскіе реченія и
обороты, Дмитріевъ называетъ усерднѣйшими славянофилами, между
прочими, извѣстнаго переводчика И. С. Захарова, Якимова, Пахомова
и Сидоровскаго 2). Якимовъ перевелъ Иліаду, коллежскій же ассесоръ
Матвѣй Пахомовъ, служившій при Смольномъ монастырѣ, и священ-
никъ Иванъ Сидоровскій, свояки, трудились совокупно и переводили
общими силами „Павсанія, или Павсаніево описаніе Еллады1!; послѣд-
нимъ переведены сверхъ того, „Разговоры Лукіана Самосатскаго", и
„Творенія велемудраго Платона". Въ ихъ трудахъ, по словамъ Дми-
тріева, можно найти: тако мнѣ глаголющу, воставшу солнцу и т. п.
На этихъ же переводчиковъ 1780 годовъ намекалъ можетъ-быть другъ
Карамзина Петровъ, когда совѣтовалъ ему: „ ... лучше пиши все свое
сочиненіе на русско-славянскомъ языкѣ, долгосложно-протяжно-паря-
щими словами" 3). Итакъ, мы знаемъ, кого разумѣлъ Карамзинъ подъ
именемъ голѣмыхъ претолковниковъ. Изъ нихъ Захаровъ и Сидоровскій
были членами Россійской Академіи, первый съ 1786 года, второй еще
*) Московскій Журналъ 1791, ч. IY, стр. 112.—Замѣчанія Карамзина о языкѣ,
встрѣчающіяся въ этомъ журналѣ, см. ниже въ Приложеніи II.
2) Взглядъ на мою жизнь, стр. 85; ср. тамъ же, стр. 45.
3) Русскій Архивъ 1863 г., стр. 480.

57

съ 1783. Понятно, кто былъ задѣтъ выходкою Московскаго Журнала.
Здѣсь начало гнѣва, впослѣдствіи породившаго Разсужденіе о ста-
ромъ и новомъ слогѣ.
Новый духъ, новое пониманіе журнальнаго дѣла, проникавшіе
Московскій Журналъ, не могли не отразиться и на самомъ языкѣ его.
Впрочемъ, здѣсь замѣтна еще большая разница между языкомъ Ка-
рамзина и немногихъ сотрудниковъ его, даже и Подшивалова, хотя
послѣдній во взглядѣ на этотъ предметъ совершенно примкнулъ къ
талантливому издателю. Разница между ними, какъ стилистами, по
крайней мѣрѣ за то время, наглядно выдается въ двухъ критиче-
скихъ статьяхъ Подшивалова о Палефатѣ Туманскаго [77]. На вар-
варскій языкъ этого перевода (съ греческаго) Подшиваловъ взглянулъ
снисходительнѣе, нежели какъ могъ смотрѣть самъ Карамзинъ, судя
по другимъ разборамъ его. „Сей переводъ въ сравненіи со многими
другими", говоритъ рецензентъ, „конечно, хорошъ; однакожъ онъ и
не совсѣмъ чистъ. Сверхъ многихъ славянскихъ словъ, не кстати
употребленныхъ, напримѣръ дондеже, весь (село), якобы, онъ моглъ ви-
дѣть, и проч.; сверхъ неприличной смѣси Славянскаго съ Русскимъ,
напр. стр. 5: уста и глотка возсѣли на объѣжженныхъ лошадей, и стр. 9:
не могъ рѣшиться на убіеніе отрочати; наконецъ, сверьхъ грамматиче-
скихъ мѣлочей, напр. Греческою, никакого, бѣлою, укушенна будучи,
все соединенно—къ баснѣ, къ роскошѣ,—замѣтили мы еще большія стран-
ности" 1).
Понятно, что и самъ Карамзинъ, въ Московскомъ Журналѣ, еще
далекъ отъ тѣхъ успѣховъ языка и слога, которыхъ онъ достигъ въ
своихъ послѣдующихъ трудахъ. Какъ вообще въ области литературы,
такъ и въ дѣятельности каждаго замѣчательнаго писателя, языкъ по-
степенно совершенствуется, и условія такого развитія y отдѣльнаго
автора заключаются, съ одной стороны, въ собственномъ его духѣ,
безпрестанно идущемъ впередъ, съ другой—въ совокупномъ движеніи
всего общества, которое, подчиняясь вліянію передовыхъ мыслителей,
въ свою очередь взаимно дѣйствуетъ на нихъ. Въ этомъ отношеніи
чрезвычайно поучительно было бы прослѣдить всѣ труды Карамзина,
начиная отъ самыхъ раннихъ его переводовъ и сочиненій; но къ пред-
мету настоящаго изслѣдованія все предшествовавшее Московскому
Журналу не относится, такъ какъ насъ занимаетъ вопросъ не столько
о ходѣ развитія литературной рѣчи Карамзина, сколько о свойствѣ ея
и вліяніи на общій письменный языкъ русскій. Вліяніе же Карамзина,
естественно, могло начаться только со времени изданія [78] Москов-
1) Моск. Журн., ч. V, январь и мартъ, стр. 137 и 379. Въ февральской книжкѣ,
стр. 277, помѣщено возраженіе Туманскаго подъ заглавіемъ: О сужденіи книгъ, съ
любопытными примѣчаніями Карамзина.

58

скаго Журнала, доставившаго ему значительный кругъ читателей и
громкую извѣстность,
Само собою разумѣется, что дѣйствіе этого журнала было двоякое:
однихъ онъ привлекъ къ Карамзину; другихъ, хотя далеко не столь
многихъ, оттолкнулъ отъ него. Тогда-то стали 'явственно обозначаться
двѣ школы писателей, и разногласіе ихъ должно было вскорѣ обра-
титься въ борьбу. Уже въ 1792 году, слѣдовательно когда Москов-
скій Журналъ еще продолжалъ выходить, явились два изданія, враж-
дебно къ нему относившіяся, именно Зритель Крылова и Россійскій
Магазинъ Туманскаго. Первый, подражаніе аддисонову „Спектетеру",
имѣлъ шуточно-сатирическое направленіе; естественно поэтому, что
въ большей части статей такого содержанія языкъ простъ, хотя часто
совсѣмъ не изященъ и вообще крайне небреженъ. Какъ замѣтилъ уже
Пекарскій, журналы Крылова и Клушина „отличались особенною не-
ряшливостію и промахами противъ грамматики" 1). Разномысліе Зри-
теля съ Карамзинымъ во взглядѣ на языкъ обнаруживается не въ
одномъ способѣ выражаться. Вотъ, напримѣръ, сужденіе этого жур-
нала о Ломоносовѣ: „Сей безсмертный отецъ нашего стихотворства
доказалъ, что понятіе его изобрѣло такія красоты, которыхъ никто
еще не имѣлъ; онъ первый доказалъ свѣту, что можно Россіянину
только превзойти въ картинахъ стихотворческихъ и самого Виргилія,
гдѣ онъ не встрѣчался съ нимъ вездѣ его превозходилъ: описаніе
бури y Ломоносова несравненно живѣе... Языкъ Россійскій отъ его
пера явился сильнѣйшимъ всѣхъ Европейскихъ: Ломоносовъ имъ изоб-
ражалъ все, до чего только можетъ достигнуть пламенное вообра-
женіе витіи" 2) и т. д. Карамзинъ, хотя также признавалъ превосход-
ство Ломоносова въ лирической поэзіи, однакожъ вмѣстѣ съ тѣмъ на-
ходилъ, что онъ и Сумароковъ „еще не образовали Россійскаго слога"
и [79] замѣчалъ: Проза Ломоносова не можетъ служить для насъ об-
разцемъ; длинные періоды его утомительны, расположеніе словъ не
всегда сообразно съ теченіемъ мыслей, не всегда пріятно для
слуха" 3). Извѣстно, что товарищемъ Крылова по изданію Зрителя
былъ Клушинъ; къ числу сотрудниковъ ихъ принадлежали Дмитрев-
скій, Плавильщиковъ, Эминъ и Туманскій 4). Въ журналѣ ихъ
Карамзинъ задѣтъ, между прочимъ, за свои критическіе разборы.
Въ такомъ смыслѣ написана цѣлая статья Критикъ, въ которой
представленъ сердитый человѣкъ съ книгою въ рукахъ. Онъ
готовится писать рецензію на эту книгу и говоритъ: „Переводъ сей
*) Письма H. М. Карамзина къ И. Ж. Дмитріеву, стр. 025.
2) Зритель, ч. I, „О враждебномъ свойствѣ Россіянъ" (Плавильщикова), стр. 172.
8) Сочиненія Карамзина, изд. Смирд., т. I, „Похвальное слово Екатеринѣ II",
стр. 363, и „Пантеонъ Россійскихъ авторовъ", стр. 591.
4) Письма къ Дм., стр. 17, 28, 33.

59

гадокъ; не имѣетъ въ себѣ ни правилъ языка, ни правилъ грамма-
тики; ' достоинства чувствованій автора изкажены; и сверхъ того есть
слова, которыхъ я не понимаю". Далѣе, приведено въ такомъ же тонѣ
нѣсколько отдѣльныхъ примѣчаній критика; между прочимъ, осмѣяна
прихотливость легко-оскорбляющагося слуха („вы не можете предста-
вить, какъ это деретъ уши"), и въ заключеніе сказано: „Можно быть
увѣрену, что съ его неусыпнымъ попеченіемъ о Русскомъ языкѣ, и въ
самыхъ типографіяхъ опечатокъ будетъ гораздо менѣе. Правда, онъ
не касается до разсматриванія Авторскихъ мыслей, плана сочиненія,
характера дѣйствующихъ лицъ, ума и способностей — да и хорошо,
что не за свое не берется — какъ заниматься такою мелочью?" х). При
совершенномъ невниманіи издателей Зрителя къ требованіямъ грам-
матики, понятно, какъ долженъ былъ имъ не нравиться пуризмъ Ка-
рамзина съ особеннымъ характеромъ его прозы. Что его слогъ не
ускользнулъ отъ ихъ вниманія, видно изъ выходки противъ „рѣдкихъ
и избранныхъ изображеній" Московскаго Журнала, на [80] которыя они
въ своихъ рецептахъ указывали какъ на средство отъ безсонницы 2).
Другой журналъ, обнаружившій непріязненное отношеніе къ Ка-
рамзину, былъ Россійскій Магазинъ, хотя онъ и имѣлъ преимущественно
характеръ историческаго сборника. Издатель его, Ѳедоръ Туманскій,
котораго языкъ отличался особеннымъ безобразіемъ, былъ конечно
плохимъ цѣнителемъ искуства писать; притомъ Московскій Журналъ
не совсѣмъ благосклонно принялъ его Палефата, и наконецъ, Карам-
зинъ не печаталъ „піэсъ", которыми Туманскій „задавилъ" его, по
выраженію самого Карамзина въ Письмахъ къ Дмитріеву (стр. 17 и
19). Вотъ почему Россійскій Магазинъ, при появленіи Оссіана въ пе-
реводѣ Кострова, воспользовался случаемъ „зацѣпить" (опять выра-
женіе изъ писемъ къ Дмитріеву) Карамзина, который также перево-
дилъ Оссіана въ Московскомъ Журналѣ. „Къ щастію", говоритъ Ту-
манскій, „Г. Кострова въ переводѣ нѣкоторыхъ Оссіановыхъ сочине-
ній предшественникъ" (въ выноскѣ сказано: Г. К. писатель Москов-
скаго Журнала) „нѣкоторою частію читателей одобряемый, самъ и съ
братіею своею Судія многихъ чуждыхъ трудовъ и часто подписываю-
щій опредѣленія безъ позволенія переноса, или силящійся сужденіе
другихъ поддержать своими примѣчаніями, предоставилъ случай сли-
чить сей переводъ, сдѣлать обоимъ сравненіе и поставя дѣну тому
и другому заключить и о прочемъ. Сравненіе съ таковымъ перевод-
*) Зритель, ч. I, стр. 161. Эти и подобныя выходки Зрителя были хорошо из-
вѣстны Карамзину, который упоминаетъ о враждѣ его издателей въ своихъ Письмахъ
къ Дмитріеву. Въ маѣ мѣсяцѣ (1792 г.) оба друга подписались на этотъ журналъ
(Зр. ч. II, стр. 86).
2) Зритель, ч. II. „Прогулки", стр. 158, и Письма Карамзина къ Дмитріеву
стр. 019.

60

чикомъ y мѣста, и чья побѣда, того знаменитѣе торжество" За-
тѣмъ напечатаны рядомъ тѣ же мѣста Оссіана изъ обоихъ перево-
довъ, сравненіе, прямо подходящее къ предмету настоящей статьи.
Предоставляя любопытнымъ обратиться къ самому Магазину, считаю
здѣсь достаточнымъ сослаться на тотъ краснорѣчивый фактъ, что Ту-
манскій отдаетъ рѣшительное предпочтеніе переводу Кострова.
[81] Нападенія на Карамзина продолжались и по прекращеніи его жур-
нала; въ 1793 году главнымъ поприщемъ ихъ служило новое ежемѣ-
сячное изданіе Крылова и Клушина С.-Петербургскій Меркурій 2), въ
языкѣ котораго, впрочемъ, ничего новаго замѣтить нельзя.
Нѣкоторыя изъ обвиненій, которымъ Карамзинъ подвергался, по-
казываютъ, что онъ возстановилъ противъ себя журналы не только
своего критикой, своеобразіемъ своихъ взглядовъ, но отчасти и новостью
своего языка, въ которомъ, какъ и вообще въ его дѣятельности, ви-
дѣли отступленіе отъ правилъ и отъ принятыхъ образцовъ. Посмо-
тримъ теперь, какое дѣйствіе онъ производилъ на примкнувшихъ къ
нему писателей. Поразительнымъ въ этомъ отношеніи явленіемъ слу-
житъ журналъ Пріятное и полезное препровожденіе времени, которое
Подшиваловъ началъ издавать въ Москвѣ въ 1794 году, то-есть, че-
резъ годъ послѣ удаленія Карамзина съ журнальнаго поприща. Въ
статейкѣ Подшивалова Къ сердцу, которою открывается новое изданіе
мы находимъ доведенное до крайности восхваленіе чувствительности
и между прочимъ, такое восклицаніе: „Простосердечіе, чистосердечіе!
надъ вами смѣются въ нынѣшнія времена: но ты, любезный К** (Ка-
рамзинъ), иныхъ со мною о томъ мыслей. Сколько разъ желалъ ты
ихъ возвращенія на землю, и чтобъ единодушная любовь одушевляла
всѣхъ смертныхъ!" Не только въ содержаніи, но и во всемъ складѣ
рѣчи подобныхъ статеекъ, повторяющихся въ началѣ каждаго изданія,
какъ и вообще въ дѣломъ составѣ этого журнала, отразилось сильное
вліяніе Карамзина. Самъ Подшиваловъ въ Чтеніи для вкуса писалъ
совсѣмъ не такъ. Новою рѣчью заговорили и сотрудники его. Такъ
въ письмѣ, при которомъ кто-то предлагаетъ издателямъ стихи для
помѣщенія въ журналѣ, сказано: „Естьли они вамъ понравятся, естьли
угодно вамъ будетъ оные напечатать въ вашемъ пріятномъ и полез-
номъ препровожденіи времени, и естьли чувствительной, нѣжной, лю-
безной [82] и привлекательной нашъ Стернъ, читая ихъ, произнесетъ:
изрядные; то я постараюсь и впредь доставлять" и проч., a въ выно-
скѣ объяснено: „Я подъ симъ разумѣю почтеннаго нашего Издателя
Московскаго Журнала и Сочинителя Аглаи. Весьма прискорбно нѣжной
душѣ взирать на благодѣтельную Натуру, начинающую раздавать намъ
J) Россійскій Магазинъ, ч. I, стр. 198—205.
2) См. Приложеніе III.

61

дары свои, и не имѣть второй книжки Аглаи, которая чувствитель-
нымъ слогомъ поблагодарила бы за оные" Не отзывается ли здѣсь
каждая строчка подражаніемъ слогу и языку Карамзина?
Такимъ образомъ Подшиваловъ является ближайшимъ послѣдова-
телемъ и подражателемъ Карамзина, хотя ему и не удалось вполнѣ
усвоить себѣ чистоту, правильность и легкость рѣчи послѣдняго. Но
мы имѣемъ возможность еще точнѣе узнать понятія Подшивалова о
слогѣ, окончательно развившіяся, очевидно, уже въ школѣ карамзин-
скаго языка. Изъ автобіографической записки его извѣстно, что имъ
продиктованъ „Сокращенный курсъ Россійскаго слога" 2), изданный
въ 1796 году (въ Москвѣ) ученикомъ его Скворцовымъ. Разсмотримъ
же, какъ понималъ искуство писать подражатель Карамзина въ такое
время, когда тотъ уже проложилъ новый путь въ этомъ дѣлѣ. Правда,
что Подшиваловъ, указывая на книги, „къ основательному познанію
Россійскаго языка много способствующія", не называетъ сочиненій Ка-
рамзина; но послѣ того, какъ онъ на словахъ и на дѣлѣ уже выска-
залъ свое уваженіе къ этому писателю, такое молчаніе можно объяс-
нить только тѣмъ, что недавній примѣръ Карамзина, какъ видно изъ
намека въ другомъ мѣстѣ книжки (на который ниже будетъ указано),
и безъ того уже вызвалъ много неискусныхъ ему подражателей, упо-
треблявшихъ во зло нѣкоторыя особенности [83] его слога. Причиной,
почему здѣсь не названъ Карамзинъ, могло быть еще и то, что онъ,
вслѣдствіе связей съ Новиковымъ, подвергся подозрѣніямъ со стороны
властей, и еще въ концѣ 1795 г. ходили о немъ разные слухи, раз-
сѣянные злобой и глупостью, напримѣръ будто онъ сосланъ 3). Выда-
вать за образецъ такого человѣка въ учебникѣ могло казаться не со-
всѣмъ благовиднымъ и безопаснымъ. Это тѣмъ правдоподобнѣе, что
Дмитріевъ уже поименованъ между извѣстнѣйшими писателями 4), и
что въ главѣ: Нѣчто о поэзіи выписаны, въ числѣ другихъ стиховъ,
и отрывки изъ стихотвореній Карамзина, но безъ имени его и только
со ссылками на Московскій Журналъ, откуда они взяты. Не касаясь
недостатковъ принятой въ основаніе курса системы и несоразмѣрности
*) Пріятное и полезное препровожденіе времени 1794, ч. II, стр. 230.
2) „Намѣревался я также", говоритъ Подшиваловъ: „выдать Начальныя осно-
ванія Россійскаго слога въ трехъ томахъ... Матеріалы готовы; лѣнь и недостатокъ
времени помѣшали трудъ сей окончить. Между тѣмъ, чтобъ пощупать пульсъ y публики,
какъ она его приметъ, я заставилъ ученика своего Скворцова издать по временамъ
мною диктованный ему „Курсъ Россійскаго слога" (Москвитянинъ, 1842 г., Xi 1,
стр. 179).
3) Письма къ Дм., стр. 62.
4) Образцами признаны, для прозы: сочиненія Ломоносова, Феофана, Гедеона,
Платона и св. Дмитрія, особливо Четьи Минеи; для стиховъ: сочиненія Ломоносова
же, Хераскова, Майкова, Сумарокова, Державина, Княжнина, Дмитріева, Богдано-
вича ц проч.

62

разныхъ частей ея, ограничусь выборомъ нѣкоторыхъ существенныхъ
•понятій изъ разныхъ мѣстъ этой книги.
Слогъ раздѣляется въ ней попрежнему на высокій, посредственный
и простой; но въ основу такого дѣленія положены уже не ломоно-
совскіе, a другіе признаки: „Простой (слогъ) вообще не имѣетъ почти
никакихъ украшеній, хотя и наблюдаетъ во всемъ нѣкоторую при-
стойность; посредственный напротивъ того имѣетъ свои украшенія, a
высокой слова отборныя, мысли важныя и острыя, страсти великія и
благородныя, фигуры для возбужденія оныхъ пристойныя". Въ этомъ
дѣленіи смѣшаны внѣшніе признаки съ внутренними, и ничего опре-
дѣлительнаго не сказано; но за то оно и поставлено какъ бы на вто-
ромъ планѣ. Въ основаніе же ученія о слогѣ положено вѣрное на-
чало: „Всякой почти различно мыслитъ, слѣдовательно всякой имѣетъ
и свой стиль"; къ чему прибавлено замѣчаніе, явно согласное съ уче-
ніемъ Карамзина: „но мы того только называемъ хорошимъ стилистомъ,
кто пишетъ правильно и пріятно". По отношенію къ своимъ внутреннимъ
[84] качествамъ, слогъ раздѣленъ вообще на худой и хорошій. Худое
выраженіе мыслей приписано незнанію языка и не довольно очищен-
ному вкусу (опять та же карамзинская идея). Затѣмъ объяснено, что
худо пишетъ тотъ, кто пишетъ: 1) темно; 2) педантически: „когда
кто слишкомъ привязанъ къ школярщинѣ, къ древностямъ и чуже-
страннымъ вещамъ, не всякому извѣстнымъ"; 3) принужденно: „когда
подражаетъ кто великимъ писателямъ, но не искусною рукою, или
выказываетъ свою ученость, которой очень мало" ; 4) высокопарно или
надуто: „когда кто, говоря о маловажныхъ вещахъ, употребляетъ
пышныя выраженія, или ложными прикрасами убираетъ матерію важ-
ную"; 5) слишкомъ низко: „когда кто употребляетъ простонародныя
слова, охотникъ до пословицъ и побасенокъ и, кажется, хочетъ уве-
селить только шутливаго ротозея"; 6) слишкомъ растянуто, и 7) слиш-
комъ коротко 1). О нѣкоторыхъ из,ъ этихъ свойствъ разсѣяны въ дру-
гихъ мѣстахъ книги еще подробнѣйшія замѣчанія. Такъ объ устарѣв-
шихъ словахъ сказано, что ихъ „не долженъ употреблять хорошій
писатель, хотя бы и разумѣлъ ихъ, выключая нѣкоторыхъ славен-
скихъ, въ высокомъ слогѣ употребительныхъ" 2). Высокопарныя ре-
ченія, упомянуто далѣе, „часто затмѣваютъ стиль и болѣе изобли-
чаютъ педанта или школьника, безпрестанно проповѣдующаго о ми-
ріадахъ, лабиринтахъ, сферахъ, серафимахъ и пр. Въ семъ случаѣ не
надобно подражать и великимъ людямъ, иногда въ томъ погрѣшаю-
щимъ, дабы не уподобиться придворнымъ Александра Великаго, ко-
торые для того держали голову на одну сторону, что государь ихъ
д) Сокращенный курсъ Росс. слога, стр. 87—97.
2) Тамъ же, стр. 43.

63

былъ кривошея" 1). Здѣсь довольно ясно высказано предостереженіе
тѣмъ молодымъ писателямъ, которые, встрѣчая y Карамзина иностран-
ныя слова, стали слишкомъ [85J неумѣренно употреблять ихъ. Въ
подкрѣпленіе совѣта избѣгать простонародныхъ словъ приведены при-
мѣры : моркотно, обизорно, трелюдитъ, разчетверивать, чичаговатъ.
(Сюда же отнесены и слова провинціальныя, которыя въ другихъ мѣ-
стахъ Россіи понятны) 2). Припомнимъ, что и Карамзинъ, по крайней
мѣрѣ въ началѣ своего поприща, смотрѣлъ такимъ же образомъ на
простонародныя слова, когда они сообщаютъ низкую идею. Такъ онъ
(въ 1793 г.) совѣтовалъ Дмитріеву исключить изъ одного стихотво-
ренія „отвратительное" слово паренъ, и находилъ, что при этомъ словѣ
„является мыслямъ дебелый мужикъ, который чешется неблагопристой-
нымъ образомъ и утираетъ рукавомъ мокрые усы свои, говоря: ай парень!
что за квасъ! Надобно признаться, что тутъ нѣтъ ничего интереснаго для
души нашей!" 3).
Изъ свойствъ дурного слога выведены принадлежности хорошаго,
который долженъ быть: 1) ясенъ; 2) негрубъ; 3) безъ всякаго при-
нужденія; 4) натураленъ; 5) благороденъ; 6) обиленъ и 7) хорошо
связанъ. Ясность признана первымъ свойствомъ „стиля", требующимъ
употребленія такихъ словъ, которыя были бы „понятны и несомни-
тельны". Условіемъ для того, чтобы писать негрубо, постановлено
„обхожденіе съ просвѣщенными людьми" и тутъ же оговорено: „мы
не разумѣемъ однакожъ, тѣхъ полуфранцузовъ, которые портятъ и
наконецъ забываютъ свой языкъ" 4). Наконецъ, существеннымъ при-
знакомъ хорошаго языка заявлена „совершенная одинаковость или
единообразіе въ словахъ и теченіи оныхъ, безъ всякихъ скачковъ и
неравностей" 5), то-есть именно то свойство, которымъ проза Карам-
зина отличается отъ всего, что до тѣхъ поръ писалось.
Ученіе ö періодахъ и предложеніяхъ представляетъ сбивчивость,
происходящую отъ неточнаго разграниченія самыхъ понятій, выражае-
мыхъ этими словами. Между прочимъ, однакожъ, [86] очень опредѣ-
лительно сказано, что промежутки отъ одной точки до другой „въ
старину бывали очень велики, такъ что періода однимъ духомъ весьма
часто выговаривать было не можно; но нынѣ употребляются по боль-
1) Тамъ же, стр. 52. Слова миріады и сфера встрѣчаются въ слѣдующей фразѣ
Карамзина: „Кто чрезъ миріады блестящихъ сферъ, кружащихся въ голубомъ небес-
номъ пространствѣ" и т. д. (Аглая I, Нѣчто о наукахъ и пр., стр. 69). Извѣстно
другое его выраженіе: „святое, никакими сферами неограниченное желаніе всеобщаго
блага". (Тамъ же, Что нужно автору? стр. 29).
2) Тамъ же, стр. 43 и 44.
3) Письма къ Дмитріеву, стр. 39.
4) Сокращ. курсъ, стр. 92.
5) Тамъ же, стр. 44.

64

шей части пункты коротенкіе, по причинѣ труднаго пониманія длин-
ныхъ. Словъ 8, 10 и 15 въ періодѣ, такъ и довольно" *). Прежде;
при долгихъ періодахъ, „союзы были необходимы; но нынѣ опущеніе
ихъ, то-есть союзовъ соединительныхъ, особливую составляетъ пріятность;
a особливо стиль Французской, отъ всѣхъ нынѣ принимаемой, не мало
заимствуетъ отъ сего красы своей" 2). Здѣсь подчеркнутыя мною слова
заслуживаютъ особеннаго вниманія: они показываютъ, какъ современ-
ники Карамзина смотрѣли на способъ изложенія, начинавшій распро-
страняться въ русской литературѣ вслѣдствіе успѣха его сочиненій.
И не удивительно, что такъ разумѣли карамзинскій слогъ, понявъ не-
сообразность латино-германскаго строя рѣчи, который введенъ былъ
Ломоносовымъ и такъ долго послѣ него держался.
Сообразно съ предыдущимъ. въ главѣ о переводахъ замѣчено, что
требованіе вѣрности „не препятствуетъ иногда, для большей ясности
и вразумительности, раздроблять большіе періоды, которые на Россій-
скомъ языкѣ могутъ быть и скучны и темны. Да и сверхъ того есть
такіе случаи, въ которыхъ по необходимости можно нарушить даль-
нѣйшую точность въ переводѣ, и во 1-хъ несходство языковъ въ вы-
раженіи можетъ побудить насъ къ такому поступку, a потому требуе-
мая въ переводѣ ясность и удержаніе важности подлинника весьма
часто помянутой точности бываютъ противны". Въ такомъ же смыслѣ
Подшиваловъ совѣтуетъ переводчикамъ „выражать все такими сло-
вами и съ такими притомъ оборотами, которые на нашемъ языкѣ не
странны, не противны, но оному свойственны. Каждый языкъ имѣетъ
свои собственныя выраженія, которыхъ на другой въ точности никакъ
[87] перевесть не можно, и тогда переводчикъ долженъ ставить на
мѣсто ихъ другія, но близкія и красоту и силу подлинника точно
выражающія" 3). Вообще писатели должны остерегаться „не передѣ-
лывать своего языка на образецъ чужестранныхъ" 4) и, безъ особен-
ной надобности, не заимствовать реченій изъ другихъ языковъ: „если
провинціальныя слова хулы достойны, то тѣмъ болѣе чужестранныя,
a особливо развратителями языка безъ нужды употребляемыя" 5). Та-
кому осужденію подвергнуты „тѣ вновь произведенныя слова, которыя
скованы или выпечены молодыми, богатства нашего языка не знаю-
щими людьми, безъ всякой нужды и изъ одной безвременной щекот-
ливости, чтобъ чрезъ то выказать себя или представить что либо
особливое. Довольно примѣровъ тому въ новыхъ книгахъ, и жалко,
естьли послѣдуетъ онымъ молодой съ дарованіями писатель, ибо та-
1) Сокращ. курсъ Росс. слога, стр. 20.
2) Тамъ же, стр. 29.
3) Тамъ же, стр. 38.
4) Тамъ же, стр. 52.
5) Тамъ же, стр. 45.

65

ковыя слова отчасти непонятны, отчасти невыразительны, a отчасти
совершенно смѣшны" 1). ,
Всѣ эти наставленія въ книгѣ, изданной въ послѣдній годъ цар-
ствованія Екатерины II, очень замѣчательны, доказывая, какъ нелѣ-
пыя подражанія Карамзину осуждались самими разумными его послѣ-
дователями гораздо прежде Шишкова, и какъ несправедливо послѣд-
ній распространилъ свои обвиненія на всю новую школу и на самого
ея основателя. Мнѣ казалось нелишнимъ остановиться нѣсколько до-
лѣе на этой теперь уже рѣдкой книжкѣ, такъ какъ она, сколько мнѣ
извѣстно, до сихъ поръ не обращала на себя ничьего еще вниманія,
a между тѣмъ необходимо имѣть ее въ виду и для ближайшаго опре-
дѣленія началъ новаго слога, и для полной оцѣнки Разсужденія Шиш-
кова. Сознавались ли эти начала до появленія Карамзина? По крайней
мѣрѣ, мы не видимъ, чтобъ они были кѣмъ-нибудь выражены или
приложены къ дѣлу: видимъ только частное осуществленіе нѣкоторыхъ
изъ нихъ въ [88] извѣстныхъ, прежде поименованныхъ мною родахъ
сочиненій, которые писались низкимъ слогомъ. Не слышалось прежде
и упрека въ излишнемъ употребленіи иностранныхъ словъ и галли-
цизмовъ. Усвоить себѣ тѣ новыя качества, которыя поражали* въ рѣчи
Карамзина, было не легко безъ особенныхъ свойствъ его духа, безъ
его многосторонняго образованія и глубокаго знанія русскаго языка.
Удивительно ли, что писатели, имѣвшіе всю добрую волго итти вслѣдъ
за нимъ, но лишенные этихъ внутреннихъ условій, могли овладѣть
только нѣкоторыми внѣшними признаками его рѣчи и, желая щего-
лять ими, довели ихъ до крайности? Фактъ одновременнаго появле-
нія, въ 1790 годахъ, множества неискусныхъ подражателей языку
Карамзина убѣдительнѣе всего доказываетъ образованіе въ его сочи-
неніяхъ новаго слога, — новаго не только своимъ содержаніемъ, но и
формою.
Не всегда ли счастливо проложенный путь въ литературѣ привле-
каетъ къ себѣ множество охотниковъ итти по свѣжимъ слѣдамъ смѣ-
лаго пролагателя, и часто ли подражаніе удается?
Встрѣчая y Карамзина не употреблявшіяся до тѣхъ поръ слова и
выраженія, авторы-новички хотѣли отличиться такими же нововведе-
ніями, но не имѣли той же удачи въ своихъ попыткахъ. Мы знаемъ,
что самъ Карамзинъ еще долго не былъ доволенъ господствовавшимъ
въ литературѣ языкомъ: ему не нравился способъ изложенія не только
противниковъ его, но и подражателей. Въ разговорѣ съ Каменевымъ
(1800) онъ отозвался не очень благопріятно объ Измайловѣ 2). Къ
А) Сокращ. курсъ Росс. слога, стр. 46.
2) „Въ письмахъ Измайлова замѣтилъ я нѣсколько періодовъ, съ меня копирован-
ныхъ; но ему простительно,—онъ по-русски не читалъ ничего кромѣ Моихъ бездѣлокъ"
(Вчера и сегодня, 1845. Письмо Каменева).

66

Дмитріеву же онъ писалъ (1798), когда готовилъ сборникъ своихъ пе-
реводовъ,— Пантеонъ иностранной словесности: „Пока не выдаю соб-
ственныхъ своихъ бездѣлокъ, хочу служить публикѣ собраніемъ чу-
жихъ піэсъ, не противныхъ вкусу и писанныхъ не совсѣмъ [89]
обыкновеннымъ Русскимъ—то-есть, не совсѣмъ пакостнымъ слогомъ"
Само собою разумѣется, что тѣ, которые хотѣли остаться непо-
движными въ старыхъ привычкахъ и пріемахъ письменнаго языка, не
могли простить Карамзину его нововведеній и лучшее противъ него
оружіе находили въ томъ, что́ писали неловкіе его подражатели. Бо-
лѣе всѣхъ должна была оскорбляться новымъ слогомъ Россійская ака-
демія, считавшая себя законодательницей языка и вкуса. Выше было
уже показано, что Карамзинъ еще въ Московскомъ Журналѣ бросилъ
перчатку академическимъ славяноманамъ, и вотъ одинъ изъ новобран-
цевъ академіи (избранный въ члены ея 16 декабря 1796 г.) высту-
паетъ впередъ рьянымъ борцомъ стараго слога. Книга Шишкова, за
которою онъ, по собственному его сознанію, сидѣлъ три года 2), до
сихъ поръ еще не оцѣнена по всей. справедливости. Правда, что уже
Макаровъ, Мартыновъ, Дашковъ и Каченовскій отмѣтили въ ней много
нелѣпостей; но ограниченность, безвкусіе, недостатокъ основательной
учености и добросовѣстной критики, обнаруженные ея авторомъ, еще
ждутъ себѣ заслуженнаго приговора.
Говорятъ, что книга Шишкова все-таки принесла свою пользу, и
это несомнѣнно: всякая крайность имѣетъ ту хорошую сторону, что
она предостерегаетъ отъ крайности противоположной ; .но парадоксъ
тѣмъ не менѣе остается парадоксомъ. Говорятъ также, что Шишковъ
въ сущности ратовалъ не за языкъ, a за чистоту вѣры и нравствен-
ности. Съ этимъ нельзя согласиться: сначала не было и рѣчи о чемъ-
либо иномъ, кромѣ слога, котораго порча приписывалась только при-
страстному предпочтенію французскаго языка и французскому воспи-
танію 3); потомъ, уже [90] въ концѣ своего Разсужденія, Шишковъ,
чувствуя недостаточность прямыхъ доводовъ, прибѣгнулъ къ другимъ
и задѣлъ своихъ противниковъ опасеніемъ за ихъ религіозныя и патріо-
тическія чувства 4). Чѣмъ далѣе шла полемика, ' тѣмъ болѣе пользо-
1) Письма къ Дмитріеву, стр. 99.
2) „Меркуріи станутъ долговременные плоды упражненія моего въ языкѣ и трехъ-
лѣтній трудъ мой, употребленный на сочиненіе сей книги, опровергать двухъ-дневною
работою своею!" (Прибавленіе къ разсужд. о см. и нов. сл. Спб. 1804, стр. 96).
3) Шишковъ не замѣтилъ, что Карамзинъ въ Вѣстникѣ Европы самъ съ жа-
ромъ возставалъ противъ такого пристрастія и во всемъ направленіи этого журнала
обнаруживалъ патріотизмъ, который стоялъ никакъ не ниже его собственнаго (шишков-
скаго).
4) Разсужд., стр. 303: „Сія ненависть къ языку своему (а съ нимъ понемногу,
постепенно и къ сродству и къ обычаямъ и къ вѣрѣ и къ отечеству) такъ сильно
вкоренилась въ насъ" и проч.

67

вался онъ этою уловкой; но спорившіе съ нимъ очень хорошо пони-
мали настоящій смыслъ ея, и Дашковъ умно замѣтилъ: „Онъ считаетъ
всякое оружье противъ соперниковъ своихъ законнымъ" х), a въ дру-
гомъ мѣстѣ: „Зачѣмъ къ обыкновеннымъ сужденіямъ о словесности
примѣшивать постороннія укоризны въ неисполненіи обрядовъ, пред-
писанныхъ церковію?" 2). Тѣ, которые защищались въ этой полемикѣ,
вели себя гораздо благороднѣе Шишкова и отзывались о немъ, въ нѣ-
которыхъ сужденіяхъ своихъ, очень снисходительно.
Въ „Предувѣдомленіи" къ первому изданію Разсужденія (1803)
прямо говорится: „Сочиненіе сіе не иное что есть, какъ родъ веденной
мною записки всему тому, что мнѣ при чтеніи разныхъ старинныхъ и
новыхъ книгъ, касательно до языка и слога, замѣтить случилось".
Въ заглавіи Разсужденія противопоставлены между собою старый
и новый слогъ. Слѣдовательно, былъ новый, то-есть недавно образовав-
шійся слогъ. Откуда же онъ явился? съ чего или съ кого начался?
Намъ говорятъ, что онъ былъ уже и прежде, въ сатирическихъ жур-
налахъ 70-хъ й 80-хъ годовъ, въ сочиненіяхъ Фонъ-Визина и Кры-
лова; но если такъ, то отчего же въ 1803 году онъ названъ новымъ?
Или онъ названъ такъ потому только, что къ нему примѣшались нѣ-
которыя иностранныя слова? [91] Попытаюсь расположить въ нѣкото-
ромъ порядкѣ безсвязныя, безпрестанно повторяющія одно и то же
обвиненія Шишкова ; можетъ быть, изъ нихъ уже видно будетъ отчасти,
что именно сдѣлалъ Карамзинъ въ отношеніи къ языку.
Первымъ и важнѣйшимъ недостаткомъ новаго слога въ глазахъ
Шишкова было исключеніе изъ него церковно-славянскихъ словъ и
оборотовъ. Въ самомъ началѣ своего Разсужденія онъ жалуется, что
въ большей части нынѣшнихъ нашихъ книгъ господствуетъ странный
слогъ, и главную причину того видитъ въ пренебреженіи къ церковно-
славянскому языку, корню и началу русскаго. Ошибочное понятіе объ
отношеніи между обоими языками и было источникомъ всего неудо-
вольствія Шишкова. Онъ не догадывался, что долговременное преоб-
ладаніе перваго надъ послѣднимъ въ литературѣ было явленіемъ, хотя
и неизбѣжнымъ, но незаконнымъ, игомъ, которое могучій народный
языкъ долженъ былъ рано или поздно сбросить съ себя. • Произнеся
свою жалобу, Шишковъ направляетъ первый ударъ не на Фонъ-Визина,
не на Крылова или прежнихъ сатириковъ, a прямо на Карамзина. Онъ
выписываетъ "нѣсколько строкъ изъ Пантеона Россійскихъ Авторовъ 3),
*) Легчайшій способъ возражать на критики, стр. 30.
2) Цвѣтникъ, изд. В. Измайловымъ и П. Никольскимъ (декабрь 1810 г.). Ч. YIH,
стр. 431.
3) Пантеонъ Россійскихъ Авторовъ, ч. I, Москва, 1801. Изданіе Пл. Бекетова
(въ листъ; печат. y Селивановскаго). Любопытно, что Карамзинъ, сообщая выдержки

68

только что изданнаго. Итакъ вотъ чтеніе, послужившее ему непосред-
ственнымъ поводомъ къ начатію войны противъ новаго слога. Какое
же мѣсто болѣе всего обратило на себя его вниманіе? Это слѣдующія
слова изъ замѣтки о Кантемирѣ: „Раздѣляя слогъ нашъ на эпохи,
первую должно начать съ Кантемира, вторую съ Ломоносова, третью
съ переводовъ Славяно-русскихъ г. Елагина, a четвертую съ нашего
времени, въ которое образуется пріятность слога, называемая Фран-
цузами (92) élégance" (послѣднія три слова исключены Карамзинымъ изъ
позднѣйшихъ изданій Пантеона въ собраніи его сочиненій). Въ этомъ
небольшомъ отрывкѣ Шишкову представилась многообразная ересь:
1) неуваженіе къ славяно-русскому языку; 2) мысль, что слогъ нашъ"
сталъ пріобрѣтать пріятность независимо отъ церковно-славянскаго;
3) означеніе этого новаго свойства французскимъ словомъ; 4) отнесеніе
Ломоносова къ законченному уже періоду развитія литературнаго языка.
Шишковъ не могъ простить Карам.зину, что не видѣлъ y него „красно-
рѣчиваго смѣшенія Славенскаго величаваго слога съ простымъ Россій-
скимъ" и умѣнія „высокій Славенскій слогъ съ просторѣчивымъ Рос-
сійскимъ такъ искусно смѣшивать, чтобъ высокопарность одного изъ
нихъ пріятно обнималась съ простотою другаго" 1). Такое смѣшеніе,
какъ выше показано, встрѣчалось y всѣхъ прежнихъ писателей, не
исключая Фонъ-Визина и Крылова, когда они сходили съ почвы низ-
каго штиля: оно составляло принадлежность стараго слога, перехо-
дившаго иногда въ то славяномудріе, противъ котораго Карамзинъ,
первый, открыто возсталъ еще въ Московскомъ Журналѣ. Шишковъ не
забылъ одной сказанной тамъ фразы и теперь повторяетъ ее: „Слогъ
нашего переводчика (то-есть переводчика Неистоваго Роланда) можно
назвать изряднымъ: онъ не надутъ славянщизною и довольно чистъ" 2).—
„Что иное значитъ слово сіе" (славянщизна), спрашиваетъ Шишковъ
съ негодованіемъ, „какъ не презрѣніе ко всему Славенскому языку?"
Вторымъ обвинительнымъ пунктомъ его было излишнее употребле-
ніе французскихъ словъ и оборотовъ, какъ-то; моральный, эстетиче-
скій, эпоха, гармонія, энтузіазмъ, катастрофа, серіозно, меланхолія,
миѳологія, религія, рецензія, героизмъ; бытъ на сценѣ, выходитъ на сцену
и т. п. Не находя y самого Карамзина довольно словъ и реченій
этого рода, онъ отыскиваетъ ихъ y [93] самыхъ плохихъ писакъ и призы-
ваетъ своего противника къ отвѣту за всѣ ихъ нелѣпыя заимствова-
изъ своего текста къ этому изданію въ 20 Вѣстника Европы 1802 года, пишетъ:
„Пантеонъ Русскихъ'' (а не Россійскихъ) „авторовъ". Въ Письмахъ къ Дмитріеву
(стр. 115) онъ называетъ нотицами эти свои замѣтки о русскихъ писателяхъ. Изъ
рѣдкаго экземпляра Пантеона въ здѣшней Публичной библіотекѣ бо́льшая часть
портретовъ, къ сожалѣнію, вырѣзана какимъ-то безсовѣстнымъ читателемъ.
1) Разсужд., стр. 14.
2) Моск. Журн. 1791, ч. II, стр. 324.

69

нія. Онъ не замѣчаетъ, что самъ часто грѣшитъ галлицизмами, что
.способенъ, какъ указалъ Дашковъ, „соблюсти даже цѣлыми страницами
французское словосочиненіе", и не перестаетъ „вопіять противъ галли-
цизмовъ" х).
Въ связи съ этимъ онъ упрекаетъ Карамзина за его начитанность, за его
знакомство съ Боннетомъ, Вольтеромъ, Юнгомъ, Томсономъ, Оссіаномъ,
Стерномъ, Лафатеромъ, Кантомъ и другими писателями, которыхъ тотъ
будто бы „твердитъ на каждой страницѣ", выучившись y нихъ русскому,
на бредъ похожему языку. Вмѣсто ихъ, критикъ ставитъ въ образецъ,
между прочимъ, труды Ломоносова, Сумарокова, Мотониса, Крашенин-
никова 2), Полѣтики, Павла Кутузова и Ивана Захарова. При чтеніи
Пантеона Россійскихъ Авторовъ, отъ вниманія Шишкова страннымъ
образомъ ускользнуло, что составитель этихъ замѣтокъ также былъ
знакомъ съ древнею русскою литературой, что кромѣ Боннета, Воль-
тера, Юнга и проч. онъ читалъ Нестора, пѣснь о Полку Игоревѣ
Ѳеофана, Димитрія Ростовскаго, и словомъ, если не все, то по крайней
мѣрѣ многое изъ того, что читалъ самъ защитникъ стараго слога, по-
ражающій насъ слабыми познаніями своими въ иностранныхъ языкахъ
и литературахъ.
Далѣе новые писатели обвиняются въ составленіи русскихъ словъ
и реченій по иностранному образцу (въ юродивомъ переводѣ и выдумкѣ
словъ и рѣчей), какъ-то: трогательный, занимательный, сосредоточитъ,
представитель, начитанность, обдуманность, оттѣнокъ, страдательная
роль, гармоническое цѣлое и [94] мн. др. При этомъ Шишкова особенно
сердитъ, что многимъ словамъ, уже прежде существовавшимъ, при-
дается новое, болѣе духовное значеніе,—напримѣръ, что слова́ развить,
развитіе, утонченный, утонченность, переворотъ стали употребляться
въ смыслѣ не собственномъ (подобно французскимъ développer, raffiné,
révolution. Болѣе всего не нравится ему слово развитіе, напримѣръ
въ выраженіи развитіе характера, и онъ считаетъ совершенно равно-
сильнымъ прозябеніе, которое и употребляетъ такимъ образомъ въ сво-
емъ Разсужденіи (напримѣръ, пишетъ: „прозябеніе талантовъ") 3).
„Какъ же", спрашиваетъ онъ, „вводимъ мы съ Французскаго языка
въ Русской такое выраженіе, которое сами Французы на своемъ языкѣ
1) Легчайшій способъ, стр. 10.
2) Въ Пантеонѣ Росс. авторовъ есть замѣтка и о Крашенинниковѣ (1713—1755).
Въ его описаніи Камчатки Карамзинъ видитъ недостатокъ „пріятности"; въ переводѣ
же Квинта-Курція, который въ свое время считался классическимъ, признаетъ нѣко-
торое достоинство въ сравненіи съ другими переводами древнихъ писателей (см. выше
стр. 56). Но въ статьѣ о русской грамматикѣ француза Модрю (1803) онъ говоритъ:
„Классическій авторъ Русскаго языка есть для г. Модрю Крашенинниковъ; изъ его
Квинта-Курція приведены сіи щастливыя фразы". (Слѣдуетъ выписка дурныхъ выраженій).
3) Разсужд., стр. 164, 422.

70

употреблять сочли бы за безобразіе? По истинѣ разумъ и слухъ мой
страдаютъ, когда мнѣ говорятъ: Ночныя бесѣды, въ которыхъ развива-
лись первыя мои метафизическія понятія". Фраза эта взята изъ статьи
Карамзина: Цвѣтокъ на гробъ моею Агатона »Для чего", замѣчаетъ
критикъ далѣе, „въ вышесказанной рѣчи не сказать: въ которыхъ
первыя мои понятія прозябали?" 2). Такъ же строго осуждаетъ онъ
выраженіе Карамзина: „когда путешествіе сдѣлалось потребностію души
моей" 3) и спрашиваетъ: „Свойственно ли: по-русски говорить: потреб-
ность души моей, и можно ли путешествіе назвать потребностію, на-
добностію, или нуждою души? Естьли сочинителю мало показалось ска-
зать: когда я любилъ путешествовать, то могъ бы онъ премногими
другими сродными языку нашему оборотами рѣчь сію выразить, какъ
напримѣръ: когда душа моя питалась, услаждалась путешествіями; или
когда путешествіе было единымъ изъ вожделѣннѣйшихъ желаній моихъ".
Въ наше время подобныя сужденія такъ много говорятъ сами за себя,
что нѣтъ уже надобности, вмѣстѣ съ Макаровымъ 4), разбирать это
мѣсто. [95]
Не менѣе усердно Шишковъ, въ своей книгѣ, преслѣдуетъ непра-
вильное, то-есть, несогласное съ законами русскаго языка образованіе
нѣкоторыхъ словъ и реченій, наприм., вліяніе на—, будущность; сюда
же относитъ онъ сравнительныя: картиннѣе, напряженнѣе, человѣчнѣе,
a равно несообразное, по его понятіямъ, словосочетаніе, напримѣръ:
излишнее самолюбіе (въ чемъ, какъ онъ увѣряетъ, нѣтъ смысла) или
лошадь, покрытая потомъ („ибо простыя и низкія понятія важнымъ и
возвышеннымъ слогомъ описывать неприлично")- Что касается слова
вліяніе, то оно употреблялось еще до Карамзина, между прочимъ въ
рѣчахъ московскихъ профессоровъ, но прежде дополнялось различными
предлогами : то въ, то надъ, то на. Въ примѣръ неудачныхъ нововведеній
Шишковъ приводитъ такую, по его мнѣнію, вздорную рѣчь: „авторскою
дѣятельностью имѣть вліяніе на современниковъ", или выставляетъ на
позоръ изъ Писемъ Русскаго путешественника слѣдующій переводъ за-
мѣтки Лафатера: „Мудрый отличается отъ слабоумнаго только сред-
ствами самочувствованія. Чѣмъ простѣе, вездѣсущнѣе, всенасладительнѣе,
постояннѣе и благодѣтельнѣе есть средство или предметъ, въ кото-
ромъ или черезъ который мы сильнѣе существуемъ, тѣмъ существен-
нѣе мы сами, тѣмъ вѣрнѣе и радостнѣе бытіе наше,—тѣмъ мы мудрѣе,
свободнѣе, любящѣе, любимѣе, живущѣе, оживляющѣе, блаженнѣе,
человѣчнѣе, божественнѣе, съ цѣлію бытія нашего сообразнѣе" б). Но
Карамзинъ и самъ не выдавалъ этого перевода за образцовый: онъ
г) и 3) Соч. Карамз., изд. Смирд., т. Ш, стр. 361 и 363.
2) Разсужд., стр. 290, 291.
4) Моск, Меркурій, декабрь 1803, стр. 191, 192.
5) Соч. Карамз., т. II, стр. 243, 244.

71

хотѣлъ только въ точности передать мысли швейцарскаго мудреца
(какимъ считалъ Лафатера) и для того переводилъ слово въ слово,
ставя въ скобкахъ нѣкоторыя слова подлинника. Это не что иное, какъ
смѣлая попытка. Тѣмъ не менѣе Шишковъ говоритъ: „Я не знаю,
Лафатеръ ли взлетѣлъ выше предѣловъ моего ума, или переводчикъ
его туда поднялъ, но дѣло въ томъ, что я изъ нихъ ни того, ни дру-
гаго не понимаю. Положимъ, что я по тупости моего ума (хотя уже
лѣтъ десятка три и [96] побольше упражняюсь въ наукахъ) не могу
понимать высокихъ мыслей; но я не разумѣю словъ, то какъ же тре-
бовать отъ меня, чтобъ я разумѣлъ мысль, которая безъ словъ суще-
ствовать не можетъ?" А). Замѣтимъ однакожъ, что о приведенномъ
мѣстѣ можно судить только въ связи съ другими мыслями, которыми
Лафатеръ отвѣчалъ на вопросъ русскаго путешественника: „Какая
есть всеобщая цѣль бытія нашего, равно достижимая для мудрыхъ и
слабоумныхъ?"
Для объясненія, какъ Карамзинъ поступалъ при употребленіи еще
необработаннаго литературнаго языка, чрезвычайно важна статья его
въ Вѣстникѣ Европы: „Отъ чего въ Россіи мало авторскихъ талан-
товъ?"2). Шишковъ не могъ ею не воспользоваться для своей цѣли, и
дѣйствительно въ его Разсужденіи мы находимъ длинный разборъ
нѣкоторыхъ мѣстъ ея, между прочимъ слѣдующаго: „Истинныхъ Пи-
сателей было y насъ еще такъ мало, что они не успѣли дать намъ
образцевъ во многихъ родахъ; не успѣли обогатить словъ тонкими
идеями; не показали, какъ надобно выражать пріятно нѣкоторыя, даже
обыкновенныя мысли. Русской Кандидатъ Авторства, недовольный
книгами, долженъ закрыть ихъ и слушать вокругъ себя разговоры,
чтобы совершеннѣе узнать языкъ. Тутъ новая бѣда: въ лучшихъ до-
махъ говорятъ y насъ болѣе по-Французски!.. Чтожъ остается дѣлать
Автору? выдумывать, сочинять выраженія; угадывать лучшій выборъ
словъ; давать старымъ нѣкоторый новый смыслъ, предлагать ихъ въ
новой связи, но столь искусно, чтобы обмануть читателей и скрыть
отъ нихъ необыкновенность выраженія! Мудрено ли, что сочинители
нѣкоторыхъ Русскихъ комедій и романовъ не побѣдили сей великой
трудности, и что свѣтскія Дамы не имѣютъ терпѣнія слушать или
читать ихъ, находя, что такъ не говорятъ люди-со вкусомъ?.. Фран-
цузскій языкъ весь въ книгахъ (со всѣми красками и тѣнями, какъ
въ живописныхъ картинкахъ), [97] a Русской только отчасти; Французы
пишутъ, какъ говорятъ, a Русскіе обо многихъ предметахъ должны
еще говорить такъ, какъ напишетъ человѣкъ съ талантомъ". Далѣе,
замѣчая, что y насъ такъ много обстоятельствъ, отвлекающихъ моло-
г) Разсужд., стр. 348, 349.
2) Вѣстникъ Европы 1802, № 14, стр. 124.

72

дого человѣка отъ ученья, Карамзинъ спрашиваетъ: „Кому y насъ де-
сять, двадцать лѣтъ рыться въ книгахъ, быть наблюдателемъ, всег-
дашнимъ ученикомъ, писать и бросать въ огонь написанное, чтобы
изъ пепла родилось что нибудь лучшее?" Въ цѣломъ этомъ отрывкѣ
каждое слово заслуживаетъ особеннаго вниманія, потому что Карамзинъ
очевидно выражаетъ здѣсь пріобрѣтенное опытомъ сознаніе тѣхъ труд-
ностей, съ которыми самъ онъ въ началѣ своего поприща долженъ
былъ бороться, a вмѣстѣ съ тѣмъ обозначаетъ, въ указаніяхъ своихъ,
и собственные свои пріемы въ авторскомъ дѣлѣ. He о себѣ ли онъ
говорилъ не разъ, что взялъ свой языкъ изъ камина?1)—Если такимъ
образомъ послѣдняя фраза приведеннаго отрывка имѣетъ отношеніе
къ нему самому, то тѣмъ вѣрнѣе к все предыдущее, какъ болѣе су-
щественное, должно быть примѣнено къ собственной его дѣятель-
ности.
Это подтверждается какъ другимъ его же свидѣтельствомъ, такъ и
отзывомъ Макарова. Прежде нежели была написана статья Вѣстника
Европы, Карамзинъ говорилъ Каменеву: „Вознамѣрясь выйти на сцену,
я не могъ сыскать ни одного изъ Русскихъ сочинителей, который бы
былъ достоинъ подражанія, и отдавая всю справедливость краснорѣчію
Ломоносова, не упустилъ я замѣтить штиль его дикій, варварскій, во-
все не свойственный нынѣшнему вѣку, и старался писать чище и
живѣе. Я имѣлъ въ головѣ нѣкоторыхъ иностранныхъ Авторовъ: сна-
чала подражалъ имъ, но послѣ писалъ уже своимъ, ни отъ кого не
заимствованнымъ слогомъ. И это совѣтую всѣмъ подражающимъ мнѣ [98]
сочинителямъ, чтобы не всегда и не вездѣ держаться оборотовъ моихъ,
но выражать свои мысли такъ, какъ имъ кажется живѣе" 2). Мака-
ровъ, упомянувъ объ успѣхахъ просвѣщенія Россіи въ царствованіе
Екатерины II, доказываетъ необходимость новыхъ словъ для новыхъ
понятій, которыхъ, по его замѣчанію, тысячи порождены въ умѣ на-
шемъ чужестранными, обычаями: „вкусъ очистился; читатели не хо-
тятъ, не терпятъ выраженій противныхъ слуху; болѣе двухъ третей
Рускаго Словаря остается безъ употребленія: что дѣлать? искать но-
выхъ средствъ изъясняться". Эти разсужденія прямо приводятъ Мака-
рова къ указанію на Карамзина, который, какъ онъ выражается, „очи-
стилъ, украсилъ нашъ языкъ" 3).
Но Шишковъ этого не призналъ, и, разбирая приведенныя выше
*) Изъ рукописныхъ воспоминаній Ѳ. Н. Глинки: „Я спроси.тъ еще его: откуда
взяли вы, Николай Михайловичъ, такой чудный слогъ?—Онъ отвѣчалъ: Изъ камина.—
Какъ, изъ камина?—A такъ: я переводилъ одно и то же разъ, два и три раза, и про-
читавъ и обдумавъ, бросалъ въ каминъ, пока наконецъ доходилъ до того, что могъ
издать въ свѣтъ".
2) Вчера и сегодня, изд. гр. Соллогубомъ, кн. I, Спб. 1845.
3) Моск. Мерк., дек., стр. 162—164. Ср. тамъ же апр., стр. 73.

73

строки изъ статьи Вѣстника Европы, онъ останавливается почти нацъ
каждымъ словомъ то съ софизмомъ, то съ ироніей. Между тѣмъ одна-
кожъ самъ онъ говоритъ въ одномъ мѣстѣ 1), что „изобрѣтать и рас-
пространять знаменованіе словъ есть дѣло искусныхъ писателей";
только къ этому онъ прибавляетъ: (писателей) „знающихъ корни
языка своего и умѣющихъ производить отъ нихъ сродныя имъ отрасли,
которыя, хотя при первомъ появленіи своемъ и кажутся для отвык-
шихъ отъ нихъ ушей нѣсколько странны, но вскорѣ, по отысканіи
источника ихъ, становятся понятны разуму и пріятны слуху" 2). Въ
первой части этой оговорки выражено очень вѣрное начало, которое,
какъ увидимъ ниже, признавалъ и самъ Карамзинъ. Но какія опас-
ности оно представляетъ въ исполненіи, убѣдительно доказалъ самъ
Шишковъ. Совѣтуя, для передачи новыхъ мыслей, держаться исклю-
чительно церковныхъ книгъ и старинныхъ писателей, онъ предла-
гаетъ, между прочимъ, наитіе или наитствованіе вмѣсто „вліяніе",
отвергаетъ развитіе только потому, что его нѣтъ въ старыхъ [99] кни-
гахъ, и предпочитаетъ ему прозябеніе; далѣе требуетъ удержанія та-
кихъ словъ, какъ непщевать, гобзованіе, одебелѣть, приснотекущій, любо-
мудріе, умодѣліе, ядца (плоти) и пійца (крови). Даже нѣкоторые тех-
ническіе термины, по его мнѣнію, прекрасно переведены, какъ на-
примѣръ, параллельныя линіи названы минующими чертами, хорда—
подтягающею, діаметръ—размѣромъ, центръ—остію и проч. „Таковыя
и симъ подобныя слова", полагаетъ онъ, „нужны намъ, онѣ обога-
щаютъ языкъ нашъ и наполняютъ его новыми понятіями... Бросимъ",
заключаетъ Шишковъ въ одномъ примѣчаніи къ Разсужденію 3), „чу-
жеземный составъ рѣчей, придержимся собственнаго своего слога и
станемъ новыя мысли свои выражать стариннымъ предковъ нашихъ скла-
домъ"Во взглядѣ на этотъ предметъ, Шишкова значительно опере-
дилъ даже Ломоносовъ, который допускалъ только, и то въ высокомъ
слогѣ, слова, понятныя всякому русскому и не слишкомъ обветшалыя.
Въ концѣ Разсужденія помѣщена элегія, представляющая въ каждомъ
стихѣ пародію на языкъ Карамзина. Вотъ первые стихи ея:
„Потребностей моихъ единственный предметъ!
Красотъ твоей души моральный, милый свѣтъ
Всю физику мою приводитъ въ содраганье:
Какое на меня ты дѣлаешь вліянье!и
Такимъ образомъ книга о старомъ и новомъ слогѣ начинается и
кончается выходками противъ Карамзина: хотя онъ въ ней нигдѣ и
не названъ, хотя большая часть ея выписокъ сдѣлана изъ разныхъ
J) Разсужд., стр. 290.
2) Тамъ же, стр. 291.
3) Тамъ же, стр. 420.

74

плохихъ и посредственныхъ писателей, подражавшихъ Карамзину
безъ всякаго умѣнья, однакожъ очевидно, что она направлена соб-
ственно противъ него, какъ родоначальника новаго слога. Когда Ма-
каровъ, издававшій Московскій Меркурій въ самый годъ выхода въ
свѣтъ Разсужденія, въ послѣднемъ нумерѣ своего журнала напечаталъ
разборъ этой книги, то Шишковъ, [100] возражая ему, объявилъ, „что
онъ въ то время, когда писалъ ее, не только журнала, называемаго
Московскимъ Меркуріемъ, не читалъ, но ниже слышалъ, что оный
есть на свѣтѣ“1). Итакъ, Шишковъ не замѣтилъ самаго разумнаго и
ловкаго изъ послѣдователей Карамзина, и обратилъ вниманіе на без-
дарныхъ его подражателей, которые не могли имѣть никакого зна-
ченія для судьбы литературнаго языка. Изъ сочиненій же самого Ка-
рамзина не приведено имъ, кромѣ нѣсколькихъ иностранныхъ словъ,
ничего такого, что бы дѣйствительно доказывало недостатки новаго
слога.
Переходя затѣмъ къ заключеніямъ, которыя могутъ быть выведены
изъ всего изложеннаго, отдѣлимъ сперва чисто-внутреннюю сторону
сочиненій Карамзина, матерію или содержаніе, новость котораго въ
нихъ можетъ быть такъ же мало оспариваема, какъ и значеніе этого
элемента для другой ихъ стороны, или формы. Въ послѣдней отли-
чимъ опять слогъ и языкъ. Согласимся, что слогъ, въ тѣсномъ смыслѣ, —
это характеръ изложенія, это въ отношеніи къ рѣчи то же, что по-
ходка въ движеніи тѣла, почеркъ въ письмѣ, физіономія въ чертахъ
и выраженіи лица; языкъ писателя — это общее орудіе мысли въ рас-
поряженіи отдѣльнаго лица, орудіе, употребляемое каждымъ съ боль-
шимъ или меньшимъ знаніемъ или умѣньемъ.
Во время Карамзина y насъ еще не отличали слога отъ языка
писателя: этихъ двухъ понятій не раздѣляли ни самъ онъ, ни его
противники; какъ онъ, въ приведенныхъ отрывкахъ, такъ и Шишковъ,
во всѣхъ своихъ разсужденіяхъ, говорятъ о слогѣ вообще, то-есть въ
обширномъ смыслѣ, разумѣя и слогъ собственно и языкъ. Но для
точнаго опредѣленія особенностей писателя въ изложеніи, необходимо
строго держаться обозначеннаго нами различія.
Слогъ Карамзина — это собственно то, что г. Лавровскій называетъ
„совершенно органическимъ продуктомъ врожденныхъ [101] способ-
ностей его, духовной организаціи и всего его образованія, всей сово-
купности образовательныхъ элементовъ, вошедшихъ въ его душу и
участвовавшихъ въ окончательной выработкѣ его общаго душевнаго
настроенія“2); къ слогу Карамзина относится сказанное далѣе тѣмъ
же авторомъ: „онъ былъ дѣйствительно новымъ по симпатичности,
нѣжности, сердечности, исходившимъ изъ природы Карамзина“3).
1) Прибавленіе къ Разсужденію, стр. 170.
2) и 3) Карамзинъ и его литературная дѣятельность, стр. 41.

75

Можно прибавить, что въ его слогѣ выразилась также его по-
требность въ гармоніи, въ музыкальности языка, потребность при-
дать своей рѣчи тѣ мягкіе и нѣжные тоны, которые бы соотвѣт-
ствовали самому настроенію его души. Это былъ опять новый элементъ
рѣчи, котораго, по крайней мѣрѣ въ прозѣ, не было еще ни y кого
изъ русскихъ писателей, и который пришелся такъ по вкусу тогдаш-
няго русскаго общества. Ломоносовъ и его преемники обращались
преимущественно къ уму и воображенію; Карамзинъ заговорилъ язы-
комъ сердца, и ему понадобилось новаго рода сладкозвучіе.
Слогъ не подлежитъ ни точному опредѣленію .правилами, ни заим-
ствованію; ему можно болѣе или менѣе удачно подражать, можно подъ
него поддѣлываться; но онъ все-таки остается индивидуальною при-
надлежностью каждаго писателя *): Поэтому, оставляя въ сторонѣ
слогъ Карамзина, обратимся теперь къ его языку, и здѣсь опять, прежде
всего, припомнимъ, что языкъ вообще представляетъ двѣ стороны—
синтактическую (строй рѣчи) и лексическую (составъ и формы языка).
„Было бы странно", замѣчаетъ справедливо г. Лавровскій, „гово-
рить въ настоящее время о какомъ-то намѣренномъ сближеніи Ка-
рамзинымъ нашего языка съ французскимъ или англійскимъ*4 2). [102}
Дѣйствительно, нельзя принять, чтобъ онъ, какъ утверждали y насъ
прежде и какъ нѣкоторые до сихъ поръ повторяютъ (со словъ Ше-
вырева), „сблизилъ русскій языкъ съ тѣми европейскими, которые въ
своей конструкціи слѣдуютъ простому и естественному порядку" 3).
Какъ же понимать признаніе Карамзина Каменеву, что онъ сначала
подражалъ иностраннымъ авторамъ? Мы знаемъ, что Карамзинъ въ мо-
лодости восхищался первостепенными французскими, нѣмецкими и ан-
глійскими писателями. Читая въ то же время и русскія книги, онъ
не могъ не чувствовать разности впечатлѣнія, какое тѣ и другія на него
производили языкомъ своимъ. У однихъ онъ находилъ легкость, про-
стоту, непринужденность изложенія, соединенныя съ изяществомъ, съ
красотою; въ другихъ его непріятно поражали неровность языка, ше-
роховатыя, часто грубыя выраженія, тяжелый строй рѣчи, неестествен-
ное словорасположеніе. Понятно, что онъ сталъ думать о томъ, какъ
бы и русской рѣчи придать свойства, которыя производили бы такое
1) Иногда слогъ, еще и теперь, принимается въ болѣе обширномъ смыслѣ,—какъ
особенный складъ рѣчи, свойственный каждому языку (О преподаваніи отечествен-
наго языка, г. Буслаева, изд. 1844, ч. II, стр. 375). Но при анализѣ формы изло-
женія мыслей y отдѣльнаго писателя необходимо давать слогу болѣе тѣсное значеніе.
Въ этомъ только смыслѣ вѣрно извѣстное замѣчаніе Бюффона, что въ слогѣ весь че-
ловѣкъ (Le style est tout l'homme).
2) Карамзинъ и его литер. дѣят., стр. 41.
3) Рѣчи, произнесенныя въ университетѣ св. Владиміра: „Карамзинъ, какъ
преобразователь русскаго языка", рѣчь г. Линниченко, стр. 35.

76

же благопріятное впечатлѣніе. Вотъ въ какомъ смыслѣ онъ сталъ по-
дражать иностраннымъ писателямъ. Это никакъ не значитъ, чтобъ онъ
въ строеніи русской рѣчи примѣнялся къ французскому или англій-
скому синтаксису. Замѣчая, что въ богатѣйшихъ литературахъ мало
разницы между языкомъ книжнымъ и разговорнымъ образованнаго об-
щества, онъ попалъ на справедливую мысль сблизить русскій пись-
менный языкъ съ русскимъ разговорнымъ, не столько удалившимся
отъ народнаго, какъ первый. Когда же разговорный языкъ не пред-
ставлялъ достаточныхъ средствъ для выраженія новыхъ идей, Карам-
зинъ естественно призналъ необходимымъ прибѣгать или къ заимство-
ванію готовыхъ иностранныхъ словъ, или къ образованію соотвѣтствую-
щихъ русскихъ. Въ случаяхъ, когда русская разговорная рѣчь ока-
зывалась не довольно обработанною, онъ совѣтовалъ и наоборотъ го-
ворить такъ, какъ сталъ бы писать [103] человѣкъ съ талантомъ *),
то-есть, онъ старался въ подобныхъ случаяхъ такъ выражаться на
письмѣ, чтобъ его языкъ годился и для разговора въ образованномъ
обществѣ. Въ такомъ смыслѣ и Макаровъ, вполнѣ усвоившій себѣ по-
нятія Карамзина въ этомъ дѣлѣ, говорилъ, что современные писатели
стараются образовать одинъ языкъ „для книгъ и для общества, чтобы
писать какъ говорятъ и говорить какъ пишутъ" 2). На исходную точку
Карамзина въ стилистикѣ очень опредѣлительно указываютъ слѣдую-
щія слова того же Макарова: „Фоксъ и Мирабо говорили отъ лица и
передъ лицемъ народа, или передъ его повѣренными, такимъ языкомъ,
которымъ всякой, естьли умѣетъ, можетъ говорить въ обществѣ; a
языкомъ Ломоносова мы не можемъ и не должны говорить, хотя бы
умѣли... Есть правила общія для сочиненія на всѣхъ языкахъ... есть
вкусъ, который пріобрѣтается единственно посредствомъ сравненія...
Хотимъ сочинять фразы и производить слова по своимъ понятіямъ,
нынѣшнымъ, умствуя какъ Французы, какъ Нѣмцы,. какъ всѣ нынѣшніе
просвѣщенные народы" 3). Какъ вѣрно' здѣсь переданы мысли самого
Карамзина, видно ИЗЪ СЛОВЪ его въ академической рѣчи 1818 года:
„Мы не хотимъ подражать иноземцамъ, но пишемъ, какъ они пишутъ:
ибо живемъ, какъ они живутъ; читаемъ, что они читаютъ; имѣемъ
тѣ же образцы ума и вкуса" 4).
Ясно, что прежде всего Карамзинъ озабоченъ былъ тѣмъ, чтобъ
языкомъ своихъ сочиненій удовлетворять образованному эстетическому
чувству: онъ захотѣлъ придать слогу пріятность, или изящество
(élégance), писать со вкусомъ. Мы уже видѣли изъ собственныхъ его
1) См. выше, стр. 71, отрывокъ изъ статьи: „Отъ чего въ Россіи мало авторскихъ
талантовъ?"
2) Московскій Меркурій, декабрь 1S03 г., стр. 180.
3) Тамъ же, стр. 180, 183, 168, 170.
4) Соч. Карамзина, т. Ш, стр. 649.

77

выраженій, что онъ находилъ „длинные" ломоносовскіе періоды „уто-
мительными", расположеніе ихъ не „всегда сообразнымъ сь теченіемъ
мыслей, не всегда пріятнымъ для [104] слуха". Было также показано,
что до Карамзина господство ломоносовскаго синтаксиса въ , русской
прозѣ, за исключеніемъ только нѣкоторыхъ родовъ сочиненій, не пре-
кращалось; иначе и быть не могло: Ломоносовъ еще всѣми былъ призна-
ваемъ за образецъ языка и слога. Карамзинъ отнесся къ нему крити-
чески и высказалъ неодобреніе его стилистическихъ началъ. Въ про-
тивоположность имъ онъ считалъ нужнымъ:
1) Писать недлинными, неутомительными предложеніями.
2) Располагать слова сообразно съ теченіемъ мыслей и съ особыми
законами языка. „Лучшій, то-есть истинный порядокъ", по замѣчанію
Карамзина, „всегда одинъ для расположенія словъ; Русская грамматика
не опредѣляетъ его: тѣмъ хуже для дурныхъ писателей!"
Эти два правила относятся къ синтаксису, котораго упрощеніе,
такимъ образомъ, совершилось въ сочиненіяхъ Карамзина вовсе не въ
силу подражанія французскому или англійскому языку, a въ силу по-
требности русскаго ума и вкуса.
Были ли y Карамзина новые обороты? Нынѣшній читатель почти
не замѣтитъ ихъ въ его сочиненіяхъ; между тѣмъ мыслящіе люди изъ
его современниковъ, Макаровъ, Дашковъ и др., находили y него но-
визну и въ этомъ отношеніи. Самъ онъ также высказалъ убѣжденіе,
что писателю его времени нужно было нѣкоторое творчество въ вы-
раженіяхъ, и сверхъ того прямо свидѣтельствовалъ (въ приведенномъ
отвѣтѣ Каменеву) о самобытности своихъ оборотовъ. Ключемъ къ ура-
зумѣнію этихъ показаній можетъ служить его же поясненіе, что на-
добно „предлагать слова въ новой связи, но такъ искусно, чтобъ скрыть
отъ читателя необыкновенность выраженія". Величайшее искуство
Карамзина, какъ стилиста, въ томъ и обнаружилось, что онъ безъ
всякихъ повидимому усилій, безъ рѣзкихъ и разительныхъ нововве-
деній, рѣшилъ задачу мыслящаго писателя, имѣющаго дѣло съ неуста-
новившимся и мало разработаннымъ литературнымъ языкомъ. Еще
[105] и въ наше время всякій русскій писатель по опыту знаетъ,
легка ли борьба мысли съ выраженіемъ на языкѣ, менѣе другихъ раз-
витомъ; a между тѣмъ русскій языкъ послѣ Карамзина конечно ушелъ
впередъ. Чтобъ оцѣнить заслугу Карамзина съ этой стороны, всего
поучительнѣе опять сравнить его изложеніе съ тѣмъ, что́ писалось
другими до него и еще долго при немъ. Уже Макаровъ предлагалъ,
вмѣсто длинныхъ толкованій о фразахъ, „сравнить два хорошихъ со-
чиненія одного рода, старое и новое, двухъ писателей одной степени",
и для примѣра совѣтовалъ „взглянуть на три разные перевода одного
*) Вѣстникъ Европы 1803, № 15, и Соч. Карамзина, т. III, стр. 600.

78

мѣста Бюффона" *)• Читая Карамзина со вниманіемъ даже въ перво-
начальныхъ изданіяхъ его сочиненій 2), мы по большей части бываемъ
поражены только непринужденною простотою его оборотовъ, почти
всегда согласныхъ съ нынѣшнимъ языкомъ. У него вовсе нѣтъ тѣхъ
неловкихъ и странныхъ въ наше время выраженій, о которыя мы
безпрестанно спотыкаемся y другихъ тогдашнихъ прозаиковъ. Вотъ
почему современники Карамзина и находили его слогъ новымъ. Обык-
новенно думаютъ, что въ болѣе раннихъ его сочиненіяхъ много гал-
лицизмовъ. Между тѣмъ y него и въ первое время его журнальной
дѣятельности очень рѣдко встрѣтится выраженіе, напоминающее ино-
странный оборотъ, да и тогда скорѣе замѣтно сходство съ нѣмецкимъ
языкомъ, нежели съ французскимъ. Такъ въ Похвальномъ словѣ Ека-
теринѣ II есть фраза: „Народы... благодарны противъ (gegen) царей
добродѣтельныхъ!" 3). Къ числу не часто попадающихся y него гал-
лицизмовъ можно отнести выраженія въ родѣ слѣдующихъ, которыя,
впрочемъ, въ наше [106] время сдѣлались почти общими: „дѣлать
свободнымъ", „имѣть алчность къ богатству", „имѣть довѣренность",
„надобно имѣть очень здоровую голову, чтобы отъ ихъ краснорѣчія не
почувствовать въ ней боли" 4). Стараніе Карамзина избѣгать несвой-
ственныхъ русскому языку оборотовъ было такъ велико, что даже въ
въ пріятельскихъ письмахъ онъ себѣ не позволялъ, безъ оговорки,
употреблять выраженій, отзывающихся чужимъ происхожденіемъ. Такъ,
eirife въ 1793 г. онъ писалъ къ Дмитріеву: „Изъ политическихъ сти-
ховъ можно и должно сдѣлать другое употребленіе (прости мнѣ сей
галлицизмъ)" 5). Такъ и въ Письмахъ Русскаго Путешественника: „Въ
теченіе всѣхъ пяти актовъ громкая хвала не умолкала. Ла-Ривъ ста-
рался всѣми силами заслуживать ее, и, какъ Французы говорятъ, пре-
восходилъ въ искуствѣ самого себя, не жалѣя бѣдной своей груди"6).
Выраженіе: превосходитъ самого себя, безъ оговорки, казалось Карам-
зину въ то время слишкомъ еще новымъ и смѣлымъ. Постепенное со-
вершенствованіе языка въ. отношеніи къ силѣ, выразительности и чи-
1) Макаровъ (Моск. Мерк., дек., стр. 178) указываетъ для этого извѣстный мо-
нологъ, влагаемый Бюффономъ въ уста перваго человѣка, сознающаго свое бытіе,—въ
переводахъ Малиновскаго, Лепехина и Карамзина. Читатели найдутъ начало всѣхъ
трехъ переводовъ означеннаго мѣста въ Приложеніи IY-мъ къ этой статьѣ. Вслѣдъ за
ними, въ Прил. У, помѣщены небольшіе отрывки изъ трехъ журналовъ 1790-хъ годовъ.
2) Необходимое условіе для исторической оцѣнки его языка, потому что въ по-
слѣдующихъ изданіяхъ онъ исправлялъ нѣкоторыя выраженія.
3) Соч. Kap., т. I, стр. 378.
4) Аглая (2-е изд.), I, стр. 62, 69; П, стр. 108, 157.— Ср. нынѣшнее выраженіе:
„Совѣщаніе слишкомъ мног$ надѣлало шума, чтобъ остаться безъ послѣдствій" (Спб.
Вѣдом. 1874, ^ 357).
5) Письма къ Дмитріеву, стр. 38.
6) Аглая. II, стр. 134.

79

сто-русскому характеру очень замѣтно въ сочиненіяхъ Карамзина. Онъ
самъ заботился о томъ, и въ „эпилогѣ" къ Московскому Журналу обѣ-
щалъ между прочимъ, что Аглая, которая заступитъ его мѣсто, „будетъ
отличаться отъ него... вообще чистѣйшимъ, то-есть, болѣе выработан-
нымъ слогомъ; ибо", прибавлено къ этому, „я не принужденъ буду
издавать ее въ срокъ".
Въ Вѣстникѣ Европы успѣхъ языка поразителенъ. Наблюдая ха-
рактеръ карамзинской прозы съ синтактической стороны, мы придемъ
къ заключенію, что новость ея для современниковъ состояла не столько
въ томъ, что́ мы собственно разумѣемъ подъ оборотами, сколько въ
цѣломъ строѣ его рѣчи, въ гладкости и чистотѣ ея, въ смѣлыхъ со-
четаніяхъ и сопоставленіяхъ словъ, [107] въ живыхъ и яркихъ вы-
раженіяхъ. Все это можно видѣть болѣе изъ совокупности его пер-
выхъ сочиненій, нежели изъ отдѣльныхъ выраженій.
Приведу однако же нѣсколько примѣровъ.
„Пришла весна и благодѣтельныя вліянія сего прекраснаго вре-
мени года возвратили мнѣ друга; бальзамическія испаренія зеленѣю-
щихъ травъ освѣжили ею сердце; вмѣстѣ съ цвѣтами разцвѣтала душа
его, и вмѣстѣ съ нѣжными птенцами слабый духъ его оперялся;—„зна-
нія разливаются какъ волны морскія"; — „помнишь, другъ мой, какъ
мы нѣкогда... ловили въ исторіи всѣ благородныя черты души чело-
вѣческой",—„доказательство, что сердца ихъ отверзались впечатлѣніямъ
изящнаго" *); — „такія великодушныя, безкорыстныя чувства трога-
тельны для всякаго, еще не мертваго душею человѣка. Разныя об-
стоятельства измѣняли нашъ, простой, добрый характеръ и запят-
нали его на время; видимъ людей, углубленныхъ въ свою личность и хо-
лодныхъ для всего народнаго" 2).
Въ отношеніи къ лексическому составу литературнаго языка, y
Карамзина замѣчаются слѣдующіе элементы рѣчи:
1) Большее и большее ограниченіе нелюбимыхъ имъ славянизмовъ,
рѣдкое заимствованіе изъ церковно-славянскаго языка словъ и формъ.
Карамзинъ понималъ его отдѣльность отъ другого славянскаго языка,
издревле употреблявшагося въ Россіи и получившаго (по его мнѣнію,
отъ Норманновъ) названіе русскаго. Въ доказательство того онъ, еще въ
1803 году, противополагалъ переводъ Библіи языку Слова о Полку
Игоревѣ. Но Карамзинъ ошибочно думалъ, что такое раздѣленіе древ-
неславянскаго языка произошло только вслѣдствіе перевода Св. Писа-
нія. „Авторы и переводчики нашихъ духовныхъ книгъ", говоритъ онъ,
„образовали языкъ ихъ совершенно по Греческому, наставили [108]
*) Аглая. I, 16, 55, 62; II, 64.
2) Вѣстн. Евр. 1803, № 8: „О вѣрномъ способѣ имѣть учителей", стр. 326.—
Въ дополненіе къ этому см. въ Приложеніи VI еще образчики карамзинскаго языка.

80

вездѣ предлоговъ, растянули, соединили многія .слова, и сею химическою
операціею измѣнили первобытную чистоту древняго Славянскаго". До
сихъ поръ не видно еще ложнаго пониманія, но къ этому прибавлено:
„Слово о Полку Игоревѣ, драгоцѣнный остатокъ ею" (то-есть того же
древняго славянскаго), „доказываетъ, что онъ былъ весьма отличенъ
отъ языка нашихъ церковныхъ книгъ" *). Какъ бы ни было, Карам-
зинъ, a за нимъ и его послѣдователи очень хорошо понимали, что
церковно-славянскій и русскій разные, хотя и имѣвшіе общее проис-
хожденіе, языки. Смѣшеніе ихъ Дашковъ назвалъ мнимымъ славяно-
россійскимъ языкомъ 2); Карамзинъ находилъ этотъ языкъ въ перево-
дахъ Елагина и велъ отъ нихъ до своего времени особый періодъ
русской прозы. Макаровъ прямо отвергалъ надобность церковно-сла-
вянской стихіи даже въ высокомъ слогѣ: „Высокій слогъ", говоритъ
онъ, „долженъ отличаться не словами или фразами, но содержаніемъ,
мыслями, чувствованіями, картинами, цвѣтами поэзіи" 3). Само собою
разумѣется, что это мнѣніе не могло быть осуществлено во всей своей
крайности, по тѣсному племенному родству и историческому сочетанію
обоихъ языковъ. Въ прозѣ высшаго настроенія, y самого Карамзина,
славянская стихія никогда не исчезаетъ вполнѣ, и какъ ни мало онъ
ею пользуется уже въ началѣ своего поприща, но въ болѣе раннихъ
трудахъ его есть еще такія черты ея, которыя лишь впослѣдствіи
пропадаютъ (напр. „осьмой на десять" вѣкъ, окончаніе ыя въ роди-
тельномъ падежѣ прилагательныхъ женскаго рода). Задача состояла
только въ вѣрномъ проведеніи границы, до которой эта стихія мо-
жетъ быть допущена. Удаляя изъ своихъ сочиненій устарѣлыя слова,
Карамзинъ еще въ Московскомъ Журналѣ порицалъ ихъ, когда они
встрѣчались ему y другихъ писателей (доказательство, что исключеніе
изъ языка церковно-славянской примѣси не совершилось [109] задолго
до Карамзина). Такъ онъ охуждалъ слова: учинить, изрядство, обра-
щенія (во множественномъ числѣ) и мн. др. Такъ онъ съ самаго на-
чала пересталъ употреблять въ прежнемъ смыслѣ слова: изрядный (вм.
превосходный), подлый 4) (вм. низкій по происхожденію), a впослѣд-
ствіи и довольный (вм. достаточный), упражняться, упражненіе (вм.
заниматься, занятіе). Это было конечно дѣломъ отрицательнымъ, но
оно имѣло свою великую важность для слога, a притомъ сопровожда-
лось и положительною замѣной такихъ словъ другими, болѣе точными
или болѣе соотвѣтствовавшими духу новаго времени. Уже тогда Ка-
1) Вѣстн. Евр. 1803, № 13: „О русской грамматикѣ Француза Модрю",
2) Легчайшій способъ, стр. 3.
3) Моск. Меркурій, дек. 1803, стр. 181.
4) Слово подлый въ этомъ значеніи встрѣчается еще во время Моск. Журнала.
Такъ, въ изданіи Дѣло отъ бездѣлья 1792 г. (ч. I, стр. 95) говорится: „...пѣвцовъ,
которые знакомы ученому свѣту, a болѣе подлому народу".

81

рамзинъ охуждалъ также (хотя еще только въ комедіяхъ) употре-
бленіе мѣстоименій сей и оный *).
2) Введеніе иностранныхъ словъ для новыхъ понятій. „Нѣкоторыя
чужестранныя слова", объяснялъ Макаровъ, „совершенно необходимы;
ими только не должно пестрить языка безъ крайней осторожности.
Взять слово приличное (Французское, Арабское, Нѣмецкое, какое
угодно) весьма хорошо; a неприличное весьма дурно... Потерять
счастливую мысль, или выразить ее слабо, для нѣкоторой чистоты
языка, будетъ непростительное педантство" 2). Впрочемъ, Карамзинъ
никогда не позволялъ себѣ необдуманнаго излишества въ употребленіи
иностранныхъ словъ. Правда, что въ первыхъ его сочиненіяхъ они
попадаются чаще, нежели въ позднѣйшихъ, и даже въ первоначаль-
ныхъ ихъ изданіяхъ чаще, нежели въ послѣдующихъ, однакожъ уже
въ Московскомъ Журналѣ Карамзинъ одобрялъ счастливый переводъ
научныхъ терминовъ; слѣдовательно, онъ не былъ противъ развитія
языка путемъ образованія новыхъ словъ отъ собственныхъ его корней.
Такъ, разбирая переводъ Естественной Исторіи Бюффона, сдѣланный
Румовскимъ и Лепехинымъ, онъ замѣтилъ: „Самыя труднѣйшія [110]
физическія слова перевели они въ сей части весьма удачно"3). Но при
этомъ онъ, разумѣется, требовалъ точности, и потому, похваливъ во-
обще счастливую попытку переводчиковъ, онъ указалъ нѣкоторыя
слова, которыя, по его мнѣнію, „могли быть иначе переведены"; именно
ему не понравилось, что они перевели: jurisconsultes правовѣдцы,
classes статьи, ordres семейства, minéraux ископаемыя, subdivision под-
раздѣленіе. Разсматривая подробно каждое изъ этихъ словъ, онъ между
прочимъ говоритъ: „Я не знаю, для чего бы minéraux не назвать ми-
нералами; сіе слово извѣстно всѣмъ тѣмъ, которые и никакихъ ино-
странныхъ языковъ не знаютъ. Названіе ископаемыя скорѣе могло бы
означать fossiles, фоссиліи, слово не столь уже извѣстное въ Русскомъ
языкѣ, какъ минералы. Какъ же мы будемъ переводить eaux miné-
rales? Къ тому же минералы лежатъ и на поверхности земли: слѣд-
ственно ископаемость не есть общій отличительный характеръ ихъ.
Что принадлежитъ до подраздѣленія, то Русскому трудно понять, какъ
можно что нибудь подраздѣлять: не лучше ли было бы сказать, вмѣ-
сто подраздѣленіе, передѣленіе"? 4) Послѣдній вопросъ время рѣшило
противъ Карамзина. Тѣмъ не менѣе эти строки замѣчательны, пока-
зывая, какъ онъ вообще вдумывался въ значеніе словъ и кавъ смо-
трѣлъ на замѣну иностранныхъ названій русскими, которую въ прин-
ципѣ одобрялъ: мы видимъ отсюда, что и чужеязычныя слова допу-
*) Моск. Журн.у ч. I, стр. 357.
2) Моск, Меркурій, дек., стр. 166.
8) Моск. Журн.} ч. I, стр. 242.
*) Тамъ же, стр. 246.

82

скалъ онъ не безъ разбора, требуя, между прочимъ, чтобъ они не
слишкомъ. поражали слухъ своего новизною. Иногда онъ предпочиталъ
иностранное слово потому, что оно опредѣленнѣе русскаго; такъ, въ
одной рецензіи онъ спрашиваетъ, зачѣмъ не сказано публичный вмѣсто
всенародный г). Нѣкоторыя французскія слова, встрѣчающіяся y преж-
нихъ писателей, отвергнуты имъ, напримѣръ: резонъ, эстима, консиде-
рація, универсальная апробація, употреблявшіяся Фонъ-Визинымъ. Въ
Письмахъ Русскаго Путешественника онъ постоянно [111] пишетъ
приборы вмѣсто мебель, слово, только въ позднѣйшіе годы принятое
имъ во французской формѣ (мёбли, множ. ч.); тамъ же вмѣсто мебли-
рованный онъ пишетъ прибранный. Многихъ иностранныхъ словъ, впо-
слѣдствіи вторгнувшихся въ языкъ, Карамзинъ вовсе не допускалъ.
Такъ, вмѣсто полюбившагося въ наше время факта онъ иногда упо-
треблялъ случай; напримѣръ, въ статьѣ О тайной канцеляріи: могъ
ли г. Шлецеръ не усомниться въ истинѣ такого случая (fait)" 2).
Слова: моральный, интересный, натура (которое онъ употрёблялъ по-
перемѣнно съ словомъ „природа", но кажется, отличалъ въ каждомъ
особые оттѣнки) и многія другія впослѣдствіи замѣнялись y него рус-
скими: нравственный, любопытный, занимательный для любопытства
и т. п. Однакожъ, изъ всѣхъ обвиненій Шишкова упрекъ въ употре-
бленіи французскихъ словъ наиболѣе подходитъ къ истинѣ: Карам-
зинъ принялъ его къ свѣдѣнію, и насколько было возможно, испра-
вился отъ этого недостатка. Галлицизмы, въ которыхъ его укоряли,
состояли почти исключительно въ отдѣльныхъ словахъ.
3) Сообщеніе прежнимъ словамъ новаго значенія. Эту сторону об-
ращенія Карамзина съ языкомъ лучше всего объяснилъ самъ Шиш-
ковъ, указавъ въ его сочиненіяхъ новое употребленіе словъ потреб-
ность и развитіе. Вмѣстѣ съ первымъ изъ нихъ онъ осудилъ и цѣлое
выраженіе, которое показалось ему не русскимъ: „путешествіе сдѣла-
лось потребностію души моей". Что касается до слова развитіе, то въ
тогдашнемъ академическомъ словарѣ его нѣтъ вовсе, a есть только
глаголъ развиваю и причастіе развитый въ собственномъ, чисто веще-
ственномъ смыслѣ 3). Примѣровъ употребленія извѣстныхъ словъ въ
новомъ, распространенномъ или болѣе опредѣленномъ значеніи можно
найти y него не мало. Такъ, онъ вводитъ слово образъ въ примѣненіи
[112] къ поэзіи; называетъ situations въ драмѣ положеніями, Flickwort
а) Моск. Журн.ч ч. IY, стр. m.
2) Вѣстн. Евр. 1803, № 6, стр. 123. Ср. тамъ же, стр. 229: „они сохранили
нить случаевъ".
8) „Свернутое что въ клубъ развертываю, раскатываю; свитое, заплетенное, за-
крученное, вертя въ противную сторону, разнимаю, раскручиваю, разсучиваю, распле-
таю";—„раскрученный, расплетенный, разсученный, распустившійся". (Слов. Ак. Рос,
ч. I. Спб. 1789).

83

(cheville) подставнымъ словомъ; говоритъ о выработанномъ слогѣ и
языкѣ; находитъ, что лучше сказать: „всѣ части учености обработы-
ваются, нежели воздѣлываются" *). Онъ же первый употребляетъ во
множественномъ числѣ слово вкусъ 2), которое Шишковъ такъ преслѣ-
довалъ „въ смыслѣ разборчивости, потому что наши предки, вмѣсто
имѣть вкусъ, говорили толкъ вѣдать, силу знать.
4) Составленіе новыхъ словъ. Насильственное составленіе новыхъ
словъ было несогласно съ характеромъ всего существа Карамзина и
могло бы только мѣшать тому дѣйствію, какое онъ стремился сооб-
щить своей рѣчи. Поэтому естественно, что новыя, имъ составленныя
слова встрѣчаются y него рѣдко, и наиболѣе смѣлыя изъ нихъ сопро-
вождаются оговоркой. Таковы употребленныя имъ въ Письмахъ Рус-
скаго Путешественника промышленность 3) и достижимая А) цѣль;
кромѣ того, онъ тамъ же замѣтилъ, что тротуары можно по-русски
назвать намостами Б).
. Какъ смотрѣлъ онъ на творчество въ языкѣ, на „непосредственное
обогащеніе" его, видно изъ собственнаго размышленія его объ изобрѣ-
теніи словъ. „Они", говоритъ онъ въ своей академической рѣчи,
„раждаются вмѣстѣ съ мыслями или въ употребленіи языка, или въ
произведеніяхъ таланта, какъ счастливое вдохновеніе. Сіи новыя,
мыслію одушевленныя слова входятъ въ языкъ самовластно" 6). Чѣмъ
безыскуственнѣе новосоставленное [113] слово, чѣмъ оно сообразнѣе
съ прежними, чѣмъ менѣе бросается въ глаза, тѣмъ легче оно вхо-
дитъ въ языкъ и тѣмъ прочнѣе въ немъ утверждается. У Карамзина
разсѣяно много новыхъ или, по крайней мѣрѣ, до него не установив-
шихся словъ этого рода, изъ которыхъ одни по простотѣ своей оста-
лись незамѣченными и не попали въ словари, какъ напр., общественность,
младенчественный, всемѣстный (см. повсемѣстный), всетворящій, опѣ-
няемый, живодѣтельный 7) (вм. животворный); другія сдѣлались об-
щимъ достояніемъ, напримѣръ, усовершенствовать 8), человѣчный 9), об-
1) Москов. Журн., ч. VI, стр. 232, 41; II, 209; VIII, 336; VI, 177; Ш, 222.
2) Аглая. I, стр. 11: „одинакіе вкусы".
') Моск. Журн., ч. III, стр. 298, съ выноскою: „Не можетъ ли сіе слово озна-
чать латинскаго industria, или французскаго industrie?" Соч. Kap. т. II, стр. 168).
Вспомнимъ, что уже существовали и были употребительны слова: промыселъ, про-
мышлять, промышлёный, промышлени́къ (послѣднее соотвѣтствовало старинному
промысленникъ). См. Словарь Росс. Ак.
4) „То-есть, до которой достигнуть можно; я осмѣлился по аналогіи употребить
это слово". (Соч. Kap. т. II, стр. 244).
5) Тамъ же, стр. 680.
6) Соч. Kap., т. Ш, стр. 644.
т) Аглая. I, стр. 38, 34; II, 65, 86, 90.
8) Тамъ же, стр. 88.
9) См, выше, стр. 70, переводъ изъ Лафатера.

84

щеполезный 1). Для выраженія множества понятій Карамзинъ рано по-
чувствовалъ недостаточность существующаго запаса словъ русскаго
языка, и еще во время своего путешествія, намѣреваясь переводить
книгу Боннета, говорилъ въ письмѣ къ автору ея о необходимости
составлять при томь, по примѣру Нѣмцевъ, новыя слова 2). Мы уже
видѣли опытъ исполненія такой мысли надъ замѣткой Лафатера. Й
въ послѣдующихъ переводахъ Карамзина встрѣчаются слова частью
новыя, подобныя выписаннымъ, частью прежнія, но съ новыми оттѣн-
ками значенія или въ новомъ примѣненіи, при чемъ онъ иногда ста-
витъ въ скобкахъ подлинное слово. Примѣры послѣдняго случая были
уже приведены выше; можно прибавить къ нимъ еще нѣсколько: об-
щія положенія (въ законодательствѣ, dispositions générales), отношенія
(rapports 3), тонкости, отвлеченія и др.
Таковы были неологизмы Карамзина до „Исторіи Государства Рос-
сійскаго", въ которой онъ, какъ извѣстно, сталъ болѣе и болѣе ожи-
влять свое изложеніе словами, заимствованными изъ лѣтописей. При
всей осмотрительности въ первыхъ своихъ сочиненіяхъ, онъ однакоже
далъ значительный толчекъ лексическому развитію и обогащенію язы-
ка,и Шишковъ въ своемъ Разсужденіи съ [114] досадою замѣтилъ: „Ака-
демическій Словарь нашъ хотя и недавно сочиненъ, однако послѣ
того уже такое множество новыхъ словъ надѣлано, что онъ становится
обветшалою книгою, не содержащею въ себѣ новаго языка" 4). Поло-
жимъ, что между вновь появившимися словами было большое число
неудачно скованныхъ подражателями Карамзина и потому непрочныхъ;
однако жалоба Шишкова, какъ и прежде уже произнесенная Подши-
валовымъ (см. выше, стр. 62 и 63), показываетъ, какъ сильно было
движеніе, возбужденное въ литературѣ примѣромъ Русскаго Путеше-
ственника.
Въ началѣ настоящей статьи были приведены отзывы: трехъ сви-
дѣтелей этого движенія о значеніи Карамзина въ исторіи нашей пись-
менной рѣчи. Для дополненія данныхъ къ сужденію по этому пред-
мету припомнимъ показанія двухъ близкихъ къ Карамзину лицъ.
Дашко́въ, не называя его, говоритъ, однакоже, съ явною о немъ мыслію:
„Языкъ можетъ образоваться не словами, но твореніями хорошихъ
писателей, которые даютъ словамъ новый вѣсъ и значеніе, опредѣляютъ
просодію языка" (то-есть, теченіе рѣчи) „и обогащаютъ оный множе-
ствомъ выраженій и оборотовъ, служащихъ къ изображенію новыхъ
понятій, извѣстныхъ однимъ просвѣщеннымъ народамъ" 5). Еще го-
1) Вѣстн. Евр. 1803, Л» 8, „О вѣрномъ способѣ имѣть учителей".
*) Соч. Kap., т. II, стр. 345 (Моск. Журн., ч. VI, стр. 350).
3) Вѣстн. Евр. 1802, J4s 2, стр. 83, № 3, стр. 71.
А) Разсужд., стр. 69. — Всѣ ссылки на эту книгу здѣсь по изданію 1818 г., со-
гласному впрочемъ, за исключеніемъ предисловія, съ изд. 1803.
5) Легч. способъ, стр. 60.

85

раздо важнѣе однородное свидѣтельство Дмитріева. Раздѣливъ исторію
вашего книжнаго языка на два періода, онъ считаетъ началомъ вто-
рого изъ нихъ послѣднее десятилѣтіе царствованія Екатерины П. Къ
ученикамъ Ломоносова относитъ онъ между прочими Елагина и Фонъ-
Визина, которые, по словамъ Дмитріева, „захотѣли сами быть началь-
никами школы. Первый обратился къ славянчизнѣ... другой, хотя и
съ бо́льшимъ вкусомъ, полагалъ, будто въ высокомъ слогѣ надлежитъ
мѣшать русскія слова съ славянскими и для благозвучія наблюдать
нѣкоторый размѣръ, называемый y Французовъ кадансированною про-
зою... Послѣдователи ихъ захотѣли [115] перещеголять своихъ учителей и
уже начали еще болѣе употреблять славянскія реченія и обороты" *)...
„Въ такомъ состояніи", продолжаетъ Дмитріевъ, „находилась наша
словесность, когда Карамзинъ..., возвратясь изъ Парижа и Лондона,
выступилъ на авторское поприще. Обдуманная система уже предше-
ствовала его началу: вникая въ свойство языка и въ тогдашній меха-
низмъ нашего слога, онъ находилъ въ послѣднемъ какую-то пестроту,
неопредѣленность и вялость или запутанность, происхождящія отъ
раболѣпнаго подражанія синтаксису не только славянскаго, но и дру-
гихъ древнихъ и новыхъ, европейскихъ языковъ, и по зрѣломъ раз-
мышленіи пошелъ своей дорогой и началъ писать языкомъ, подходящимъ
къ разговорному образованнаго общества семидесятыхъ годовъ, когда
еще родители съ дѣтьми, Русскій съ Русскимъ не стыдились говорить
на природномъ своемъ языкѣ 2); въ составленіи частей періода упо-
треблять возможную сжатость и притомъ воздерживаться отъ частыхъ
союзовъ и мѣстоименій: который и которыхъ 3), a въ добавокъ еще и
коихъ, наконецъ наблюдать естественный порядокъ въ словорасполо-
женіи... Съ того времени такъ называемый высокій, полуславянскій
слогъ и растянутый, вялый средняго рода, стали мало по малу выхо-
дить изъ употребленія" 4). Присоединимъ къ этому еще признанія
молодыхъ писателей начала нынѣшняго вѣка (особенно Макарова и
Дашко́ва), которые, разумно слѣдуя тѣмъ же указаніямъ и содѣйствуя
къ утвержденію новаго слога, открыто провозглашали Карамзина сво-
имъ учителемъ.
[116] Изслѣдованіе привело насъ къ заключеніямъ, сходнымъ съ
1) Здѣсь Дмитріевъ называетъ нѣсколькихъ переводчиковъ- (см. выше, стр. 56).
-) IIa этомъ же самомъ основаніи и Подшиваловъ въ своемъ Курсѣ росс. слога
говоритъ, что свойства русскаго языка „можно болѣе примѣтить изъ обращенія съ
людьми не знающими кромѣ Русскаго никакого другаго языка. (Сокращ. курсъ
русск. слов., стр. 28).
3) Точно такъ же Подшиваловъ совѣтуетъ „не избѣгать употребленія причастій,
которыя болѣе Россійскому языку свойственны, нежели безпрестанное: который, кото-
рый" (тамъ же, стр. 52, 53).
4) Взглядъ на мою жизнь, стр. 86.

86

показаніями современниковъ Карамзина. Сущность этихъ заключеній
можетъ быть представлена въ слѣдующихъ общихъ и краткихъ вы-
водахъ:
Карамзинъ былъ недоволенъ языкомъ, который онъ засталъ въ
литературѣ, приступая къ самостоятельной дѣятельности.
Онъ захотѣлъ писать иначе.
Онъ захотѣлъ писать такъ же „пріятно", то-есть сообразно съ здра-
вымъ вкусомъ, изящно, какъ пишутъ лучшіе иностранные авторы.
Для этого онъ принялъ въ руководство не французскій или англій-
скій синтаксисъ l), a русскій разговорный языкъ, развивая и обогащая
его по возможности изъ собственныхъ его началъ, но въ случаѣ на-
добности заимствуя изъ другихъ языковъ отдѣльныя слова, иногда же
и обороты, не противные духу русскаго языка.
Устранивъ господствовавшее прежде словосочиненіе съ частыми
славянизмами, онъ отбросилъ также все шероховатое, грубое, уста-
рѣлое.
Новый, такимъ образомъ, по своему строю, a отчасти и по составу
языкъ его былъ новъ также по своей строгой правильности логической
и грамматической, по точности и опредѣленности словъ и выраженій,
по установленію твердыхъ началъ въ словоуправленіи 2).
Сверхъ того, и слогъ Карамзина былъ новъ по своей пластичности,
по богатству образовъ и живописи выраженій, въ которыхъ [117]
слова являлись въ новой связи, въ новыхъ счастливыхъ сочетаніяхъ.
Такъ возникла въ первый разъ на русскомъ языкѣ проза ровная,
чистая, блестящая и музыкальная, въ выразительности и изяществѣ
не уступавшая прозѣ самыхъ богатыхъ литературъ Европы.
Эта проза имѣла еще свои недостатки; иногда ей вредила нѣко-
торая искуственность, имѣвшая цѣлію удовлетворить особеннымъ, свое-
нравнымъ требованіямъ слуха. И замѣчательно, что такой недостатокъ
развился наиболѣе въ послѣдній и самый важный періодъ дѣятельно-
сти Карамзина. Высшей степени простоты и естественности проза его
достигла въ Вѣстникѣ Европы (если исключить „Марѳу Посадницу").
Карамзинъ далъ русскому литературному языку рѣшительное на-
правленіе, въ которомъ онъ еще и нынѣ продолжаетъ развиваться.
*) Уже одинъ изъ критиковъ Шишкова опровергалъ его мнѣніе, будто новые пи-
сатели начали вновь созидать русскій языкъ на скудномъ основаніи француз-
скаго: „Я всегда думалъ", говоритъ этотъ критикъ, „что лучшіе наши писатели и пе-
реводчики заимствуютъ изъ французскаго и другихъ языковъ только нѣкоторыя слова
и выраженія" и проч. (Сѣв. Вѣстникъ, 1804, ч. I, стр. 19).
2) Въ послѣднемъ отношеніи замѣчательна, напримѣръ, по внимательности къ
требованіямъ языка, фраза Карамзина: „слѣдовалъ ихъ волгъ и за ихъ знаменами"
Вѣстн. Евр. 1803, № 5: „О новомъ образованіи народнаго просвѣщенія въ
Россіи").

87

[118] ПРИЛОЖЕНІЯ КЪ СТАТЬѣ:
КАРАМЗИНЪ ВЪ ИСТОРІИ РУССКАГО ЛИТЕРАТУРНАГО ЯЗЫКА.
I. (Къ стр. 52).
Отрывки изъ рѣчей, произнесенныхъ профессорами Московскаго
университета съ 1787 по 1805 годъ.
1. Изъ „Слова похвальнаго Екатеринѣ Второй ЗЫБЕЛИНА,
произнесеннаго при окончаніи 25-ти-лѣтія ея царствованія, 30-го іюня
1787 года:
„Хочу упомянуть о томъ, что легко бы, хотя и не простительно, упустить
было можно. Какъ пріобыкшіе къ истекающимъ всегда отъ солнца благодѣя-
ніямъ, едва или рѣдко оныя воспоминаютъ, хотя и главное вся природа отъ
него получаетъ оживленіе: равнымъ образомъ милосердіе Всемилостивѣйшей
нашей Монархинѣ толь есть свойственно и толь всѣмъ намъ оное извѣстно и
обыкновенно, что во множествѣ щедротъ, безпрестанно изливаемыхъ, какъ въ
обыкновеніе вшедшее, древнее и самопервѣйшее двадцатипятилѣтняго благо-
получнаго Ея царствованія благодѣяніе, могло бы изъ памяти вытти; но благо-
дарность многихъ тысящей обязанныхъ, наполняющая безпрестанно всѣхъ слухъ,
заставляетъ чувствительное сердце провозвѣстить, или по крайней мѣрѣ повто-
рить, какъ первой знакъ чадолюбивой Матери сіе Ея милосердіе, разумѣю,
вѣрно служившимъ благодѣтельное по жизнь содержаніе и награжденіе" (Рѣчи
профессоровъ Москов. унив., ч. I, стр. 145).
2. Изъ Слова СТРАХОВА „О вліяніи наукъ въ общее и каждаго
человѣка благоденствіе", произнесеннаго 30-го іюня 1788 года:
„Торжественное воспоминаніе знаменитыхъ происшествій тѣмъ живѣйшею
радостію и усердіемъ наполняетъ сердца празднующихъ, чѣмъ [119] большихъ благъ
оныя учинились причиною. Съ какимъ же чувствіемъ радости, усердія и бла-
годарности ко Всевышнему долженствуютъ всѣ сыны отечества торжествовать
благословенный день восшествія на Всероссійскій Престолъ Всеавгустѣйшія
нашея Монархини! ибо коликихъ благъ источникомъ для Россіи учинилось сіе
важное и во вѣки незабвенное происшествіе ! Коль великія и неизреченныя
милости всещедрая Десница Творца изліяла на насъ, оправдавъ царствовати
надъ нами Великую Екатерину!" (Тамъ же, ч. II, стр. 228).

88

3. Изъ Слова БРЯНЦЕВА „О СВЯЗИ вещей во вселенной", произне-
сеннаго 30-го іюня 1790 года:
„Естьли, по мнѣнію общему, Государи, получившіе отъ Бога величество,
власть и силу, суть на земли изображеніемъ Божества, благодѣянія свои чело-
вѣческому роду священными ихъ дланьми подающаго: то въ такомъ случаѣ
всѣ ихъ дѣйствія нераздѣльнымъ соединены союзомъ съ пользою ввѣренныхъ
имъ народовъ; и естьли отъ нападенія внѣшнихъ враговъ преоруженіе муже-
ствомъ и силою, для безопасности отъ согражданъ огражденіе законами и пра-
восудіемъ, для изгнанія невѣжества распространеніе знаній клонятся къ единой
цѣли, т.-е. къ благосостоянію общества: то въ дѣлахъ Государей, къ единому
концу стремящихся, не ясно ли усматриваемъ взаимную связь? Чего для все-
подданнѣйше свидѣтельствуя нашу благодарность Августѣйшей Монархинѣ и
мыслями нашими благопримѣняясь къ связи, въ дѣйствіяхъ Ея находящейся,
торжествующему нынѣ съ нами собранію намѣренъ я въ посильномъ разсуж-
деніи предложить о „связи вещей во вселенной" (Тамъ же, ч. Ш, стр. 17).
4. Изъ Слова ЧЕБОТАРЕВА, произнесеннаго въ 1800 году по слу-
чаю кончины И. И. Шувалова:
„... И потому, не возносясь дерзновенно выше сферы нашей и не касаясь
тѣхъ отличныхъ добротъ, тѣхъ высокихъ министерскихъ, да тако скажу, и го-
сударственныхъ свойствъ патріотическаго духа,— которыя даровали Меценату
нашему то, чего и самая превратность щастія похитить y него была не въ си-
лахъ;—которыя въ теченіи цѣлаго полувѣка сохранили къ нему благоволеніе
четырехъ великихъ нашихъ Государей; — которыя и проч." ... „но оставляя
все сіе, яко нѣчто великое и кругу нашихъ свѣдѣній несоразмѣрное, — огра-
ничу себя, Слушатели, тѣмъ, что мѣсту сему приличнѣе, что намъ и всякому
благомыслящему любезнѣе; — ограничу себя, при открытіи печальной сей бе-
сѣды, простымъ и краткимъ показаніемъ тѣхъ только отличительныхъ до-
бротъ нашего Мецената и тѣхъ услугъ его къ отечеству,— которыя въ лѣто-
писяхъ Рускихъ, предавъ [120] имя Шувалова безсмертію, за любовь его къ Нау-
камъ, за одобреніе и распространеніе ихъ въ отечествѣ нашемъ, память его
содѣляютъ любезною во всѣ грядущіе роды, доколѣ слава Россіи, слава
Мудрыхъ, Человѣклюбивыхъ ея Монарховъ,—и слава самихъ Наукъ пребудутъ
въ подсолнечной (Тамъ же, ч. I, стр. 332).
5. Изъ Слова СОХАЦКАГО „На полувѣковой юбилей Московскаго
университета", произнесеннаго 30-го іюня 1805 года:
„Но и гдѣ жь—скажите! гдѣ есть толико великодушныя, несравненныя,
истинно царственныя способствованія народному просвѣщенію, какъ въ высо-
комъ примѣрѣ зиждущихъ благоденствіе Россіи мудрыхъ ея и благопромысли-
тельныхъ Государей? Благословенны будутъ сердцами Россовъ священныя
имена Ихъ навѣки!...
„Радостотворныя мысли и чувствованія!...
„Здѣсь^ погрузясь въ глубокомъ безмолвіи, надлежало бы совсѣмь остано-
виться, и исчисляя мысленно спасительныя отъ того послѣдствія, предаться
всею душею пріятнымъ и неизъяснимымъ чувствіямъ сердечной благодарности,
заключить предъ вами, Почтеннѣйшіе Слушатели, краткое сіе, по приличію
торжества нашего изображеніе.

89

„Ho ce! — Геній-Покровитель Наукъ, коего именемъ вся Европа и цѣлый
свѣтъ гордится, предъ коимъ осчастливленная Россія съ восхищеніемъ благо-
говѣетъ; — ce! Великій въ чистой, небесной добротѣ своей Александръ I, о
семъ торжествующемъ университетѣ, въ сей самый вѣчно достопамятный годъ,
въ Высочайше дарованной Грамотѣ* являетъ отъ Престола свѣту и потомству
несказанное Монаршее благоволеніе", и проч. (Тамъ же, ч. Ш, стр. 92).
II. (Къ стр. 55—56).
Замѣчанія Карамзина о языкѣ, изъ разборовъ его, помѣщенныхъ
въ Московскомъ Журналѣ (1791 и 1792 годовъ).
1. Изъ разбора комедіи Оптимистъ:
„Что принадлежитъ до перевода піесы, то онъ чистъ и гладокъ. Только
немногія выраженія покритиковать можно. Напримѣръ: Естьли бы я захо-
тѣлъ къ слову прицѣпиться, я бы больно его этимъ убилъ. Прицѣпкою людей
не убиваютъ; a это еще говоритъ оптимистъ, который вообще такъ красно-
рѣчивъ, — Кажется, чувствую какъ бы новую сладость жизни, говоритъ
Извѣда; но говорятъ ли такъ молодыя женщины? Какъ бы здѣсь очень про-
тивно.
[121] „Я имѣлъ съ собою Руссо. Это слишкомъ по-французски. Жакъ безстраш-
но онъ вдавался въ огонь ! Въ огонь можно броситься, a вдаваться въ него такъ
же нельзя, какъ и въ воду.-— Человѣкъ при самомъ уже рожденіи плачетъ и
производитъ вопли. Производить вопли!—Оно (воспоминаніе) ничего произвесть
не можетъ, развѣ учинитъ навсегда меня несчастною. Здѣсь и галлицизмъ и
славянизмъ вмѣстѣ. Любезная Премила, которая это говоритъ, перевела ci»
Французскаго: il ne fera que ; a развѣ—въ томъ смыслѣ, въ какомъ это слово
здѣсь употреблено— и учинить, вмѣсто сдѣлать, нельзя сказать въ разговорѣ,
a особливо молодой дѣвицѣ.— Я буду жить, говоритъ Зланѣтъ, посреди ми-
лой жены и моей дочери. Лучше бы было сказать: „я буду жить съ милою
моею женою и дочерью",—a то здѣсь сообщается какая-то нехорошая идея.—
Я сказалъ все то, что замѣтилъ. Естьли бы переводъ вообще не такъ хорошъ
былъ, кто бы захотѣлъ имъ заниматься"?
Тамъ же о содержаніи: „Тутъ также видно что-то не Русское";
далѣе о неестественности названій Зланѣтъ, Буремыслъ, Милоумъ и
проч. и о необходимости ввести въ комедію имена и отчества (Мо-
сковскій Журналъ, ч. I, стр. 232—235).
2. Изъ разбора перевода Краткой исторіи королевской шведской
фамиліи.
„Что касается до перевода, то для иностранца былъ бы онъ довольно хо-
рошъ; a Рускому, казалось бы, нельзя было написать: „У Петерсберга раззо-
рены были Баннеромъ 12 полковъ". или: „Крѣпость, которая стоила Импера-
тору столько тысячи людей" или: „На Нѣмецкой колокольнѣ учреждены были
куранты (Тамъ же, ч. П, стр. 84).
3. Изъ разбора перевода Генріады:
„Здѣсь надобно не только выразить мысли Поэтовы, но и выразить ихъ съ
такою же точностію, съ такою же чистотою и пріятностію, какъ въ подлин-

90

никѣ; иначе поэма потеряетъ почти всю свою цѣну. Но какія препятствія на-
добно переодолѣть переводчику! Кромѣ нѣкоторой негибкости нашего языка,
мѣра и риѳма составляютъ такую трудность, которую едва ли бы и самъ Воль-
теръ, переродясь въ Рускаго, преодолѣть могъ... 2-й переводъ сей поэмы (такъ
же какъ и 1-й, вышедшій за нѣсколько лѣтъ передъ симъ въ Петербургѣ) ни
мало не опровергаетъ моего мнѣнія. Читатель позволитъ мнѣ привести нѣко-
торыя мѣста изъ онаго и сравнить ихъ съ подлинникомъ".
Выписавъ начало подлинника, Карамзинъ приводитъ и первые шесть сти-
ховъ перевода:
[122] Пою Героя, кто, разрушивши коварство,
Оружіемъ досталъ Французско государство;
Кто долго странствуя межъ сопротивныхъ силъ,
Наслѣдіе свое чрезъ храбрость получилъ,
Злыхъ возмутителей Испанцевъ былъ гонитель,
Сталъ подданныхъ своихъ отецъ и покровитель.
Затѣмъ онъ продолжаетъ:
„Число стиховъ то же; но есть ли въ переводѣ гладкость, опредѣленность,
пріятность, сила оригинала?—Въ первомъ полустишіи, вмѣсто кто, надлежало
бы, по Грамматикѣ, употребить возносительное мѣстоименіе которой.—Откуда
зашло въ первый стихъ коварство? Въ оригиналѣ его нѣтъ. Да и можно ли
разрушить коварство? — Второй стихъ таковъ, что иной не захочетъ уже и
читать далѣе. Достать Французско государство! Къ тому же здѣсь не выра-
жено того, что Французская корона принадлежала Генриху и по праву на-
слѣдственности. Подъ сопротивными силами не льзя разумѣть ничего инаго,
кромѣ непріятельскихъ войскъ; и такъ Генрихъ долго странствовалъ между
непріятельскими войсками? Но Вольтеръ и не думалъ сказать сего. Нещастія,
говоритъ онъ, научили его царствовать... Confondit значитъ постыдилъ, a не
гналъ: съ чего же въ пятомъ стихѣ перевода названъ Генрихъ гонителемъ, и
притомъ Гишпанцевъ? Сего не узнаешь и тогда, когда всю поэму прочитаешь.
Въ шестомъ стихѣ не выражено того, что король побѣдилъ своихъ поддан-
ныхъ, и потомъ сталъ ихъ отцемъ. Покровитель есть здѣсь ничто иное, какъ
подставное слово (или, какъ Нѣмцы говорятъ, Flickwort), не сообщающее ни-
какой новой идеи послѣ отца".
Сравнивъ еще нѣсколько мѣстъ въ подлинникѣ и въ переводѣ, Карамзинъ
такъ заключаетъ:
„Конечно, во всякой пѣсни сей Руской Генріады можно найти нѣсколько
хорошихъ стиховъ; но отъ переводчика такой поэмы, какъ Генріада, требуется,
чтобы онъ все перевелъ хорошо, или по крайней мѣрѣ почти все". (Тамъ же,
ч. П, стр. 207—214).
4. Изъ разбора перевода Неистоваго Роланда:
.... „Рецензентъ съ своей стороны желаетъ того, чтобы слогъ былъ въ
нихъ (въ слѣдующихъ частяхъ) еще правильнѣе и чище, нежели въ первой,
гдѣ по мѣстамъ встрѣчаются такія выраженія: „Онъ клялся, что не иной какой
шишакъ будетъ прикрывать его голову, какъ не тотъ, которой Роландъ нѣ-
когда отнялъ" и проч. „Графъ былъ не меньше учтивъ и человѣколюбивъ,
сколько былъ храбръ" и проч. „Въ слѣдствіе чего, дабы" и проч. (Это слиш-
комъ по-приказному, и очень противно въ устахъ такой [123] женщины, которая,
по описанію Аріостову, была прекраснѣе Венеры).—„Она (т. е. Аріостова Ко-
медія) изъ числа самыхъ вольныхъ Аристофановыхъ Комедій..." (Естьли піеса

91

Аріостова, то она не можетъ быть изъ числа Аристофановыхъ піесъ. Надле-
жало бы сказать: „Она принадлежитъ къ роду такихъ-то Комедій" и проч.).
Г. переводчикъ, конечно, не осердится на Рецензента за сіе желаніе". (Тамъ
же, ч. II, стр. 324, 325).
5. Изъ разбора перевода Опытъ о Швейцаріи:
„Надлежало бы сказать не обнаружить, a узнать или угадать (склон-
ности"). Похваливъ вообще отрывокъ, къ которому относится это замѣчаніе,
Карамзинъ говоритъ: „Но, къ сожалѣнію, не все такъ чисто и ясно. Нельзя
напримѣръ похвалить слѣдующихъ мѣстъ: „Сіе увѣреніе сильно было другими
отвергнуто. Я много силился узнать, правда ли сіе. — Всѣ части учености
воздѣлываются тамъ съ успѣхомъ. (Лучше бы было въ семъ смыслѣ сказать
по-Руски обработываются). — Прогулки и забавы народа смѣшаны съ полез-
ными обращеніями; изрядство и чистота составляютъ предметъ самыхъ
ученыхъ разсужденій (Рѣчь идетъ о Женевѣ. Я жилъ въ семъ городѣ около
шести мѣсяцевъ, a не понимаю, что хочетъ здѣсь сказать Г. Переводчикъ)", и
проч. (Тамъ же, ч. Ш, стр. 221, 222).
6. Изъ разбора перевода Клариссы Ричардсона:
„Всего труднѣе переводить романы, въ которыхъ слогъ составляетъ обык-
новенно одно изъ главныхъ достоинствъ"...
Выписавъ начало перевода, Карамзинъ приводитъ нѣсколько отдѣльныхъ
выраженій. „Ни мало не сомнѣваешься въ томъ, какое участіе, и проч., ска-
зано не правильно; какое не можетъ отвѣчать тому. Надлежало бы сказать:
„ты конечно не сомнѣваешься въ томъ, что я беру великое участіе.—... Без-
покойства возставшія въ твоемъ семействѣ. Безпокойства ни ложиться, ни
возставать не могутъ. — Колико для тебя чувствительно и проч. Дѣвушка,
имѣющая вкусъ, не можетъ ни сказать, ни написать въ письмѣ колико *). Впро-
чемъ Г. Переводчикъ хотѣлъ здѣсь послѣдовать модѣ, введенной въ Руской
слогъ „голѣмыми претолковниками" и.проч. (см. выше, стр. 56).— Отличившій
себя отмѣнными дарованіями и проч. Отличить и отмѣнить все одно. Если
Кларисса отличила себя дарованіями, то онѣ конечно были уже отмѣнны.
Къ тому же во Французскомъ [124] подлинникѣ (подлинникѣ въ разсужденіи Ру-
скаго перевода) говорится здѣсь не о дарованіяхъ, a о свойствахъ или каче-
ствахъ (qualités).—Учинившейся предметомъ общаго почтенія и проч. L'objet
du soin public есть болѣе предметъ общаго вниманія, нежели почтенія. Въ
простомъ слогѣ лучше сказать ' сдѣлаться предметомъ чего-нибудь, нежели
учиниться.—Узнать всѣ о томъ подробности и проч. Подробности чего-ни-
будь, a не о чемъ-нибудь и т. д. (Тамъ же, ч. IV, стр, 113).
Ш. (Къ стр. 60).
Крыловъ противъ Карамзина.
С.-Петербургскій Меркурій, по своему расположенію, пріемамъ и претен-
зіямъ. представлялъ какъ будто сколокъ съ Московскаго Журнала, который
только-что прекратился, когда Крыловъ и Клушинъ въ 1793 году предприняли
свое новое изданіе.
J) (ѵр. въ Вѣстникѣ Европы 1802 г., № 3, стр. 22:
„Понеже, въ силу, поелику,
Творятъ довольно въ свѣтѣ зла".

92

г) Это .имя произведено отъ семинарскаго слова ермолафія (котораго нѣтъ еще
въ нашихъ словаряхъ,—вѣроятно, искаженнаго греческаго ирмологій)\ оно означаетъ
дребедень, многословную чепуху. См. въ IV томѣ академическаго изданія Сочине-
ній Державина, стр. 558, и объясненіе этого слова въ дополнительныхъ примѣчаніяхъ.
Рѣчь Ермалафиду напечатана во П-й части С.-Петербургскаго Меркурія (апрѣль
1793 p.), стр. 26—55.
Уже въ предисловіи, подписанномъ ими обоими и очень напоминающемъ
предувѣдомленіе Карамзина, видна замашка поперечить ему, особенно въ слѣ-
дующемъ заявленіи: „Сочиненія въ стихахъ и прозѣ, подражанія и переводы
издателей будутъ печататься съ ихъ именами. Какая цѣль скромничать име-
немъ, ежели цѣль сочиненія не противна благонравію и не нарушаетъ ни
чьего спокойствія?" Притомъ издатели, конечно также не безъ намека, преду-
преждаютъ: „Наши замѣчанія, наши сужденія по сей части" (то-есть, по обѣ-
щанной ими критикѣ книгъ и театра) „не есть сужденія деспотическія" ; чи-
татели уже видѣли, что и Зритель и Росс. Магазинъ обвиняли Карамзина въ
безусловности его приговоровъ. Но прежде всего Крыловъ и Клушинъ выра-
жаютъ притязаніе издавать журналъ, подобный журналамъ иностраннымъ и
не похожій на большую часть русскихъ періодическихъ изданій, въ которыхъ
„или мало, или совсѣмъ ничего нѣтъ свойственнаго журналамъ". Идея этой
потребности и первый примѣръ удовлетворенія ея были поданы Карамзинымъ,
и вотъ ими пользуются сами противники его. Въ числѣ неблаговолящихъ къ
нему самъ Карамзинъ, въ Письмахъ къ Дмитріеву (стр. 33), назвалъ Крылова
говоря о Зрителѣ; но въ Меркуріи будущій баснописецъ и членъ шишковской
Бесѣды еще гораздо прямѣе и рѣшительнѣе высказался противъ будущаго,
же исторіографа и идеала Арзамасцевъ. Подписанная именемъ Крылова „По-
хвальная Рѣчь Ермалафиду, говоренная въ собраніи молодыхъ писателей",
явно содержитъ въ себѣ многія черты, которыя могутъ относиться только къ
Карамзину. Главное достоинство [125] Ермалафида *), выставляемое здѣсь на по-
смѣяніе, состоитъ въ томъ, что онъ не слѣдуетъ никакимъ правиламъ и не
подражаетъ красотамъ прежнихъ писателей. Онъ начинаетъ свое поприще
трагедіей, въ которой герои „превыше всѣхъ страстей". Естественно, что про-
тивники Карамзина должны были въ сочиненіяхъ его находить прежде всего
отступленіе отъ правилъ (то есть отъ рутины) и отъ старыхъ образцовъ. Что
касается до трагедіи, написанной Ермалафидомъ, то подъ нею разумѣется пе-
реведенная Карамзинымъ Лессингова Эмилія Галотти. О • драмѣ y Англичанъ
и Нѣмцевъ и о драмѣ y Французовъ издатели Меркурія имѣли понятія совер-
шенно противоположныя взгляду Карамзина. Въ 1-й же книжкѣ этого жур-
нала напечатано „Разсужденіе объ Англинской трагедіи, изъ сочиненій г. Воль-
тера" (стр. 66), причемъ Клушинъ въ особомъ примѣчаніи называетъ нѣмецкія
драматическія произведенія безобразными выродками литературы, въ которыхъ
нѣтъ никакихъ правилъ..., которые суть ни трагедіи, ни комедіи; гдѣ смѣ-
шенъ плачь съ смѣхомъ безъ всякой нужды; въ числѣ упоминаемыхъ имъ пьесъ
этого рода не забыта и Эмилія Галотти. Кончаетъ онъ словами: „И есть
люди, которые предпочитаютъ Нѣмецкія драмы Французскимъ... Что думать о
сихъ знатокахъ? Или, что они не знаютъ правилъ театральныхъ, какъ и того,
что значитъ самая драма; или слѣпое имѣютъ пристрастіе къ Нѣмчизнѣ". О
дѣйствіи трагедіи Ермалафида Крыловъ замѣчаетъ между прочимъ: „Зрители
не были возмущены ни страхомъ, ни жалостью, ни ненавистью... и естьли бы
глухому показать столь прекрасное зрѣлище, то бы конечно онъ подумалъ, что
Греческіе мудрецы съ театра преподаютъ партеру курсъ Математики". Не на-

93

добно забывать, что Карамзинъ въ Московскомъ Журналѣ (ч. I, стр. 61) помѣ-
стилъ разборъ Эмиліи Галотти и что онъ перевелъ также Шекспирова
Юлія Кесаря — Разберемъ еще нѣкоторыя черты Ермалафида. „Великій духъ
его не чувствовалъ себя отличнѣе привязаннымъ ни къ какому роду писанія.
Онъ хотѣлъ писать все, и сдержалъ свое слово. Удивительная способность
Мм. Гг.! часто, дописавъ до половины свое сочиненіе, онъ еще не зналъ, ода
или сатира это будетъ; но всего удивительнѣе, что и то и другое названіе было
прилично; a можетъ быть и всѣ его сочиненія со временемъ воздвигнутъ между
Академіями войну [126] за споры, къ какому роду ихъ причислить". Здѣсь Карам-
зинъ, вмѣстѣ съ нѣкоторыми другими стихотворцами Московскаго Журнала,
осуждается за несоблюденіе наружныхъ формъ различныхъ родовъ поэзіи, что
въ то время было еще ново. Но этого мало: положивъ не слѣдовать никакимъ
правиламъ, Ермалафидъ „вздумалъ свободные часы свои посвятить удовольствію
Публики*.. и для того то рѣшился онъ во всякое новолуніе разгружать на пе-
чатномъ станкѣ грузное судно своего воображенія — короче сказать: началъ
журналъ... Озабоченный намѣреніемъ просвѣтить Вселенную... съ какою уди-
вительною способностію пишетъ онъ прямо на бѣло сужденія, рѣшенія и опре-
дѣленія о самыхъ важныхъ предметахъ!... Критика также получила себѣ новую
пищу: одни говорили, что онъ, проповѣдуя добродѣтель, однимъ своимъ сло-
гомъ въ состояніи умножить число отступниковъ отъ добродѣтели; другіе кри-
чали, что ежемѣсячныя его сочиненія суть ежемѣсячныя вылазки противу
безсонницы; но его это не устрашило" и проч. Далѣе: „Пріятно было смотрѣть,
Мм. Гг„ съ какою непринужденною смѣлостію бранилъ онъ Мольера, Расина
и Боало, никогда ихъ не читавъ; и съ какимъ равнодушіемъ смотрѣлъ трагедіи
Корнелія". Всѣ эти выходки, несомнѣнно, направлены на Московскій Жур-
налъ съ его критикою; послѣднее замѣчаніе относится къ сужденіямъ, выска-
заннымъ въ разборѣ русскаго подражанія Сиду Корнеля1). Здѣсь Карамзинъ,
показавъ, что подлинная пьеса „имѣетъ пороки, и великіе пороки", выписы-
ваетъ отзывъ д'Аламбера о французскихъ трагедіяхъ вообще, кончающійся сло-
вами: „Потому-то нынѣ почти никто не бываетъ въ театрѣ, когда играютъ
Корнелевы трагедіи и очень не много, когда Расиновы представляютъ", и за-
тѣмъ произноситъ свой собственный приговоръ французскимъ трагикамъ въ
сравненіи съ Шекспиромъ. „Письма Русскаго Путешественника", въ которыхъ
высказано подобное же мнѣніе объ этомъ предметѣ 2), также задѣты въ по-
хвальной рѣчи Крылова. Именно онъ говоритъ о Ермалафидѣ: „Онъ одинъ
только въ состояніи съ такою легкостію кстатѣ о Гомерѣ напомнить, что дрова
дороги;—-и, хваля Юнговы нощи, замѣтить, что Нѣмцы обуваются щеголеватѣе
Французовъ". Вѣроятно, это намекъ на одно мѣсто „Писемъ" изъ южной
Франціи, напечатанныхъ въ послѣдней книжкѣ Московскаго Журнала (декабрь
1792): послѣ разныхъ литературныхъ воспоминаній, въ которыхъ приведены
имена Петрарки, Оссіана, Гомера и др., въ одномъ письмѣ встрѣчается такая
замѣтка: „Но весьма не [127] полюбились мнѣ деревянные башмаки французскихъ
поселянъ, и я не понимаю, какъ они не натираютъ ими ногъ своихъ" 3). Про-
тивъ Карамзина же направлена слѣдующая выходка похвальной рѣчи: „Я
знаю—говоритъ Ермалафидъ—-склады на МНОГИХЪ языкахъ, но Россійскіе склады
краснорѣчивѣе всѣхъ складовъ на свѣтѣ". Это относится къ одному мѣсту письма
русскаго путешественника къ Боннету. Сбираясь переводить его Contemplation
1) Моск. Журн., ч. III, стр. 84 и сл.
2) Тамъ же, ч. VIII, стр. 86.
8) Тамъ же, ч. VIII, стр. 318.

94

de la Nature Карамзинъ говоритъ: „Надобно будетъ составлять или выдумы-
вать новыя слова, подобно какъ составляли и выдумывали ихъ Нѣмцы, начавъ
писать на собственномъ языкѣ своемъ; но отдавая справедливость сему по-
слѣднему, котораго богатство и сила мнѣ извѣстны, скажу, что нашъ языкъ
самъ по себѣ гораздо пріятнѣе *)•
Конечно, далеко не все въ Ермалафидѣ можетъ быть примѣнено къ Ка-
рамзину: иное относится къ другимъ; такъ, напримѣръ, подъ комедіей, напи-
санной Ермалафидомъ послѣ трагедіи, разумѣется, вѣроятно, какое-нибудь со-
временное подражаніе Мельнику Аблесимова, или Сбитенщику Княжнина:
„На сценѣ появляется цѣлый народъ въ лаптяхъ, въ зипунахъ и въ шапкахъ
съ заломомъ—въ парадизѣ раздались радостныя восклицанія" и т. д. 2). Тѣмъ
не менѣе, изъ всего вышеприведеннаго, кажется, ясно, что похвальное слово
Ермалафиду есть въ особенности замаскированная аттака на Карамзина и на
многочисленныхъ приверженцевъ, которыхъ уже доставилъ ему Московскій
Журналъ: онъ иронически выставляется какъ образецъ „для подражанія мо-
лодымъ нашимъ собратіямъ, которые, имѣя великія способности, ожидаютъ
только случая кому послѣдовать, и за недостаткомъ рѣзкихъ подлинниковъ
принуждены съ великимъ трудомъ отыскивать погрѣшности y Ломоносова и
ихъ выкрадывать; или занимать ихъ y Сумарокова".
IV. (Къ стр. 77—78).
Отрывокъ изъ Бюффона въ переводахъ А. Ѳ. Малиновскаго,
Лепехина и Карамзина.
1/ Алексѣя Малиновскаго, въ книгѣ Духъ Бюффона (1783, стр. 1).
„Я вспоминаю о той исполненной веселія и смущенія минутѣ, въ [128] кото-
рую въ первой разъ возчувствовалъ отмѣнное мое бытіе : тогда я не могъ себѣ
представить, что я, гдѣ былъ и откуда взялся. Я открылъ глаза; коль превос-
ходное чувствованіе! свѣтъ, небесная твердь, зеленѣющая земля, прозрачныя
воды, все меня занимало, одушевляло и несказаннымъ образомъ чувства мои
увеселяло. Изъ чего я заключилъ, что всѣ сіи предметы находились во вшѣ и
составляли часть самаго меня".
2. Ив. Лепехина, въ 1-й части Естественной Исторіи Бюффона
(1792, стр. 61).
„Исполненъ веселія и смущенія привожу я на память ту минуту, въ ко-
торую я первый разъ ощутилъ чудное бытіе мое; я не зналъ, что я такое
былъ, гдѣ находился и откуда пришелъ. Открывъ глаза какое приращеніе
ощутилъ въ чувствованіяхъ! Свѣтъ, сводъ небесный, зеленѣющая земли по-
верхность, кристалловидныя воды, всего меня занимали, оживляли и возбуж-
дали во мнѣ неизреченное чувствованіе удовольствія; въ началѣ мнилъ я, что
всѣ сіи предметы во мнѣ находяся составляли существенную моего сложенія
часть".
х) Тамъ же, ч. VI, стр. 350.
а) Крыловъ уже прежде, въ разборѣ комедіи Смѣхъ и Горе своего товарища,
Клушина, высказался противъ подобныхъ комическихъ оперъ: „Какъ сіи же рукопле-
сканія не рѣдко расточаются и въ шутовскихъ операхъ, то я мало къ нимъ легковѣ-
ренъ". Спб. Меркурій, ч. I, стр. 104.

95

3. Карамзинъ, въ Пантеонѣ Иностранной Словесности (1798, кн. П,
стр. 58).
„И теперь еще живо помню ту минуту радости и смятенія, какъ въ первый
разъ ощутилъ я чудное бытіе свое. Не зная, что я, гдѣ, откуда взялся, откры-
ваю глаза: какое неописанное чувство! Свѣтъ, небесный сводъ, зелень травы,
кристаллъ воды, все занимаетъ, трогаетъ, веселитъ меня несказанно. Мнѣ ка-
жется, что всѣ предметы во мнѣ и составляютъ часть моего существа".
V. (Къ стр. 78).
Образчики языка изъ журналовъ начала 1790-хъ годовъ.
1, Изъ московскаго изданія Сатирическій Вѣстникъ, „удобоспособ-
ствующій разглаживать наморщенное чело старичковъ, забавлять и
купно научать молодыхъ барынь, дѣвушекъ, щеголей, вертопраховъ,
волокитъ, игроковъ и прочаго состоянія людей, писанный небывалаго
года, неизвѣстнаго мѣсяца, несвѣдомаго [129] числа, незнаемымъ сочи-
нителемъ". (Издавался въ 1790 и 1791 годахъ Н. И. Страховымъ; въ.
1795 онъ напечатанъ вторично въ 9 частяхъ, составившихъ три то-
мика. Объявленіе о 5-й части его см. въ Моск. Вѣдом. 1790, № 91).
Вотъ отрывокъ изъ 1-й части, стр. 63—65.
... „Желательно, чтобъ тѣ молодые люди, которые имѣли прежде въ гор.
Псолюбовѣ одобрителя своего, послѣдовали его примѣру, оставя таковыя празд-
ныя упражненія; a тѣ, кои равноподобно ему содержатъ великія стаи собакъ..
число оныхъ содѣлали бы соотвѣтствующимъ цѣли, для которой принято упраж-
неніе сіе, или бы лучше совсѣмъ истребили такую склонность, которая вмѣсто
того, что должна была служить пріятною заманкою къ движенію, поспѣше-
ствующему здравію, бодрости и веселію нрава, по злоупотребленію своему
сдѣлалась напротивъ того такою страстію, которая занимаетъ цѣлую жизнь,
расточаетъ цѣлыя имѣнія, разоряетъ бѣдныхъ крестьянъ, и доставляетъ въ
насъ цѣлымъ уѣздамъ и обществамъ юношъ худой и растлительной примѣръ
добрыхъ нравовъ. При томъ колико удивительно и жалко видѣть такихъ лю-
дей, которые для доставленія себѣ минутныхъ зрѣлищъ на зайца и бѣгущихъ
за нимъ собакъ, въ сихъ упражненіяхъ провели всю жизнь, прожили все имѣ-
ніе, разорили всѣхъ крестьянъ, и не иное что оставили въ наслѣдіе бѣднымъ
и безпомощнымъ своимъ дѣтямъ, какъ одинъ только хорошо устроенный
собачій дворъ, но опущенное жилище; хорошихъ псарей, но разоренныхъ
крестьянъ; многія своры собакъ, но и многія тысячи долгу!"
2. Изъ журнала Дѣло отъ бездѣлья, „или пріятная забава, рождаю-
щая улыбку на челѣ угрюмыхъ, умѣряющая излишнюю радость верто-
праховъ и каждому по его вкусу, философическими, критическими,,
пастушьими и аллегорическими повѣстьми, въ стихахъ и прозѣ со-
стоящими, угождающая". (Выходилъ въ Москвѣ въ 1792 году, слѣдо-
вательно, въ одно время съ Московскимъ Журналомъ. Издателемъ Дѣла
отъ бездѣлья былъ Андрей Рѣшетниковъ, составитель первоначальныхъ

96

учебниковъ русскаго языка и географическаго руководства). Отрывокъ
изъ статьи Человѣкъ (ч. IV, стр. 59—61):
„Много было нравоучителей, да и нынѣ находятся между человѣками
пресмыкающіеся духи, которые человѣческую природу столь страшно унижаютъ,
что естьли бы возможно было имъ повѣрить, надлежало бы стыдиться быть чело-
вѣкомъ. Иные думаютъ, что божественное [130] смиренномудріе требуетъ, дабы
о человѣчествѣ имѣть толь низкія понятія; и потому почитаютъ за должность
свою презрительнѣйшими и гнуснѣйшими образованіями учинить человѣче-
скую природу ненавистною. Но человѣкъ себя за ничто почитающій не мо-
жетъ и къ другимъ имѣть никакого почтенія, и въ обоихъ сихъ случаяхъ
являетъ низость мыслей... Внѣ человѣка находится Виновникъ природы и весь
міръ. И такъ естьли мы возхотимъ разсматривать человѣка въ отношеніи его
ко всѣмъ веществамъ, внѣ еще существующимъ; тогда долженствуемъ обозрѣть
не токмо то, въ какомъ отношеніи находится онъ къ Богу, но и сіе, сколь
тѣсно связанъ онъ со всемірнымъ зданіемъ".
3. Изъ изданія Академіи наукъ: Новыя ежемѣсячныя сочиненія.
(Выходило съ 1786 по 1796 годъ подъ главнымъ наблюденіемъ тогдаш-
няго директора Академіи, княгини Дашковой). „При изданіи этого
журнала не была выпущена изъ виду одна изъ главныхъ цѣлей пе-
ріодическихъ изданій Академіи 18-го вѣка—вводить въ область науки
и тѣхъ читателей, которые не имѣли случая пріобрѣсть прочное учеб-
ное образованіе"
Вотъ какъ выражался въ 1790 году, описывая аккулу, знаменитый
академикъ Лепехинъ, непремѣнный секретарь Россійской академіи
(Нов. ежемѣс. соч., ч. XLVI, май, стр. 43):
„Сколь ни ужасна сія рыба человѣку и морскимъ животнымъ, однако не
можетъ защищаться отъ небольшой рыбки задержкою называемыя, которая
къ ней прилепляется, и преплываетъ съ нею морскія пространства; ибо въ
Индійскомъ морѣ рѣдко ловятъ Аккулъ, на коихъ бы не были прицѣпившись
сіи рыбки. Другое обстоятельство, заслуживающее вниманіе при Аккулахъ
болѣе удивительно: ибо, a наипаче въ жаркихъ климатахъ,.видны всегда впе-
реди въ нѣкоемъ отстояніи плывущіе передъ Аккулою провозвѣстники назы-
ваемые костера путеводитель. Если бы сіе было примѣчено токмо изрѣдка, то
можно бы приписать оное случайности: но какъ сіе не токмо простые море-
ходцы, но и странствовавшіе Природы испытатели согласно утверждаютъ, то
не можно не принять сего за истину; хотя въ прочемъ заподлинно утверждать
не можно, какая причина побуждаетъ сихъ малыхъ рыбокъ сопутствовать, или
предшествовать сему человѣкоядцу: ибо обыкновенное о семъ случаѣ мнѣніе,
будто сіи малыя рыбки предшествуютъ Аккулѣ въ томъ намѣреніи, чтобы [131]
предувѣдомлять ее о приближеніи ея гонителя Кашалота, и будто она изъ бла-
годарности къ нимъ не токмо не дѣлаетъ вреда, но и удѣляетъ имъ отъ своей
добычи, тѣмъ болѣе походитъ на вымышленную басню, что зубы y нее устроены
не для раздробленія добычи, но для придержанія оныя и поглощенія цѣл-
комъ; слѣдовательно она и не можетъ ничего удѣлять малымъ своимъ сопут-
никамъ".
v) Учен. Записки Академіи Наукъ по 1 и III Отдѣленіямъ, ч. I, стр.
LXXXIX.

97

YI. (Къ стр. 79).
Образчики языка Карамзина въ первое время его авторства.
1. Изъ „Цвѣтка на гробъ моего Агатона" (Аглая, ч. I, стр. 14):
„Наконецъ я возвратился—(тотъ же, каковъ поѣхалъ; только съ нѣкото-
рыми новыми опытами, съ нѣкоторыми новыми знаніями, съ живѣйшею способ-
ностію чувствовать красоты физическаго и моральнаго міра)—спѣшилъ обнять
повѣреннаго души моей; воображалъ его пріятное удивленіе, его радость...
но сердце мое замерло, когда я увидѣлъ Агатона. Долговременная болѣзнь
напечатлѣла знаки изнеможенія на блѣдномъ лицѣ его; въ тусклыхъ взорахъ
изображалось тѣлесное и душевное разслабленіе; огонь жизни простылъ въ
его сердцѣ, томномъ и мрачномъ. Едва могъ онъ обрадоваться моему пріѣзду,
едва могъ пожать руку мою; едва слабая, невольная улыбка блеснула на
лицѣ его, подобно осеннему солнцу, которое въ лучезарномъ сіяніи на минуту
является и въ облакахъ исчезаетъ".
„Жаловаться ли намъ на участь бѣднаго, слабаго человѣчества?—Увы! что
естъ мудрость мудраго, когда паденіе соломенки можетъ разрушить ее; когда
болѣзнь тѣлесная затемняетъ свѣтъ его разума, и покрываетъ густымъ мра-
комъ нечувствительности такую душу, въ которой вся Природа какъ въ чи-
стомъ ручейкѣ созерцалась!—Горестная мысль! горестный опытъ!"
2. Изъ статьи „Нѣчто о наукахъ, искусствахъ и просвѣщеніи"
(Аглая, ч. I, стр. 63—65) *):
„Заблужденія въ наукахъ суть, такъ сказать, чуждые наросты, и рано или
поздно исчезнутъ. Они подобны тѣмъ волнистымъ облакамъ, которыя въ часъ
утра показываются на востокѣ, и бываютъ предтечами златаго солнца. Изъ
темной сѣни невѣжества должно итти къ свѣтозарной [132] истинѣ сумрачнымъ
путемъ сомнѣнія, чаянія и заблужденія; но мы придемъ къ прелестной богинѣ,
придемъ, не смотря на всѣ препоны, и въ ея эфирныхъ объятіяхъ вкусимъ
небесное блаженство.... Правда, что земледѣліе и скотоводство всего нужнѣе
* для нашего существованія; но можемъ ли занять оными всѣ часы свои? Что
станемъ мы дѣлать въ тѣ мрачные дни, когда вся Природа сѣтуетъ и обле-
кается въ трауръ; когда сѣверные вѣтры обнажаютъ рощи, пушистые снѣга
усыпаютъ желѣзную землю, и дыханіе хлада замыкаетъ двери жилищъ на-
шихъ; когда земледѣлецъ и пастухъ со вздохомъ оставляютъ поля, и заклю-
чаются въ своихъ жилищахъ?"
3. Изъ перевода рѣчи Порталиса въ Вѣстникѣ Европы (1802, фе-
враль, стр. 70):
„Правда, что для государствъ бываютъ нѣкоторыя рѣшительныя эпохи, въ
которыя отъ чрезвычайныхъ случаевъ перемѣняется ихъ свойство, подобно
какъ темпераментъ въ человѣкѣ. Тогда нужно и необходимо вводить новое;
тогда народъ, подъ вліяніемъ щастливаго Генія, можетъ уничтожить разныя
*) Здѣсь, какъ и во всей этой статьѣ, ссылки на Аглаю по 2-му ея изданію,
1796 года.

98

злоупотребленія и воспріять нѣкоторымъ образомъ новую жизнь. Но и тогда
сей народъ, естьли онъ уже давно существуетъ и давно занимаетъ мѣсто
между первыми націями, долженъ поступать осторожно, и возвышаясь съ
пылкостью новаго народа, сохранять всю зрѣлость древняго. Въ дикой землѣ
можно всячески дѣйствовать остріемъ косы; но земля обработанная требуетъ
вниманія: надобно скоситъ однѣ вредныя травы".

99

ОБЛАСТНЫЕ СЛОВАРИ.
1858 1).
[133] Второе Отдѣленіе Академіи Наукъ издало въ 1852 году „Опытъ
Областнаго Великорусскаго Словаря"; получивъ потомъ новые мате-
ріалы того же рода, оно признало полезнымъ сдѣлать и ихъ доступ-
ными публикѣ. Трудами покойнаго A. X. Востокова напечатанъ въ
1858 г. дополнительный томъ Областного Словаря. „Опытъ" встрѣ-
ченъ былъ съ полнымъ сочувствіемъ филологами и вообще людьми,
понимающими важность подобныхъ предпріятій не только для разра-
ботки языка, но и въ этнографическомъ отношеніи. Такъ какъ одна-
кожъ это было y насъ дѣломъ еще совершенно новымъ, то не уди-
вительно, что польза его не тотчасъ была всѣми оцѣнена. Желая со-
дѣйствовать къ правильному обсужденію предмета, я намѣренъ ука-
зать на то, что́ сдѣлано въ этомъ отношеніи y Нѣмцевъ, и примѣнить
эти указанія къ оцѣнкѣ важности русскаго Областного Словаря.
Германская литература представляетъ изумительное богатство по-
собій для изученія областныхъ нарѣчій нѣмецкаго языка. Въ 1854 г.
напечатана въ Галле книжечка: „Die Litteratur der Deutschen Mund-
arten" (Литература нѣмецкихъ нарѣчій) 2). Это систематическій ка-
1) Статья эта написана въ 1858 г. Впослѣдствіи она нѣсколько дополнена авторомъ.
2) Ein bibliographischer Versuch von Paul Trömel. Aus Petzoldt's Anzeiger
für Bibliographie und Bibliothekwissenschaft, besonders abgedruckt. Halle, 1854.
Само собою разумѣется, что съ тѣхъ поръ литература этого предмета еще значи-
тельно обогатилась; въ Германіи ежегодно появляются новые словари мѣстныхъ нарѣ-
чій. Изъ числа вышедшихъ послѣ изданія названнаго указателя замѣтимъ: 1) Ostfrie-
sisches Wörterbuch, von С. H. Stiireriburg (Àurich, 1857); 2) Wb. der niedersächsi-
schen Mundart der FürstentK. Göttingen u. Grubenhagen, von G. Schambach (Han-
nover, 1858); 3) Wb. der Altmärkisch-plattdeutschen Mundart, von J. F. Danneil
(Salzwedel, 1859); 4) Kärntisches Wb., von Y. M. Lexer (Leipzig, 1862); 5) Beiträge
zu einem Wb. der Siebenbürgisch-sächsischen Mundart, von I. K. Schuller (Prag,
1865); 6) Idiotikon von Kurhessen, von A. F. C. Vilmar (Marb. u. Leipzig, 1868);
7) Wb. der Coblenzer Mundart (Cobl., 1869); 8) Karl Weinholds Beiträge zu einem
schlesischen Wb., и 9) W. v. Grutzeits Wörterschats der deutschen Sprache Livlands.
Появившіеся въ 1866 r. труды этого рода исчислены въ Bibliographische Uebersicht
etc. von K. Bartsch, изъ Pfeiffer's Germania, XII. Wien, 1867), гдѣ въ отдѣлѣ VI
(Deutsche Mundarten) одни словари занимаютъ №№ 69 — 84. Указаніемъ этихъ

100

талогъ всѣхъ сочиненій, относящихся- къ означенному въ заглавіи
предмету. Число ихъ простирается тутъ до 446 [134]. Сюда входятъ
конечно не только словари, грамматики и другіе филологическіе труды,
но также сборники народныхъ пѣсенъ и всякія вообще сочиненія на
провинціальныхъ діалектахъ. Послѣ исчисленія трудовъ, гдѣ разсма-
триваются вообще нарѣчія германскія, обзоръ раздѣленъ на 3 большіе
отдѣла по тремъ главнымъ отраслямъ нѣмецкаго языка: южной, сред-
ней и сѣверной. Потомъ въ каждой отрасли идутъ одно за другимъ
мѣстныя нарѣчія, напримѣръ: аллеманское, швабское, нижне-лотаринг-
ское, вестфальское и т. д., всего 44 нарѣчія; изъ нихъ нѣкоторыя
опять подраздѣляются на болѣе спеціальныя отличія. Наконецъ, въ
заключеніи, помѣщены еще нарѣчія нѣмецкаго языка, употребляемыя
въ Венгріи, Трансильваніи и въ нашихъ Остзейскихъ губерніяхъ. Са-
мые первые опыты, въ которыхъ обнаруживается пробудившееся вни-
маніе въ различію германскихъ нарѣчій, отмѣчены первыми годами
16-го столѣтія и относятся къ нижне-саксонскому діалекту (platt-
deutsch), какъ составляющему противоположность такъ называемаго
верхне-нѣмецкаго языка (hochdeutsch). Ho только около средины про-
шлаго вѣка труды подобнаго рода начинаютъ являться чаще, a еще
многочисленнѣе становятся они съ 1770 годовъ. Съ наступленіемъ
нынѣшняго столѣтія эта отрасль филологической литературы болѣе и
болѣе развивается.
[135] Чтобы ознакомить интересующихся вопросомъ о собираніи
областныхъ словъ со взглядомъ германскихъ ученыхъ на этотъ пред-
метъ, я отдѣляю изъ ряда подобныхъ книгъ тѣ, которыхъ состави-
тели высказали наиболѣе опредѣлительно свои воззрѣнія, и предлагаю
здѣсь въ переводѣ нѣкоторыя изъ ихъ замѣчаній. Начнемъ съ нижне-
нѣмецкаго (plattdeutsch) словаря, напечатаннаго 1781 г. *). Вотъ что
между прочимъ сказано въ предисловіи: „Я не хотѣлъ оставлять безъ
вниманія выраженій, формъ и пословицъ, употребляемыхъ простона-
родьемъ и даже самою грубою чернью. Приличіе не должно изгонять
ихъ изъ книги такого рода, если мы желаемъ придать ей нѣкоторую
полноту. Чей нѣжный слухъ не въ состояніи выносить ихъ въ обще-
житіи, тотъ воленъ миновать ихъ съ зажмуренными глазами". Слѣ-
дующее за тѣмъ замѣчаніе показываетъ, какъ умно авторъ смотритъ
на географическіе предѣлы языка, который долженъ входить въ со-
пособій обязанъ я A. А. Шифнеру. Между исчисленными выше словарями особен-
наго вниманія заслуживаютъ №№ 2 и 6. Послѣдній составленъ по образцу упоминае-
маго ниже въ настоящей статьѣ шмеллерова баварскаго словаря. Въ 1881 году явилась
въ Лейпцигѣ книга: Die Leipziger Mundart. Grammatik u. Wbuch der Leipziger
Volkssprache, von K. Albert. Mit einem Vorwort von Rud. Hildebrand.
J) J. K. Dähnert. Platt-Deutsches Wb. nach der alten u. neuen Pommerschen
u. Bügischen Mundart. Stralsund.

101

ставъ словарей этого рода. „Я не.ограничивался", говоритъ онъ, „осо-
бенностями нижне-нѣмецкаго языка, встрѣчающимися исключительно
въ избранныхъ мною мѣстностяхъ (Помераніи и Рюгенѣ). Это, ка-
жется, имѣли въ виду всякій разъ, когда областнымъ словарямъ да-
вали заглавіе: idiotica. Ho я еще не знаю ни одного труда, который
по справедливости могъ бы такъ называться: немногое, что въ нихъ
есть вполнѣ особеннаго, бываетъ всегда перемѣшано съ словами, упо-
требляемыми и въ другихъ мѣстностяхъ. Я старался включить въ свой
словарь весь нижне-нѣмецкій языкъ, но только въ томъ видѣ, въ ка-
комъ онъ употребляется y насъ въ Помераніи и на о. Рюгенѣ, не раз-
бирая, что́ въ немъ есть согласнаго или несогласнаго съ языкомъ на-
шихъ сосѣдей. Наши идіотизмы легко замѣтитъ всякій, кто въ нихъ
имѣетъ надобность: a что́ употребительно въ другихъ мѣстахъ, намъ
же чуждо, того и искать здѣсь не слѣдуетъ".
Въ 1800 году Шютце сталъ издавать въ Гамбургѣ голштинскій
[136] „Idiotikon" *) или, какъ онъ прибавляетъ въ заглавіи, матеріалы
для исторіи народныхъ нравовъ. Заглавіе это въ самомъ дѣлѣ оправ-
дывается множествомъ помѣщенныхъ въ словарѣ поговорокъ, посло-
вицъ, народныхъ стиховъ и объясненій обычаевъ, нравовъ, игръ и
праздниковъ голштинскихъ. Такой важный трудъ долженъ былъ по-
лучить довольно обширный объемъ и составилъ постепенно четыре
тома. Авторъ въ своемъ вступленіи самъ говоритъ, что „въ ?томъ дѣлѣ
никто прежде него не поставлялъ себѣ цѣли такъ серьезно", хотя и
увѣренъ, что „послѣ него многіе конечно будутъ ставить ее столь же
серьезно и еще лучше".
„Виландъ говоритъ: Духъ націи всего живѣе отражается въ ея
языкѣ: эта лучшая ея характеристика. Французскому можно позави-
довать въ томъ, что онъ такъ богатъ подслащающими и прикрываю-
щими оборотами, которые приходятъ на помощь страждущему тще-
славію и набрасываютъ легкую тѣнь на предметы, для которыхъ пол-
ный свѣтъ былъ бы неблагопріятенъ". Нижне-нѣмецкій языкъ посту-
паетъ совершенно наоборотъ. Онъ не прикрываетъ, не подслащаетъ,
a обыкновенно называетъ всякую вещь настоящимъ ея именемъ.
Должно ли это уменьшать для насъ цѣну его? Чтобы глубже проник-
нуть въ оригинальный характеръ этого языка (говорю это для тѣхъ,
которые меня спрашивали: зачѣмъ я мараю себя обращеніемъ съ та-
кимъ грязнымъ языкомъ); я старался различать и разработывать двоя-
кій голштинскій языкъ. Одинъ называется простонароднымъ, потому
что на немъ говоритъ низшее сословіе, стараясь по-своему украшать
и обогащать его. Другой употребляется образованнымъ городскимъ
обществомъ въ дружескихъ сношеніяхъ, конечно съ приличіемъ, но
J) J. F. Schütze. Holsteinsches Idiotikon (1800—1806).

102

въ сожалѣнію не съ надлежащею правильностію и чистотою. Чтобы
яснѣе показать духъ народа въ языкѣ его, я не хотѣлъ стѣснять
правъ ни той, ни другой рѣчи и не могъ уступить убѣжденіямъ тѣхъ,
которые умильно просили меня обращаться съ ребенкомъ опрятно и
особенно соблюдать строгую [137] разборчивость при сообщеніи на-
родныхъ поговорокъ, присловій и пѣсенъ, потому-де, что нѣкоторыя
изъ нихъ какъ ни остроумны, но могутъ оскорбить чувство читателя.
Однакожъ, такъ какъ, къ сожалѣнію, богатство и грязь въ физиче-
скомъ и въ нравственномъ быту человѣка бываютъ въ тѣсной связи
между собой, и большая часть простонародныхъ реченій и оборотовъ
именно и составляютъ богатство голштинскаго нарѣчія, то я долженъ
былъ послѣдовать мнѣнію, которое со мной раздѣляютъ многіе достой-
ные и свѣдущіе сотрудники мои, признавшіе такую осторожность и
чопорность неумѣстными. Sit venia linguae! naturalia non sunt turpia!
Для чистыхъ все чисто! Этого, надѣюсь,, достаточно въ оправданіе
богатства и непринужденности языка, который въ этомъ отношеніи
конечно совершенно противоположенъ французскому".
Составитель геннебергскаго идіотикона х) въ предисловіи ко 2-й
части этого сборника такъ выражаетъ нѣкоторыя изъ правилъ, при-
нятыхъ имъ въ руководство:
„Я уже въ 1-й части замѣтилъ, что слишкомъ мѣстные идіотизмы
подозрительны, хотя бы они были придуманы фамиліями, имѣющими
большой вѣсъ, и распространялись ихъ приверженцами. Напротивъ,
такіе, которые слышатся во многихъ областях;ъ — если притомъ они
германскаго происхожденія—носятъ на себѣ отпечатокъ истинной на-
ціональности и прививаются къ языку. Но если они — мѣстные въ
томъ смыслѣ, что указываютъ на какую-нибудь географическую или
историческую черту края, то они драгоцѣнны для науки, какъ па-
мятники и свидѣтельства. — Еще я долженъ оправдаться въ томъ,
что привелъ нѣкоторыя дѣтскія слова, особенно же такія, кото-
рыми кличутъ животныхъ. Пусть они до времени остаются на своемъ
мѣстѣ: можетъ-быть, между ними есть первобытныя названія, восхо-
дящія далеко за начало нашего лѣтосчисленія, какъ напримѣръ Ate
(y Ульфилы Atta) [138] отецъ, husj и wiberle, употребляемыя для
скликанія гусей и изъ которыхъ первое — славянское, a другое — нѣ-
мецкое слово: Напротивъ того, я исключилъ съ намѣреніемъ множество
ругательныхъ словъ и синонимы выраженій, означающихъ побои".
Въ „Опытѣ швейцарскаго идіотикона перемѣшаннаго этимоло-
1) W. F. Hm. Beinwald. Hennebergisches Idiotikon, mit etymol. Anmerkgen.
2 Thle. Berl. u. Stettin, 1793. 1801.
2) Fr. Jos. Stalder. Versuch eines Schweizerischen Idiotikons mit etymol. Bemer-
kungen untermischt. 2 Bde. Aarau.

103

гическими замѣчаніями" (181£, ч. I, предисловіе), находимъ слѣдующія
интересныя для насъ поясненія:
„Пусть швейцарскій идіотиконъ выставляетъ наружу разные грам-
матическіе грѣхи, разныя варварскія отступленія отъ чистоты языка:
тѣмъ не менѣе нѣмецкіе филологи найдутъ здѣсь богатую сокро-
вищницу годныхъ словъ для означенія понятій, не имѣющихъ въ
общеупотребительномъ языкѣ соотвѣтственныхъ выраженій; они най-
дутъ здѣсь чисто-нѣмецкія реченія въ почтенной прадѣдовской одеждѣ,
затерянные корни, кроющіеся въ вѣковыхъ родникахъ языка, и осо-
бенно обиліе звукоподражательныхъ словъ.
„Подъ швейцарскимъ идіотизмомъ я разумѣю: а) всякое въ народ-
номъ языкѣ еще теперь живущее слово, которое въ языкѣ письмен-
номъ или вовсе не находится, или и есть, но не въ полной силѣ, и
б) всякое даже въ общемъ нѣмецкомъ языкѣ принятое слово, какъ
скоро оно имѣетъ значеніе, которое въ письменномъ языкѣ либо не
было извѣстно, либо затерялось,
„Поэтому много выпущены: а) всѣ въ мѣстномъ нарѣчіи только
искаженныя или испорченныя слова письменной рѣчи, a равно незна-
чительныя отъ нѣмецкаго языка отступленія, напр. Ambeis, Ambeiski
вм. Ameise, Birre вм. Birne и т. п.; б) простыя междуметія или и
членораздѣльные звуки, выражающіе чувство, такъ какъ они почти
одинаковы, и в) совращенія крестныхъ именъ, употребительныя въ
просторѣчіи, напримѣръ Elsi вм. Elisabeth.
„To, что я вое-гдѣ отмѣчалъ о происхожденіи словъ, считалъ я
[139] дѣломъ второстепеннымъ, и желаю, чтобы критики такъ же смо-
трѣли на эти отрывочныя замѣчанія. Никогда бы я не рѣшился пред-
принять опытъ обще-швейцарскаго идіотикона, еслибъ долженъ былъ
присоединить въ нему этимологическій глоссарій, или, какъ безсмерт-
ный Лейбницъ удачно переводитъ это иностранное выраженіе,—ключъ
языка (eine Sprachquelle)".
Употребляемыя въ Баваріи нарѣчія (Mundarten) разсмотрѣны грам-
матически незабвеннымъ Шмеллеромъ х), умершимъ въ 1852 году. Вотъ
какъ онъ между прочимъ разсуждаетъ:
„Излишне было бы распространяться о важности подобныхъ изслѣ-
дованій и о значеніи народныхъ нарѣчій. Мыслящимъ любителямъ
языкознанія я бы ничего новаго не могъ сказать. Тѣхъ же, которые
привыкли считать слово и духовную жизнь девяти десятыхъ народа
за ничто въ сравненіи съ тѣми же проявленіями въ остальной десятой
части его, трудно было бы убѣдить, что свойственный массѣ народа
Я8ывъ, переходящій изъ рода въ родъ съ своими измѣненіями, есть фактъ,
J) J. And. Schweiler. Die Mundarten Bayerns grammatisch dargestellt etc.
München, 1821.

104

въ которомъ болѣе нежели въ чемъ либо другомъ выражается какъ ду-
ховная, такъ и физическая жизнь и дѣятельность народа во времени,
и что поэтому такіе факты столько же заслуживаютъ быть передаваемы
грядущимъ поколѣніямъ для сравненія и поученія, сколько многіе
другіе, составляющіе обычный предметъ такъ называемой политиче-
ской исторіи.
„Для меня народныя нарѣчія передъ письменнымъ языкомъ то же,
что богатый рудникъ передъ запасомъ добытаго уже и очищеннаго
металла или нетронутый тысячелѣтній лѣсъ передъ такою частью его,
которая обращена въ рощу. Если на явленія мѣстныхъ нарѣчій обык-
новенно смотрятъ такъ, какъ простолюдинъ Италіи или Греціи смо-
тритъ на окружающіе его повсюду обломки и развалины зданій, т. е.
съ жалкою мыслью, какъ бы убрать ихъ или, пожалуй, употребить съ
пользою, то они могутъ [140] разсматриваться и иначе, именно съ
тѣмъ чувствомъ благоговѣнія, какое пробуждаютъ остатки сѣдой ста-
рины,—разумѣется въ томъ, кто понимаетъ ихъ 8наченіе. Признаюсь,
что нѣчто подобное внушило мнѣ любовь въ этому роду изслѣдованій
и терпѣніе, безъ котораго они невозможны".
Тотъ же Шмеллеръ позднѣе (1827 — 1837) издалъ Баварскій сло-
варь х). Изъ предисловія въ этой превосходной книгѣ выпишу лишь
нѣсколько строкъ, многозначительныхъ для сужденія объ однородномъ
трудѣ Отдѣленія русскаго языка и словесности.
„Сборниковъ такого рода никогда нельзя считать конченными; для
нихъ много уже сдѣлано, когда имъ положено начало, и дѣлается
все возможное, когда работа хоть сколько-нибудь продолжается". Пе-
редъ этимъ авторъ говоритъ о несовершенствѣ своего труда и въ под-
крѣпленіе такого сознанія предлагаетъ всякому, кто пріобрѣтетъ его
книгу, прибавить въ ней нѣсколько бѣлыхъ листовъ и записывать на
нихъ всѣ слова, которыя окажутся недостающими или неудовлетво-
рительно занесенными въ словарь, для пополненія и исправленія его
при новомъ изданіи. Желаніе это выражаетъ онъ особенно относи-
тельно тѣхъ экземпляровъ, которые будутъ находиться для общаго
употребленія въ публичныхъ библіотекахъ, присутственныхъ мѣстахъ
и канцеляріяхъ.
Швабскій словарь Шмида (1831) 2) снабженъ этимологическими
и историческими примѣчаніями. Авторъ, какъ самъ онъ высказываетъ:
J) Шмеллеръ, котораго высоко цѣнилъ Яковъ Гриммъ, и послѣ того усердно про-
должалъ собирать мѣстныя слова, дополнялъ и исправлялъ свой трудъ. Накопившіеся
такимъ образомъ рукописные матеріалы доставили г. Фромману, по смерти Шмеллера,
возможность предпринять новое, значительно распространенное изданіе его словаря,
которое уже и начало появляться въ 1869 году (Bayrisches Wörterbuch).
2) J. Ср. Schmid. Schwab. Wb. mit etymol. u. histor. Anmerkg. (2-е изд. Stuttg.
1849).

105

старался стать въ уровень съ современнымъ состояніемъ филологіи и
прибавляетъ, что онъ счелъ бы потеряннымъ время, употребленное
на этотъ трудъ, если бъ тутъ не было ничего [141] кромѣ собранія
словъ въ алфавитномъ порядкѣ, хотя и тогда, конечно, — замѣчаетъ
онъ—словарь не былъ бы безполезенъ. Здѣсь же встати привести нѣ-
сколько строкъ изъ книжки, хотя и совсѣмъ другого рода, но по со-
держанію близкой въ занимающему насъ вопросу: „Der Oldenburger
in Sprache und Sprüchwort" l). Такова особенно первая глава ея:
„Языкъ есть народь", въ которой находимъ слѣдующее замѣчаніе:
„Каждая особенность языка — состоитъ ли она въ необыкновенномъ
выговорѣ или удареніи, открываемъ ли ее y цѣлаго народа или y нѣ-
которой части его,—не должна казаться намъ одной случайной, смѣш-
ной привычкой или чѣмъ-либо подобнымъ; не надобно никогда забы-
вать, что всякая такая особенность языка находится въ связи съ свое-
образною духовною жизнью цѣлаго народа или части его. Случайная
особенность, не соотвѣтствуя потребностямъ духа, не могла бы рас-
пространиться, или, еслибъ по какой-нибудь модѣ и сдѣлалась до нѣ-
которой степени общею, — все-таки была бы вскорѣ оставлена, какъ
неловкая и стѣснительная".
Авторъ нижненѣмецкаго словаря, изданнаго 1858 г. въ Ганноверѣ
(см. выше на стр. 99), выставляетъ еще новую научную сторону важ-
ности подобныхъ трудовъ. „Въ нихъ**, говоритъ онъ, „удовлетворяется
не одинъ литературный интересъ... Какъ ни высоко должно цѣнить
мѣстныя нарѣчія для болѣе глубокаго изученія всего языка, — они
имѣютъ еще высшее значеніе для разнообразнѣйшихъ областей исто-
ріи, особенно же для возникающей только въ наше время культурной
исторіи. Для разысканія древнихъ племенныхъ отношеній кроется въ
народныхъ нарѣчіяхъ богатѣйшій источникъ, и будущій бытописатель
при помощи ихъ можетъ проникнуть въ такую эпоху, которая восхо-
дитъ далеко за предѣлы письменныхъ памятниковъ".
Сравнивая всѣ эти выписки, мы находимъ, что нѣмецкіе мысли-
тели, которыхъ труды передъ нами, совершенно согласны между со-
бою въ главномъ, т. е. въ общемъ воззрѣніи на языкъ [142] народ-
ный, на мѣстныя нарѣчія, какъ на драгоцѣнное и существенное,
даже необходимое дополненіе къ языку литературному. Только въ
подробностяхъ выполненія задачи мнѣнія лексикографовъ нѣсколько
расходятся, и именно тутъ можно отличить два главныя направленія:
одни вносятъ въ словарь всѣ безъ изъятія слова мѣстнаго нарѣчія,
находя, что только въ массѣ всѣхъ разнообразныхъ явленій языка
можно видѣть отраженіе народнаго духа; другіе исключаютъ извѣстные
разряды словъ, напримѣръ слова ругательныя, или вообще служащія
J) Von Dr. J. Goldschmidt. Oldenburg 1847.

106

для выраженія слишкомъ низкихъ понятій, междуметія, совращенныя
имена собственныя, звуки, употребляемые для скликанія животныхъ,
ялова слишкомъ мѣстныя или повидимому недолговѣчныя, также тѣ,
которыя въ звукахъ представляютъ только видоизмѣненіе другихъ
извѣстныхъ словъ. Сверхъ того одни ограничиваются простымъ объ-
ясненіемъ значенія, другіе присоединяютъ къ тому замѣтки о проис-
хожденіи словъ, о мѣстныхъ обычаяхъ, играхъ и пр. Понятно, что
такія дополненія могутъ придать словарю много интереса и достоин-
ства; но отсутствіе ихъ не отнимаетъ цѣны y такого труда, въ осно-
ваніе котораго положенъ менѣе сложный планъ. A что касается до
опущенія разнаго рода словъ, то также ясно, что оно требуетъ боль-
шой осторожности, потому что, отбрасывая повидимому только лишнее,
легко наложить руку и на такія слова, которыя имѣли бы свою от-
носительную, a иногда безусловную важность для полноты соображеній
изслѣдователя. По этому предмету приведу мнѣніе современнаго скан-
динавскаго филолога Осена (Aasen), выраженное имъ въ замѣчатель-
номъ словарѣ народнаго норвежскаго языка Разсуждая объ исклю-
ченіи словъ, отличающихся только видоизмѣненіемъ звуковъ, онъ такъ
оговаривается:
„Однакожъ часто случается, что слово, которое такимъ образомъ
кажется неважнымъ по значенію, бываетъ важно по формѣ, [143]
когда имъ поясняется какой-нибудь переходъ звуковъ въ языкѣ или
цѣлое семейство словъ. Поэтому надо быть осмотрительнымъ въ такихъ
опущеніяхъ: въ отвергнутомъ словѣ можетъ впослѣдствіи оказаться
польза, какой въ немъ сперва не подозрѣвали. Въ началѣ моего труда
л былъ очень склоненъ къ исключенію подобныхъ словъ, опасаясь,
что ихъ наберется слишкомъ большое множество и что они повредятъ
достоинству языка. Но по мѣрѣ того, какъ мнѣ становилось яснымъ,
что многія слова этого рода имѣютъ глубокое основаніе въ законахъ
языка и находятся въ связи съ истинно-древними формами, я все ме-
нѣе и менѣе брезгалъ излишними на первый взглядъ словами; итакъ
они y меня включены, но съ возможною краткостью въ объясненіяхъ,
отчасти съ одною ссылкою на другое болѣе извѣстное слово того же
значенія".
Представленныя мною сужденія иностранныхъ лингвистовъ доста-
точно показываютъ, какъ должно смотрѣть съ точки зрѣнія европей-
ской науки на предпріятіе 2-го Отдѣленія Академіи наукъ собрать
всѣ областныя слова великорусскаго языка; слѣдовательно, вопросъ
только въ томъ, какъ это предпріятіе выполнено? Опытъ Областного
Словаря былъ изданъ до моего поступленія въ Академію; я не при-
*) Ordbog over det Norske Folkesprog, af Ivar Aasen. Kristiania 1850. — Въ
1873 г. напечатано 2-е, значительно распространенное изданіе этого словаря.

107

надлежалъ къ ней и тогда, когда уже приготовлялись Дополненія къ
Опыту: итакъ могу говорить объ этомъ дѣлѣ совершенно безпристрастно.
При обширности съ одной стороны плана, обнимающаго всѣ велико-
русскія нарѣчія, a съ другой—непомѣрнаго пространства, въ предѣ-
лахъ котораго они живутъ въ устахъ народа, Отдѣленію предлежалъ
трудъ огромный, возможный только при тѣхъ способахъ, какіе предо-
ставлены были Академіи содѣйствіемъ Министерства народнаго про-
свѣщенія. Изъ напечатаннаго при Словарѣ указанія источниковъ видно,
какое множество лицѣ, по большей части училищнаго вѣдомства, зани-
малось на мѣстахъ собираніемъ словъ и слѣдовательно приготовле-
ніемъ матеріаловъ для задуманнаго изданія. При всемъ томъ эти ма-
теріалы не могли бытъ полны, и Отдѣленіе, какъ показываетъ помѣ-
щенное передъ Словаремъ предисловіе, само ясно [144] сознавало ихъ не-
достаточность. Но какимъ правиламъ Отдѣленіе слѣдовало въ подроб-
ностяхъ труда своего, объ этомъ, къ сожалѣнію, оно не сочло нуж-
нымъ распространяться. Изъ его предисловія мы узнаемъ только слѣ-
дующее относительно состава Словаря: „Между областными словами
языковъ обыкновенно различаютъ три рода реченій: первый родъ со-
ставляютъ слова, уклонившіяся отъ нормальнаго употребленія языка,
нерѣдко искаженныя до крайности, или иноземныя слова, заимство-
ванныя отъ сосѣднихъ инородцевъ, частію вѣрно сохранившіяся, ча-
стію измѣненныя; ко второму роду относятся слова, нѣкогда принадле-
жавшія къ общему языку народа и вытѣсненныя изъ него другими,
a уцѣлѣвшія въ народѣ вмѣстѣ съ завѣтною прародительскою пѣснью,
сказкой, пословицею; третьяго рода слова родились вслѣдствіе поня-
тій, образовавшихся отъ предметовъ окружающей человѣка природы
и отъ особенныхъ занятій народа. Издаваемый Словарь содержитъ въ
себѣ реченія всѣхъ трехъ родовъ. Такое собраніе безъ сомнѣнія дра-
гоцѣнно; въ немъ даже удержаны слова, обезображенныя мѣстнымъ
выговоромъ, тѣмъ не менѣе подтверждающія опредѣленные законы
звукосочетанія".—Н6 употреблены ли въ дѣло всѣ безъ изъятія слова,
доставленныя въ Отдѣленіе, или оно пользовалось ими съ нѣкоторыми
ограниченіями, и вообще, какими соображеніями оно руководствова-
лось, поступая такъ, a не иначе, все это вопросы, которые въ преди-
словіи не разрѣшаются. Впрочемъ многое объясняетъ намъ самый
текстъ Словаря. Каждое слово обозначается въ немъ троякимъ обра-
зомъ, т. е. мы узнаемъ: 1) его удареніе, 2) его значеніе, нерѣдко под-
крѣпляемое фразами, 3) губерніи и иногда уѣзды, гдѣ слово подслу-
шано собирателями. Изъ этихъ трехъ указаній наименѣе удовлетво-
ряетъ насъ послѣднее: намъ важно знать не то, гдѣ слово случайно,
такъ сказать, уловлено, a далеко ли употребленіе его распространяет-
ся. Конечно, на первый случай необходимо и то неполное указаніе
мѣстностей, какое намъ даетъ Словарь, но на это указаніе надобно

108

смотрѣть только какъ на матеріалъ для болѣе точныхъ и полныхъ по
этому предмету свѣдѣній [145] впослѣдствіи. Покуда мы можемъ только,
по характеру, образованію или происхожденію слова, догадываться о
степени обширности его географическихъ предѣловъ. Въ этомъ отно-
шеніи слова, входящія въ составъ Словаря, раздѣляются повидимому
на 3 категоріи: 1) слова, принадлежащія дѣйствительно одной только
или нѣсколькимъ мѣстностямъ—слова областныя; 2) слова, употребляе-
мыя великорусскими простолюдинами по всему или почти по всему
пространству Россіи—слова народныя, и 3) слова, не чуждыя даже и
языку образованныхъ сословій великороссіянъ — слова общеупотреби-
тельныя. Словъ этого послѣдняго разряда въ лексиконѣ конечно не
много, и Отдѣленіе вносило ихъ, въ видѣ исключенія, только въ та-
комъ случаѣ, когда они опущены въ академическомъ Словарѣ обще-
употребительнаго языка, или хотя и находятся въ немъ, но не во
всѣхъ своихъ значеніяхъ объяснены. Поступая такъ, Отдѣленіе безъ
сомнѣнія побуждалось тѣмъ соображеніемъ, что всѣ его лексическіе
труды составляютъ какъ бы одно цѣлое и должны пополнять другъ
друга. Этотъ взглядъ оправдывается практическою его пользою при
употребленіи лексикографическихъ изданій Академіи. Сказанное мною
до сихъ поръ о разсматриваемомъ Словарѣ приводитъ къ заключенію,
что заглавіе его не вполнѣ соотвѣтствуетъ содержанію, и именно въ
двухъ отношеніяхъ. Во-первыхъ, это въ собственномъ смыслѣ не об-
ластной словарь, a словарь народнаго языка или, еще вѣрнѣе,—въ со-
вокупности, народнаго великорусскаго языка и областныхъ его раз-
личій. У насъ на всемъ огромномъ пространствѣ, занимаемомъ вели-
короссіянами, слышится одинъ и тотъ же народный языкъ J), и от-
личія его въ отдѣльныхъ мѣстностяхъ ограничиваются, вообще говоря,
либо оттѣнками выговора, либо частностями въ грамматическомъ и
лексическомъ отношеніяхъ. Во-вторыхъ, въ настоящемъ своемъ видѣ
это изданіе представляетъ не болѣе какъ матеріалы для полнаго сло-
варя такого рода.
[146] Но эти матеріалы такъ драгоцѣнны, что изданіе ихъ всегда
будетъ составлять эпоху въ исторіи разработки русскаго языка и одинъ
изъ важнѣйшихъ памятниковъ дѣятельности 2-го Отдѣленія Академіи
Наукъ. Такое значеніе Опыта Областного Словаря, какъ перваго на-
чинанія въ дѣлѣ, которое должно имѣть обширное развитіе въ буду-
щемъ,—кажется, налагало на.Отдѣленіе обязанность сообщить собран-
ные имъ матеріалы во всей ихъ полнотѣ и цѣлости. Въ виду разно-
образнаго примѣненія, какое подобный словарь можетъ имѣть при
всякихъ разысканіяхъ надъ языкомъ, еще весьма недостаточно изслѣ-
1) Ta же мысль высказана Далемъ въ статьѣ, еще неизвѣстной мнѣ въ то время,
когда я писалъ эти строки. См. выше, стр. 20 и 21.

109

дованнымъ, не должно было пренебрегать никакимъ словомъ, ника-
кимъ измѣненіемъ звуковъ или ударенія въ словахъ уже извѣстныхъ,
ничѣмъ, что́ можетъ послужить сколько-нибудь полезнымъ указаніемъ
наблюдателю, желающему изучить современный намъ языкъ во всѣхъ
его явленіяхъ. Повидимому Отдѣленіе такъ и поступило. Если при
этомъ въ словарь вошли кое-какія невѣрности или излишества, то съ
ними легче примириться, нежели съ невознаградимыми пропусками и
недомолвками, которые были бы неизбѣжны при большей заботливости
объ очищеніи словаря отъ словъ сомнительныхъ. Слова, которыя впо-
слѣдствіи окажутся невѣрно записанными или излишними, легко мо-
гутъ быть исправлены или отброшены: для пріобрѣтенія болѣе дѣя-
тельной помощи въ этомъ отношеніи, a также для постояннаго попол-
ненія словаря, надлежало, кажется, разослать экземпляры его ко всѣмъ
мѣстамъ и лицамъ, отъ которыхъ получаемы были матеріалы, — съ
просьбою заняться просмотромъ словъ, относящихся къ мѣстности, гдѣ
живетъ каждый изъ этихъ сотрудниковъ.
Такимъ образомъ Опытъ Областного Великорусскаго Словаря уже
и въ настоящемъ своемъ видѣ представляетъ трудъ чрезвычайно
полезный для изученія русскаго языка и народа. Въ краткомъ преди-
словіи, напечатанномъ при Словарѣ *), объ этой пользѣ говорится съ
замѣчательною сдержанностью и даже какъ [147] будто безъ полнаго
сознанія всей важности труда. Если бъ нужно было точнѣе опредѣ-
лить услуги, обѣщаемыя подобнымъ словаремъ, то можно бы обозна-
чить ихъ слѣдующимъ образомъ:
1) Областныя слова дополняютъ и поясняютъ общеупотребитель-
ныя, указывая часто ихъ корень, составъ или первоначальное значе-
ніе. Вотъ нѣсколько тому примѣровъ:
Въ общеупотребительномъ языкѣ часто слышится прилагательное
безалаберный, но нѣтъ слова, отъ котораго можно бы произвести его;
въ нашемъ Областномъ Словарѣ находимъ существительное алаборъ,
порядокъ, записанное въ Тверской губерніи.
Въ общеупотребительномъ языкѣ не видимъ, откуда взялось имя
оскомина; въ народномъ же открываемъ глаголы скомить—имѣть боль
въ какой-либо части тѣла—и скомлѣть—страдать отъ болѣзни: лошадь
скоми́тъ на заднюю ногу, онъ что-то скоми́ть лѣвой рукой.
Извѣстный глаголъ угомонить объясняется областнымъ словомъ го-
монъ — громкій говоръ, шумъ въ толпѣ людей, крикъ. Въ -томъ же
смыслѣ слышится мѣстами гомь, или гомъ, a это — то же самое, что
болѣе употребительное слово гамъ, отъ котораго въ народномъ языкѣ
произведены еще глаголы: гамить, гамѣть и гамять. Переходъ отъ
значенія имени гомонъ къ значенію общеупотребительнаго глагола уго-
*) Оно было составлено покойнымъ И. И. Давыдовымъ.

110

монить объясняется намъ областнымъ безпредложнымъ гомонить въ
смыслѣ говорить потихоньку, дружески: что вамъ за дѣло? мы гомо-
нимъ про себя, a не про другихъ.
Первоначальное значеніе глагола страдать— работать—является
еще очевиднѣе въ областномъ языкѣ, нежели въ извѣстныхъ словахъ;
страда и страдная работа. Въ Арх. губ. говорятъ: сей годъ мы рано
пострадали, вмѣсто: рано кончили работы. Тамъ же имя страдалъ озна-
чаетъ работника въ полѣ, и такимъ образомъ вполнѣ выясняетъ намъ.
старинное употребленіе слова страдалецъ въ смыслѣ подвижника.
Мн знаемъ слово опоекъ только въ значеніи выдѣланной телячьей
кожи, но Областной Словарь знакомитъ насъ съ настоящимъ, [148}
кореннымъ значеніемъ этого имени—теленокъ (опивающійся молокомъ),
Въ Вятской губерніи, гдѣ оно замѣчено, говорятъ опойчина вмѣсто
телятина.
Въ сѣверной же Россіи сохранилось древнее значеніе имени стогъ
т. е. куча вообще, тогда какъ до сихъ поръ это слово было извѣстно
намъ только въ своемъ частномъ примѣненіи къ означенію кучи сѣна.
Подтвержденіе того, что имя стогъ первоначально означало вообще
кучу, представляютъ намъ языки германскіе въ своихъ подобозвуч-
ныхъ именахъ stock (нѣм.), Stack (шв.) и пр.
Происхожденіе имени рычагъ ясно видно изъ областной болѣе чистой
его формы ручагъ (отъ руки). Есть языки, въ которыхъ понятіе ры-
чага выражается, между прочимъ, сложнымъ существительнымъ, пер~.
вою частію котораго служитъ именно слово рука (ср. англ. handspike).
Въ акад. Словарѣ Церковно-Славянскаго и Русскаго языка слово
тло .объяснено такъ: „то же, что тлѣнъ; употребляется только въ
выраженіи: до тла. Пожаръ истребилъ мой домъ до тла". Это же слово
встрѣчаемъ въ Опытѣ Областнаго Словаря съ такимъ объясненіемъ:
„Дно въ ульѣ". Дальнѣйшія изслѣдованія, къ которымъ это указаніе
приводитъ насъ, при помощи другихъ славянскихъ нарѣчій, убѣждаютъ,.
что тло не имѣетъ ничего общаго съ тлѣномъ, a значитъ и въ при-
веденномъ выраженіи; дно, земля:. домъ сгорѣлъ до тла, значитъ—до
самаго основанія, до поверхности земли 1).
Приведенныхъ примѣровъ уже достаточно, чтобы доказать, какое
обильное средство для полнѣйшаго пониманія общеупотребительнаго
языка представляютъ слова областныя.
2) Посредствомъ областныхъ словъ объясняются также многія.
имена собственныя, которыя вслѣдствіе того иногда оказываются на-
рицательными или по крайней мѣрѣ имѣющими корень [149] въ языкѣ.
Такъ въ именахъ Ильмень, Ряса, Соловки открывается опредѣленное
значеніе: ильмень есть озеро, поросшее камышомъ; ряса, названіе мно-
3) См. выше стр. 29.

111

гихъ рѣчевъ въ Рязанской губерніи, означаетъ вообще топкое или
просто мокрое мѣсто (то же, что Нева, по-фински newo). Сло́ва соловки
собственно нѣтъ въ Областномъ Словарѣ, но мы находимъ тамъ почти
тожественное съ нимъ по своей формѣ и вѣроятно подобозначащее
соловцы — бѣлые валы на рѣвѣ во время вѣтра. Не называются ли волны
на Бѣломъ морѣ въ. бурную погоду соловками y прибрежныхъ жителей?
Любопытно также объясненіе именъ Кострома, Калуга.
3) Областныя русскія слова дополняютъ и поясняютъ другія сла-
вянскія нарѣчія и вообще доставляютъ важный матеріалъ для сравни-
тельной филологіи. Въ общеупотребительномъ языкѣ нѣтъ многихъ
корней, которые отыскиваются въ его нарѣчіяхъ. Такъ, для выраженія
понятія кусокъ употребляется въ нѣкоторыхъ мѣстахъ Россіи слово,
котораго корень встрѣчается во всѣхъ сѣверныхъ языкахъ, но которое
y насъ въ литературномъ нарѣчіи неизвѣстно. Это слово — кова́локъ,
находящееся и въ польскомъ языкѣ (kawat, kawalek); — въ исландск.
kafli, въ финск. kappale. Подобныя наблюденія иногда могутъ вести
къ интереснымъ результатамъ.
4) Областныя нарѣчія служатъ къ поясненію старинныхъ памят-
никовъ языка, представляя слова, хранящіяся въ этихъ письменныхъ
памятникахъ, но исчезнувшія изъ образованной рѣчи: такимъ образомъ
живой народный языкъ подтверждаетъ и какъ бы воскрешаетъ ихъ.
настоящее значеніе. Въ этомъ отношеніи любопытно, напримѣръ, что
слово навье, которое недавно еще извѣстно было только изъ остатвокъ
древняго языка, живетъ и нынѣ въ устахъ народа въ нашихъ цен-
тральныхъ губерніяхъ : „навье — мертвецъ (Орл.); навій — относящійся
въ мертвецу (Кур., Тул.)". Сравненіе же съ чеш.-nawiti (утомлять)
приводитъ насъ въ заключенію, что эти слова въ этимологическомъ
сродствѣ съ нашими ныть, унывать (слава, слыть). Слова туга (то-
ска) [150] и буесть (отвага), вслѣдствіе появленія Областного Сло-
варя, должны быть также исключены изъ числа обветшалыхъ, и даже
прозваніе перваго великаго князя Московскаго — калита употребляется
до сихъ поръ, какъ нарицательное имя, въ разныхъ губерніяхъ.
5) Въ областныхъ нарѣчіяхъ можно найти иногда указаніе, что то
или другое общеизвѣстное слово искажено употребленіемъ и перво-
начально имѣло другую болѣе правильную форму. Такъ, по значенію,
въ которомъ мѣстами употребляется слово сланецъ (мелкій кустарникъ,
стелющійся по землѣ), становится очевиднымъ, что собственно это
слово, извѣстное y насъ въ другомъ смыслѣ, должно писаться стла-
нецъ (вмѣсто постлать такимъ же образомъ слышится послать). A по
аналогіи можемъ предположить, что слова слой и слюда того же проис-
хожденія и по-настоящему также^ должны бы имѣть форму: стлой,
стлюда (слюда состоитъ изъ тончайшихъ пластинокъ или слоевъ).
6) Находимыя въ Областномъ Словарѣ ударенія, то сходныя съ

112

удареніями общеупотребительныхъ словъ, то отличающіяся отъ нихъ,
составляютъ весьма существенное пособіе при изслѣдованіи законовъ
просодіи русскаго языка.
7) Областныя нарѣчія могутъ служить въ обогащенію общеупотре-
бительнаго языка, представляя часто матеріалы для удачнаго выра-
женія такихъ понятій, для которыхъ въ немъ недостаетъ соотвѣт-
ствующихъ словъ. Въ примѣръ подобныхъ случаевъ приведу два слова,
означающія довольно обыкновенныя естественныя явленія: подина—
ледъ, находящійся въ землѣ и тающій позднѣе прочаго,—д временить
иди времениться — измѣнять видъ свой вдали, отъ преломленія лучей
въ воздухѣ: острова временятъ. Такихъ, не только не излишнихъ, но
и необходимыхъ новыхъ реченій для понятій всякаго рода можно
отыскать въ Областномъ Словарѣ очень много.
8) Областныя слова, выражая часто черты мѣстной физіономіи края
или населенія, представляютъ драгоцѣнныя указанія для изученія
нравовъ и обычаевъ народа.
[151] Наконецъ, чтобъ однимъ словомъ опредѣлить всю важность
Опыта Областного Словаря, несмотря на его относительное несовер-
шенство, скажемъ, что безъ помощи его не можетъ уже обойтись ни
одно изслѣдованіе въ области русскаго языка, сколько-нибудь полноё
и основательное.

113

ПО ПОВОДУ НѢМЕЦКОЙ БРОШЮРЫ ПРОФЕССОРА КЛАУСА ГРОТА
О МѢСТНЫХЪ НАРѢЧІЯХЪ.
Über Mundarten und mundartige Dichtung. Von Claus Groth. Berlin 1873.
1873.
[152] Авторъ, пріобрѣтшій своими стихотвореніями на нижненѣ-
мецкомъ нарѣчіи громкую извѣстность въ цѣлой Германіи (его „Quick-
born" имѣлъ нѣсколько изданій), собралъ всѣ свои прежнія статьи по
этому вопросу и является въ нихъ горячимъ защитникомъ областныхъ
нарѣчій противъ тѣхъ, которые признаютъ за ними слишкомъ мало
значенія въ общемъ движеніи литературы. По мнѣнію автора, обще-
употребительный письменный языкъ есть не болѣе какъ равнымъ обра-
зомъ нарѣчіе, но только искуственное, въ которомъ многія особенныя
и истинныя формы языка искажены неумѣстнымъ усердіемъ и произ-
воломъ преобразователей книжной рѣчи. Къ числу ихъ онъ относитъ
особенно Опица и Готшеда, и упрекаетъ самого Якова Гримма въ не-
совершенно правильномъ пониманіи настоящаго отношенія образован-
наго письменнаго языка къ мѣстнымъ нарѣчіямъ. Эти нарѣчія, гово-
ритъ авторъ брошюры, вовсе не суть отрасли, постепенно образовав-
шіяся искаженіемъ изъ одного цѣлаго, a составляютъ скорѣе корни,
если смотрѣть на письменный языкъ какъ на стволъ; это естествен-
ные притоки, постоянно долженствующіе приносить жизнь и обиліе
общеупотребительному языку. Онъ изсякнетъ, если отъ него отрѣ-
зать нарѣчія, доставляющія ему жизненные соки.
[153] Очень любопытны въ разсматриваемой брошюрѣ свѣдѣнія
сообщаемыя авторомъ о развитіи въ послѣднее десятилѣтіе литера-
туры германскихъ нарѣчій, не только сѣверныхъ, давно уже разра-
ботываемыхъ, но и южныхъ, пробудившихся къ литературной жизни
особенно вслѣдствіе появленія, въ началѣ нынѣшняго вѣка, знамени-
таго Гебеля. Его стихотворенія на аллеманскомъ нарѣчіи, извѣстныя
отчасти и y насъ по переводамъ Жуковскаго, доказали, что мѣстныя
формы языка не могутъ мѣшать распространенію въ образованномъ
свѣтѣ произведеній замѣчательнаго таланта. Гебель причисленъ къ

114

общегерманскимъ писателямъ, и стихамъ его даютъ мѣсто въ поэти-
ческихъ сборникахъ на ряду со стихами Гэте и Шиллера.
Такимъ образомъ въ Германіи областныя нарѣчія не только под-
вергаются изслѣдованію въ ученыхъ трудахъ, которыхъ обиліе было
показано мною въ предыдущей статьѣ, но разработываются и въ ху-
дожественной литературѣ. Если отъ Германіи обратимся къ Россіи,
то найдемъ, что y насъ дѣло областныхъ нарѣчій находится совер-
шенно въ другомъ положеніи. На обширной русской равнинѣ такое
раздробленіе нарѣчій вовсе невозможно, и литературы на нихъ, за
исключеніемъ малороссійскаго языка, мы не знаемъ. Но что касается
научнаго изученія нашихъ мѣстныхъ говоровъ, то въ этомъ отношеніи
желательно было бы видѣть болѣе дѣятельности. Во-первыхъ, и въ
самомъ собираніи словъ и въ повѣркѣ собранныхъ остается еще весьма
много сдѣлать; во-вторыхъ, столько же важно было бы изучать наши
нарѣчія въ фонетическомъ и грамматическомъ отношеніяхъ. To, что
y насъ до сихъ поръ сдѣлано по этому предмету, слишкомъ мало-
важно. Весьма полезно было бы, если бъ между разсѣянными по на-
шимъ губерніямъ преподавателями русскаго языка пробудилась охота
подмѣчать особенности мѣстныхъ говоровъ, собирать, сличать ихъ и
доставлять свои наблюденія Отдѣленію *)•
J) Имѣется въ виду Отдѣленіе русскаго языка и словесности ИМПЕРАТ. Академіи
Наукъ. Ред.

115

СЛОВАРЬ ОБЛАСТНОГО АРХАНГЕЛЬСКАГО НАРѢЧІЯ
въ его бытовомъ и этнографическомъ примѣненіи. Собралъ на
мѣстѣ и составилъ Александръ Подвысоцкій. Рукопись листового
формата, 559 стр. кромѣ предисловія 1).
1881.
[154] Извѣстно, какой важный элементъ въ изученіи родного языка
составляютъ мѣстныя нарѣчія. Отдѣленіе русскаго языка и словес-
ности давно сознавало это, какъ доказываетъ изданный имъ въ 1852 г.
„Опытъ Областного Великорусскаго Словаря". Впрочемъ, значеніе
мѣстныхъ нарѣчій понимали y насъ еще гораздо ранѣе: свидѣтельство
тому мы видимъ въ Трудахъ московскаго Общества любителей Россій-
ской Словесности, гдѣ еще въ началѣ 1820-хъ годовъ печатались
списки словъ, собранныхъ въ разныхъ частяхъ Россіи. Къ сожалѣнію,
въ 30 лѣтъ, протекшихъ со времени изданія помянутаго словаря, сдѣ-
лано въ этомъ отношеніи очень мало. Единственнымъ трудомъ, суще-
ственно обогатившимъ съ тѣхъ поръ нашу лексикографію, является
безспорно словарь Даля, хотя и ему однимъ изъ главныхъ источни-
ковъ послужили академическіе словари, и между прочимъ нашъ об-
ластной Словарь. Нападая, иногда очень рѣзко, въ своихъ подстроч-
ныхъ примѣчаніяхъ, на лексикографическіе труды Академіи, Даль
черпалъ однакожъ изъ нихъ полною рукою; такъ изъ Областного [155]
нашего Словаря заимствовано имъ не только большинство находя-
щихся y него провинціальныхъ словъ, но и самые примѣры къ нимъ,
равно какъ имъ извлечены изъ большого академическаго словаря
всѣ выраженія, служащія подтвержденіемъ старинныхъ словъ. Если
кромѣ словаря Даля, мы назовемъ еще Бѣлорусскій словарь Носовича
и нѣсколько краткихъ, далеко не полныхъ малорусскихъ глоссаріевъ,
то этимъ исчерпается почти вся наша лексикографическая литература
г) На основаніи этого разбора г. Подвысоцкому въ 1881 году присуждена Ломо-
носовская премія. Впослѣдствіи словарь этотъ доставленъ въ академію въ перерабо-
танномъ видѣ вдовою составителя, умершаго 22-го февраля 1883 года.

116

за послѣднія три десятилѣтія. Касательно архангельскаго нарѣчія на-
печатано y насъ до сихъ поръ лишь нѣсколько небольшихъ списковъ
принадлежащихъ ему словъ. Нѣкоторые изъ этихъ списковъ отно-
сятся къ годамъ, предшествовавшимъ изданію нашего Областного
Словаря. Такъ въ Архангельскихъ Губернскихъ Вѣдомостяхъ за 1847
годъ (часть неофиціальная) съ № 4-го по 41-й помѣщено составлен-
ное Павломъ Кузмищевымъ довольно значительное „Собраніе особен-
ныхъ словъ, употребляемыхъ жителями Архангельской губерніи и
мореходами на Бѣломъ морѣ и Сѣверномъ океанѣ". Въ Запискахъ
Императорскаго Русскаго Географическаго Общества (книга IV, 1850 г.г
стр. 121 — 167) мы находимъ весьма дѣльную статью покойнаго
А. И. Шренка *) со спискомъ 374-хъ словъ, подъ заглавіемъ: „Област-
ныя выраженія русскаго языка въ Архангельской губерніи". Въ
новѣйшее же время въ „Трудахъ Архангельскаго Статистическаго Ко-
митета" (кн. I, 1866, стр. 45 — 49) напечатано небольшое собраніе
провинціализмовъ этой губ. и въ особенности. Кемскаго уѣзда, до-
ставленное Р. Колповскимъ. Къ списку словъ приложено нѣкоторое
число пословицъ и поговорокъ, загадокъ, прибаутокъ и баекъ или ко-
лыбельныхъ пѣсенъ (стр. 50—59), сообщенныхъ A. К. Шешенинымъ.
Наконецъ, въ Сборникѣ Отдѣленія русскаго языка и словесности (томъ
VII) въ 1869 г. напечатаны извѣстнымъ нашимъ ученымъ Н. Я. Дани-
левскимъ дополненія къ академическому Областному Словарю, въ ко-
торыхъ всего многочисленнѣе слова, записанныя имъ, по [156] просьбѣ
Отдѣленія, во время путешествія по Архангельской губерніи 2).
Нынче представленъ въ Отдѣленіе рукописный „Словарь об-
ластного архангельскаго нарѣчія въ его бытовомъ и этнографи-
ческомъ примѣненіи", составленный управляющимъ Архангельскою
конторою Государственнаго банка Александромъ Осиповичемъ Под-
высоцкимъ. Здѣсь количество словъ, занимающихъ 450 страницъ въ
листъ, простирается до нѣсколькихъ тысячъ; въ концѣ на 8 страни-
цахъ помѣщено собраніе употребительныхъ въ губерніи загадокъ. Co-
ставитель этого труда, уроженецъ Малороссіи, прожившій 10 лѣть
безвыѣздно въ Архангельской губерніи и такимъ образомъ обладаю-
щій преимуществомъ полнаго практическаго знакомства съ двумя
главными нарѣчіями русскаго языка, изучилъ этотъ край въ разныхъ
направленіяхъ, бывалъ на Мурманскомъ берегу и даже прошелъ Сѣ-
верный океанъ, отъ Норвежской границы до Новой Земли включительно.
Во время своихъ переѣздовъ онъ постоянно записывалъ поражавшія его
J) Брата нашего академика Леопольда Ивановича.
2) Не упоминаю о спискѣ словъ, собранныхъ въ Вологодской губерніи Суровце-
вымъ и Фортунатовымъ и помѣщенныхъ въ Трудахъ моск. Общества люб. р. слов.,
такъ какъ между говорами употребительными въ двухъ сосѣднихъ губерніяхъ, при
многихъ сходныхъ провинціализмахъ, могутъ быть и значительныя различія.

117

своими особенностями слова, обороты, поговорки я т. п., и такимъ-то
образомъ составился находящійся нынѣ въ рукахъ нашихъ словарь. —
Собранныя г. Подвысоцкимъ народныя изреченія, пословицы, загадки
и пр. послужили ему примѣрами для подкрѣпленія расположенныхъ
въ азбучномъ порядкѣ словъ. Кромѣ того онъ пользовался въ этомъ
случаѣ академическимъ Областнымъ Словаремъ и Толковымъ Слова-
ремъ Даля, насколько они представляли подходящихъ къ спеціальной
цѣля его матеріаловъ, и вдобавокъ отмѣтилъ соотвѣтственными объ-
ясненіями тѣ изъ словъ. архангельскаго нарѣчія, которыя въ томъ же
видѣ и значеніи встрѣчаются также въ польскомъ языкѣ и малорус-
скомъ нарѣчіи. Но особенный интересъ его труду придаютъ помѣщен-
ныя при множествѣ словъ бытовыя подробности по разнымъ отраслямъ
£157] народной жизни.—Намѣреваясь представить нѣсколько образчи-
ковъ содержанія словаря въ этомъ отношеніи, займемся напередъ
вопросомъ о степени полноты его.
Уже и самое поверхностное сличеніе этого труда съ тѣми списками
<5ловъ архангельскаго нарѣчія, которые выше мною исчислены, пока-
зываетъ, что они по количеству содержащихся въ нихъ словъ не мо-
гутъ даже и итти въ сравненіе съ словаремъ г. Подвысоцкаго. Но за-
тѣмъ можетъ оставаться сомнѣніе, не заключаютъ ли они въ себѣ
такихъ словъ или поясненій къ нимъ, которыхъ нѣтъ въ настоящей
рукописи. Чтобы отвѣчать на этотъ вопросъ, я, при разсмотрѣніи сло-
варя г. Подвысоцкаго, безпрестанно обращался то къ тому, то къ
другому изъ помянутыхъ списковъ, и наоборотъ, отыскивалъ въ немъ
слова, разсѣянныя въ спискахъ, и убѣдился, что за весьма рѣдкими
исключеніями онъ соединяетъ въ себѣ не только все, что разбросано
въ этихъ спискахъ, но по большей части при тѣхъ же словахъ, ко-
торыя помѣщены и въ нихъ, содержитъ поясненія, болѣе обстоятель-
ныя и болѣе полныя. Приведу тому нѣсколько примѣровъ, при чемъ
однакоже я долженъ заранѣе сдѣлать оговорку, что результатъ срав-
ненія никакъ не можетъ служить въ укоръ предшественникамъ г. Под-
высоцкаго, такъ какъ они, при собираніи словъ, и не имѣли въ виду
того сравнительно обширнаго плана, какимъ онъ задался, записывая
<;лова большею частію только случайно и, такъ сказать, мимоходомъ.
О словѣ пахать, имѣющемъ въ Архангельской губерніи свое осо-
бенное значеніе, на которое уже было обращено вниманіе въ нашемъ
Областномъ Словарѣ, y одного изъ прежнихъ собирателей (Ш.) сказано
только: „мести; такъ подпахать, выпахать вм. подмести, вымести,
напр. выпаши дворъ"; y другого (К.): „кромѣ извѣстной земледѣль-
ческой работы, значитъ еще: мести полы, подметать соръ въ комнатѣ.
И съ предлогомъ: вы, под. Подпахнуть полъ въ избѣ. Трубу пахать—
очищать отъ сора дымовую трубу y печки". Г. Подвысоцкій, не до-
вольствуясь этими поясненіями и примѣрами, приводитъ подъ словомъ

118

пахать цѣлый рядъ [158] фразъ, въ которыхъ выражаются любопыт-
ныя народныя примѣты и повѣрья: соръ при паханьи вынести на улицу—
вынести богатство изъ дому (слѣдуетъ сожигать въ печи); избу паши,
сору на улицу не мечи; послѣ отъѣзда кого-либо изъ домашнихъ не па-
шутъ три дня полу, a выпашешь — уѣхавшій не воротится; пахать
полъ, когда обѣдаютъ — къ убытку; кто не сойдетъ съ мѣста когда
пашутъ полъ, и его обметутъ вокругъ,—того будутъ обходить люди; не
чисто пашетъ дѣвушка полъ,—мужъ будетъ бѣдный и въ долгахъ; отой-
детъ дѣвушка, не окончивъ паханье пола, къ другому дѣлу — мужъ бу-
детъ буйный и натерпится она отъ побоевъ.
Затѣмъ приведено еще употребленіе того же слова въ выраженіи:
„пахать смолу" (производить смолокуренный промыселъ). Это послѣд-
нее употребленіе указано впрочемъ уже и нашимъ Областнымъ Сло-
варемъ, a затѣмъ отмѣчено и Далемъ.
Слово: дворъ въ Архангельскихъ Губернскихъ Вѣдомостяхъ объяс-
нено только слѣдующимъ образомъ: „Мѣсто на морѣ, огороженное
сѣтями, когда промышляютъ бѣлугъ". У г. Данилевскаго сказано: „то
же, что разъѣздъ: широкое отверстіе, образуемое большимъ обручемъ,
или, лучше сказать, передняя часть мережи"... Г. Подвысоцкій соеди-
няетъ оба эти значенія слова въ слѣдующемъ подробномъ толкованіи:
„Дворъ: 1) Огороженное сѣтями пространство въ морѣ для ловли бѣ-
лухъ обмётными неводами (составной изъ многихъ сѣтей ставной не-
водъ). Освѣдомившись о мѣстѣ, гдѣ появились бѣлухи, промышлен-
ники отправляются туда съ порядочнымъ числомъ карбасовъ съ не-
водами, и окружая осторожно, чтобы не спугнуть звѣря, данную
мѣстность, обставляютъ ее со всѣхъ сторонъ неводами какъ бы стѣ-
ною. Обходить такимъ образомъ мѣстность карбасами и обставлять ее
неводами называется: сдва́ривать, a обходъ—сдва́риваніе. Когда начи-
нается сдвариваніе, два среднихъ карбаса,—такъ называемые корневые
карбасы,—сблизившись между собою, остаются нѣсколько назади, между
тѣмъ какъ остальные карбасы продолжаютъ обходное движеніе, пода-
ваясь справа и слѣва впередъ; [159] изъ числа ихъ два крайнихъ
карбаса, т. е. по одному съ той и съ другой стороны, называются:
клячевые или заѣздные карбасы, и, какъ руководящіе всѣмъ дѣломъ
сдвариванія, управляются самыми опытными промышленниками (Кем.
Онеж.). 2) Мотня y невода, сажня въ четыре длины, ширины и вы-
шины, для ловли сельдей (Онеж. Кем. Кол.)".
Возьмемъ еще слово мани́ха, которому уже прежними собирате-
лями дано довольно полное опредѣленіе, и посмотримъ, что́ въ этомъ
случаѣ говоритъ отъ себя г. ПОДВЫСОЦКІЙ. Маниха, по объясненію
Кузмищева,—„ложный, кратковременный отливъ моря, замѣчаемый на
прибрежьяхъ Бѣлаго моря. Около середины прилива вода пріостано-
вится въ своемъ возвышеніи или, какъ говорится, дрогнетъ на убыль
ненадолго и потомъ опять продолжаетъ приливать -до максима".

119

Г. Данилевскій говоритъ: „явленіе, замѣчаемое въ части Бѣлаго
моря, прилежащей къ устью Двины: въ половинѣ времени прилива
вода останавливается и даже упадаетъ, a потомъ снова продолжаетъ
возвышаться". Почти то же самое находимъ въ словарѣ Даля. А. И.
Шренкъ для объясненія разсматриваемаго термина пользуется путе-
шествіемъ къ Новой Землѣ нашего маститаго президента, адмирала
Литке, и выписываетъ изъ его описанія слѣдующее: „Въ устьяхъ
Двины и далѣе отъ оныхъ къ морю... періодическое теченіе показы-
ваетъ весьма замѣчательныя явленія. Три часа послѣ начала прилива
вода останавливается на одномъ горизонтѣ и потомъ падаетъ на Va или
на 2 дюйма, при чемъ иногда замѣчается въ глубь направленное те-
ченіе. Такое замедленіе прилива продолжается отъ 30 до 45 минутъ
и называется манихою. Послѣ того приливъ возобновляется, и гово-
рятъ: идетъ большица, которая въ 2 или въ 272 часа, или ровно че-
резъ 6 часовъ по начатіи прилива, приводитъ полный приливъ".
Г. Подвысоцкій съ своей стороены такъ опредѣляетъ маниху: „слу-
чающаяся на побережьяхъ Бѣлаго моря неправильность прилива, со-
стоящая въ томъ, что вмѣсто постояннаго въ продолженіе шести ча-
совъ возвышенія воды отъ малой до полной,—возвышеніе [160] это
продолжается только около 21/* часовъ, послѣ чего, въ продолженіе
около часа, вода возвышается чуть замѣтно, или же вовсе не возвы-
шается, a иногда даже понижается вершка на три (это. называется:
мани́ха па́лая, —говорятъ въ такомъ случаѣ: вода дрогнула на убыль) и
затѣмъ снова правильно возвышается до окончанія прилива (это называется:
мани́ха прибылая). Въ устьяхъ Сѣверной Двины образуется прибылою
манихою на мелкихъ мѣстахъ опасный для судовъ ложный фарватеръ
или текъ называемая замани́ха". Мы видимъ,что наблюдательность нашего
лексикографа дала ему возможность сообщить относительно этого яв-
ленія нѣсколько любопытныхъ дополнительныхъ подробностей. Но кромѣ
того ему извѣстно еще другое значеніе слова маниха, ускользнувшее
отъ вниманія остальныхъ собирателей: „Глубокое замкнутое съ трехъ
сторонъ отмелями мѣсто въ морѣ, откуда зашедшія по невѣдѣнію суда
вынуждены направляться обратно". Что касается упоминаемой графомъ
Литке большицы, то и это слово не пропущено г. Подвысоцкимъ и за-
писано имъ въ своемъ мѣстѣ съ такимъ поясненіемъ: „дѣйствитель-
ная, правильная послѣ манихи прибылая вода".
Кромѣ сличенія подлежащаго суду нашему словаря съ имѣющи-
мися списками словъ Архангельской губ., я, для повѣрки полноты и
точности его, прибѣгалъ къ появившимся въ разное время описаніямъ
этого края и упомннаемыя въ нихъ провинціализмы разыскивалъ въ
доставленномъ намъ трудѣ. Такъ, много такихъ словъ найдено мною
въ IV части ^Путешествій" Лепехина, который напр. маниху назы-
ваетъ „малымъ приливомъ и отливомъ" (стр. 35). У него же встрѣ-

120

тились мнѣ между прочимъ слѣдующія слова, которыя всѣ нашлись и
y г. Подвысоцкаго: 1) алапера. По объясненію Лепехина это кожица
на тѣлѣ бѣлухъ (25). Г. Подвысоцкій опредѣляетъ это слово съ боль-
шею точностью. 2) Бѣлуха или бѣлуга. Лепехинъ подробно описываетъ
ловлю этого морского звѣря (22—25). Г. Подвысоцкій правильно при-
водитъ научный терминъ его (Delphinopterus leucos), но напрасно ото-
жествляетъ его съ морской коровой, видомъ, который, какъ извѣстно,
[161] давно уже вымеръ, развѣ можетъ быть названіе его сохранилось
въ неточномъ значеніи y промышленниковъ Сѣвернаго океана. 3) Вес-
новальный карбасъ—гребное, парусное судно для весенняго промысла
трески и морского звѣря, къ чему г. Подвысоцкій прибавляетъ: „ко
дну его придѣлываются, для удобнѣйшаго вытаскиванія на берегъ или
на ледъ, два въ видѣ полозьевъ, въ равномъ разстояніи отъ килевой
части, бруса, называемые кренъ, кренья". 4) Желѣзныя ворота—морской
заливъ, мѣсто котораго опредѣлительно указано г. Подвысоцкимъ.
5) Залёжка—стадо моржей и тюленей, отдыхающихъ на прибрежныхъ
льдахъ. Къ этому значенію, сходному съ тѣмъ, какое находимъ y
Лепехина, г. Подвысоцкій присоединяетъ еще два: а) мѣсто, гдѣ за-
легаютъ моржи и тюлени; б) засада, гдѣ охотники подстерегаютъ
дикихъ оленей или другую дичь. 6) Клетчина. Лепехинъ говоритъ
(стр. 5): „Поморки довольно искусны въ тканіи узорныхъ скатертей
и салфетокъ, что́ все они подъ именемъ клетчины продаютъ въ го-
родѣ Архангельскомъ и весною съ своимъ издѣльемъ ходятъ по го-
роду стадами". У г. Подвысоцкаго находимъ такое же объясненіе
этого слова. Такимъ же образомъ, согласно съ ученымъ путешествен-
никомъ, хотя совершенно самостоятельно и иногда подробнѣе, объяс-
нены y г. Подвысоцкаго слова: котляна (артель промышленниковъ),
корешки (корюхи), кутило (острога для битья морскаго звѣря), покру-
ченикъ (работникъ, нанятый изъ условленнаго пая на промысловое
судно), рявца (порода рыбы) и мн. др. Нѣсколько разъ употреблено
Лепехинымъ слово юрка> но для читателя остается не совсѣмъ яснымъ
его значеніе: „случается", говоритъ онъ (12), „что на одномъ торосѣ
(льдинѣ) столько звѣрей побиваютъ, что одинъ карбасъ всего юрка къ
берегу притащить не можетъ" или далѣе: „всѣ промышленныя суда
съ своими юрками выгребаютъ къ берегамъ". У г. Подвысоцкаго чи-
таемъ: „юрокъ, вьюрокъ, юрка—связка сырыхъ шкуръ морскихъ звѣрей,
нанизанныхъ на веревку или ремень изъ моржовой кожи; въ такомъ
видѣ шкуры эти тянутъ по льду до берега или же буксируютъ по
водѣ, привязавъ къ прикрѣпляемой y кормовой части [162] судна
стягѣ". Шренкъ даетъ слову юрокъ болѣе обширное значеніе: по его
толкованію, это— „извѣстное количество вмѣстѣ собранныхъ однород-
ныхъ предметовъ, напр. юрокъ оленей, юрокъ звѣриныхъ кожъ, юрокъ
вицей (прутьевъ)". Замѣтимъ при этомъ случаѣ, - что изъ прежнихъ

121

собирателей словъ Архангельской губерніи покойный Шренкъ даетъ
наиболѣе полныя и обстоятельныя объясненія.
Недостаетъ y г. Подвысоцкаго слѣдующихъ трехъ словъ, приводи-
мыхъ Лепехинымъ: щапъ, смольё и пѣкъ (Путеш. IT, стр. 435, 440 и
450). Щапъ—это, до словамъ ученаго путешественника, топорная за-
сѣчка, наискось въ дерево углубляемая; смольё — расколотыя и рас-
щепленныя при смолокуреніи полѣнья, наконецъ пѣкъ есть очевидно
нѣсколько измѣненное нѣмецкое Pech и означаетъ такую смолу, ко-
торая кипяченіемъ совершенно освобождена отъ всякой влажности.
Рядомъ съ Путешествіемъ Лепехина, я, для повѣрки словаря
г. Подвысоцкаго, пользовался: 1) Появившимся въ 1828 г. Четырех-
кратнымъ путешествіемъ флота капитанъ-лейтенанта Ѳ. Литке въ Сѣ-
верный Ледовитый океанъ, 2) Очерками Архангельской губерніи, сочи-
неніемъ молодого, весьма даровитаго, но къ сожалѣнію рано умершаго
литератора Верещагина, изданнымъ въ 1849 году, и 3) книгою г. Макси-
мова: Годъ на Сѣверѣ. И результатъ моихъ сличеній былъ тотъ же.
Примѣръ изъ Путешествія графа Литке былъ уже приведенъ выше.
Укажу здѣсь на 2-3 слова, встрѣчающіяся въ остальныхъ двухъ со-
чиненіяхъ. Верещагинъ, исчисляя разные роды судовъ, употребитель-
ныхъ на Поморьѣ, упоминаетъ, послѣ извѣстныхъ шнякъ, раньшины,
легкія палубныя суда съ двумя мачтами. „Имя свое, прибавляетъ онъ,
получили онѣ отъ того, что на нихъ раньше всѣхъ прочихь судовъ
промышленники привозятъ рыбу для продажи". Г. Подвысоцкій даетъ
этому слову формы: раньшина и раньщина съ такимъ болѣе обстоя-
тельнымъ объясненіемъ: „Небольшое въ родѣ шняки мореходное судно
съ возвышенными бортами, иногда съ навѣсомъ посрединѣ и съ двумя
мачтами. Называется такъ [163] оттого, что ходитъ на промыслъ ран-
нею весною и ранѣе другихъ судовъ возвращается съ промысла. На
нихъ же привозятъ въ Архангельскъ первую весенняго укола свѣже-
просольную треску. Рабочій на раньшинѣ называется раньшикъ, рань-
щикъ".
Г. Максимовъ (стр. 405 и 406) въ разсказѣ о дружелюбныхъ сно-
шеніяхъ Лопарей съ Русскими говоритъ между прочимъ: „патріар-
хально гостепріимный въ своей вѣрѣ Лопарь любитъ заводить (съ
Русскими) тѣсную дружбу, родъ братства, однимъ словомъ, любитъ
блюсти вѣковой обычай „крестованья* и предлагаетъ знакомцу-помору
„покрестоваться", то есть обмѣняться крестами, сдѣлаться крестовыми
братьями". Этотъ обычай упомянутъ и г. Подвысоцкимъ при словѣ
крестованье. Отъ него мы узнаемъ, сверхъ того, что крестовымъ бра-
томъ или крестовушкой называется также мужчина, имѣющій однихъ
и тѣхъ же съ кѣмъ-либо воспріемниковъ. Часть этихъ поясненій на-
ходимъ уже и въ нашемъ Областномъ Словарѣ. Даль прибавляетъ:
„Если y заболѣвшаго на ходу бурлака есть на судѣ крестовый братъ,

122

то этотъ покидаетъ судно, лишаясь заработковъ поколѣ не пристроитъ
брата", при чемъ однакожъ не объяснено, къ какой мѣстности отно-
сится это замѣчаніе: можетъ быть, тотъ же обычай встрѣчается не въ
одной Архангельской губерніи.
Изъ сдѣланныхъ сличеній мы убѣждаемся, что словарь г. Подвы-
соцкаго относительно полонъ и въ такъ называемой номенклатурѣ, и
въ сообщаемыхъ имъ объясненіяхъ словъ. Употребляю выраженіе от-
носительно, потому, во 1-хъ, что совершенной полноты трудно и едва
ли возможно достигнуть въ такомъ дѣлѣ даже соединенными силами
многихъ, a тѣмъ болѣе трудомъ одного лица, a во 2-хъ, что дѣй-
ствительно, уже и въ находящихся передъ нами спискахъ словъ Ар-
хангельской губерніи есть нѣсколько такихъ реченій, которыя не
вошли въ разбираемый словарь, напр. въ немъ пропущено слово те-
ленокъ, означающее оленя на 1-мъ году. Это оказывается изъ слѣдую-
щаго замѣчанія Верещагина (65): „олени отъ своего рожденія до 5-ти
лѣтъ имѣютъ особенныя названія; именно на 1-мъ году олень [164]
называется теленкомъ, на 2-мъ самецъ — уракомъ, самка — во́нделкою;
на 3-мъ самецъ—убарсомъ, самка—вонделваженкою ; на 4-мъ самецъ—
кундусомъ, самка—важенкою, и это имя остается ей навсегда; самедъ
же съ 5-го года носитъ названіе быка". Всѣ эти термины, кромѣ пер-
ваго и пятаго, показаны въ томъ же значеніи и г. Подвысоцкимъ.
Мы узнаемъ y него вдобавокъ, что важенкою собственно называется
телившаяся уже самка, и что для означенія трехлѣтней вполнѣ раз-
вившейся самки употребляется еще слово я́рица. Названія же вондел-
важенка въ словарѣ нѣтъ. За то г. Подвысоцкій прибавляетъ слова:
ло́панка (такъ называется олень моложе годового возраста) и хора —
трехлѣтній взрослый самецъ А).
Пропускъ нѣкотораго количества словъ въ трудѣ г. Подвысоцкаго
произошелъ, очевидно, отъ того, что онъ работалъ совершенно одинъ
и не имѣлъ въ рукахъ трудовъ своихъ предшественниковъ по соби-
ранію провинціализмовъ Архангельской губерніи. Но этого недостатка
нельзя считать особенно важнымъ, такъ какъ при печатаніи словарь
легко можетъ быть дополненъ составителемъ по тѣмъ пособіямъ, ко-
торыя указаны въ нашемъ разборѣ. За то, съ другой стороны, въ со-
вершенной самостоятельности труда г. Подвысоцкаго нельзя не при-
знать своего рода достоинства: почти весь содержащійся здѣсь бога-
тый матеріалъ собранъ изъ перваго источника, изъ устъ живыхъ
людей, и такимъ образомъ можетъ служить незамѣнимымъ матеріаломъ
а) Обиліемъ названій оденя въ разныхъ возрастахъ особенно отличается списокъ
Шренка (стр. 148 и 149). У него также приведено слово теленокъ; вм. убарсъ пи-
шетъ онъ уварсъ; вм. кундусъ—контусъ. Изъ названій этого разряда, отмѣченныхъ
Шренкомъ, y г. Подвысоцкаго недостаетъ только шаламатъ — олень на 4-мъ году
возраста.

123

для повѣрки собранныхъ другими, ранѣе г. Подвысоцкаго, словъ и
выраженій изъ народнаго быта въ той же губерніи.
Перейдемъ теперь къ той сторонѣ словаря г. Подвысоцкаго, ко-
торая заключается въ приведенныхъ имъ подъ множествомъ словъ
примѣрахъ и придаетъ его словарю особенную цѣну, дѣлая [165] его
важнымъ пособіемъ для ближайшаго изученія природы, обычаевъ,
нравовъ и повѣрій населенія сѣверной части Европейской Россіи. Въ
этомъ отношеніи свѣдѣнія, почерпаемыя изъ словаря г. Подвысоцкаго,
могутъ быть распредѣлены по слѣдующимъ группамъ: 1) Естествовѣ-
дѣніе; 2) Бытъ: обычаи, игры, въ особенности свадебные обряды; 3)
примѣты, заклинанія, повѣрья; 4) мореплаваніе; 5) охота и рыболов-
ство; 6) земледѣліе. По части быта особенно много свѣдѣній представ-
ляютъ слова, касающіяся женитьбы, такъ что по нимъ легко соста-
вить довольно полное описаніе относящихся сюда обычаевъ. Остано-
вимся нѣсколько на этомъ предметѣ и выпишемъ для примѣра цѣлый
рядъ словъ съ помѣщенными подъ ними объясненіями, чтобы пока-
зать, какой богатый матеріалъ для мѣстной этнологіи можно извлечь
изъ разсматриваемаго словаря. Подъ выраженіемъ барина женить мы
узнаемъ, что такъ называется употребительная на вечеринахъ игра
съ хоровыми пѣснями, въ которой одинъ изъ парней, при содѣйствіи
другихъ участвующихъ, продѣлываетъ всѣ отъ начала сватовства сва-
дебные пріемы. Подъ словомъ зарученіе находимъ слѣдующія подроб-
ности: „обрядъ благословенія жениха и невѣсты родителями этой по-
слѣдней при формальномъ изъявленіи согласія на ея замужество;
также устраиваемое по этому поводу домашнее празднество. Обыкно-
венно, когда сватъ является сватать невѣсту и проситъ дать ему при-
казъ или отказъ, родители невѣсты не даютъ рѣшительнаго отвѣта,
a просятъ отсрочки, чтобы поспѣшнымъ отвѣтомъ не поднести себя
подъ сомнѣніе или не оскорбить жениха, если имѣется въ виду отказъ.
Если по собраннымъ свѣдѣніямъ женихъ оказывается подходящимъ,
то родители невѣсты извѣщаютъ его о днѣ, въ который онъ можетъ
узнать приказъ, приглашая въ то же время къ себѣ своихъ родственни-
ковъ и знакомыхъ, и когда приходитъ женихъ, то, вмѣстѣ съ объявле-
ніемъ согласія, предъявляютъ ему невѣсту (позволяютъ смотрѣть ее), при
чемъ конечно происходитъ и посильное угощеніе. Этотъ-то домашній
обрядъ, празднество, и называется: заруче́нье, также: рукобитье, пропой
(говорятъ: [166] пропиваютъ невѣсту), смотрины, маленькое смотрѣніе,
смотрѣньице; просватать же невѣсту называется: пропи́тъ, проса́ндалить
дѣвку. Обыкновенно женихъ является на смотрины въ сопровожденіи
своихъ родственниковъ, предварительно собирающихся въ его домѣ
(у Кореловъ въ Кем. у. ихъ сзываютъ ружейными выстрѣлами). Смо-
трѣніе же невѣсты начинается съ того, что невѣсту, прячущуюся
обыкновенно въ такъ называемомъ бабьемъ углѣ, выводятъ какъ бы
насильно къ жениху, при чемъ дѣлаютъ они другъ другу подарки".

124

„Заплачка:—старинный предсвадебный обрядъ, состоящій въ томъ,
что невѣста, въ промежутокъ времени между сговоромъ и свадьбой,
оплакиваетъ свою судьбу и прощается съ родителями, родственниками
и дѣвушками-подругами. Это необходимый обрядъ приличія, и каждая
порядочная дѣвушка, хотя бы выходила замужъ вполнѣ добровольно и по
горячей любви, непремѣнно должна плавать и даже биться по модѣ, такъ
чтобы руки и ноги опухли и посинѣли (говорится также : убиваться).
Это-то дѣйствіе и называется: заплачка, также: плакище, голоше́ніе
{говорятъ: сегодня y невѣсты плакище^ голошеніе), такъ какъ, вмѣстѣ
съ тѣмъ невѣста, обращаясь къ отцу, припла́киваетъ> бѣднится: от-
далъ ты меня, батюшка, да приневолилъ,—a отецъ отвѣчаетъ на это:
некуда тебя пасти, дитятко, съ Богомъ живи хорошенько*.
„Па́ра: стариннаго покроя крытая штофомъ шубейка (называемая
полушубокъ) съ юбкою къ нему. Одежда эта, вмѣстѣ съ повязкою,
надѣвается невѣстою во время заплачки и передается выходящею за-
мужъ слѣдующей за нею по лѣтамъ сестрѣ; послѣдняя же выходящая
замужъ сестра оставляетъ себѣ ее въ собственность, въ видѣ приданаго.
Какъ обычная одежда, пара уже вышла изъ употребленія, и дѣвушки
надѣваютъ ее иногда только на гуляньяхъ. Такъ-то ужъ баско, очень
басисто какъ наша краля материнску пару надѣла". Обрядъ, соблюдае-
мый передъ свадьбой, описанъ подъ словомъ Гомылька:—„большой пла-
токъ, даримый женихомъ невѣстѣ передъ отъѣздомъ къ вѣнцу. [167]
Когда передъ отъѣздомъ къ вѣнцу, родители благословляютъ невѣсту,
женихъ набрасываетъ на нее гомыльку, такъ, чтобы лицо было закрыто
и въ это время свадебницы поютъ: пала гомылька на буйную голову,
ее вѣтромъ не сдуетъ й частымъ дождемъ не смочитъ. При входѣ въ
церковь сватья снимаетъ гомыльку, a послѣ окрутки снова накрываетъ
ею невѣсту, которая не открывается и по пріѣздѣ молодыхъ въ домъ
жениха, — даже и на свадебномъ обѣдѣ, пока не поставятъ на столъ
сладкій пирогъ. Тогда свекровь благословляетъ молодыхъ хлѣбомъ,
обращается къ гостямъ съ словами: свадебники и свадебницы, сусѣди и
сусѣдушки, смотрите на мою невѣстушку^ какова, и затѣмъ снимаетъ
съ молодой гомыльку. Что слѣдуетъ далѣе, объяснено подъ словомъ
Приводно: „обрядъ вступленія новобрачной въ домъ мужа послѣ вѣн-
чанія. Новобрачныхъ встрѣчаютъ родители молодого съ иконою и бла-
гословляютъ; потомъ молодой садится, a молодая, y которой лицо за-
крыто платкомъ, стоитъ передъ нимъ нѣкоторое время, кланяется ему
и наконецъ садится рядомъ съ нимъ. Послѣ этого начинается обѣ-
денный столъ (называется приводной столъ), въ продолженіе котораго
голова молодой прикрыта платкомъ, a по окончаніи обѣда вѣжливый,
помахавъ надъ головами новобрачныхъ хлыстомъ, сниЪіаетъ имъ пла-
токъ съ молодой и спрашиваетъ y присутствующихъ: какова молодая?
на что всѣ отвѣчаютъ одобрительно".

125

„Сторожъ — одно изъ важныхъ должностныхъ лицъ при свадьбѣ,
то же что въ другихъ мѣстностяхъ вѣжливый. Состоя главнымъ обра-
зомъ при женихѣ, онъ распоряжается брачнымъ обиходомъ и поѣз-
домъ въ видахъ предохраненія жениха и невѣсты отъ порчи: устраи-
ваетъ столъ для брачнаго пира, и яри этомъ непремѣнно самъ раз-
стилаетъ скатерть; разсаживаетъ участниковъ пира на надлежащихъ
мѣстахъ; рѣжетъ хлѣбъ, благословясь предварительно y хозяина и хо-
зяйки; читаетъ молитву передъ столомъ; распоряжается подачей ку-
шаньевъ, наконецъ, отводитъ новобрачныхъ на подклѣть къ брачному
ложу, при чемъ даетъ имъ напиться вина, пошептавъ предварительно-
[168] извѣстныя слова, долженствующія внушить молодымъ страстную
на всю жизнь взаимную любовь".
„Подклѣть—одинъ изъ свадебныхъ обрядовъ, именно встрѣча воз-
вращающихся отъ вѣнда новобрачныхъ родителями жениха съ хлѣ-
бомъ и солью, подъ которыми должны они пройти въ домъ молодого,—
a затѣмъ, когда молодые станутъ на своихъ мѣстахъ y свадебнаго
стола, отецъ молодого беретъ два калача, обводитъ ими вокругъ го-
ловъ новобрачныхъ и открываетъ закрытую до того времени гомыль-
кою новобрачную".
„Почёстный столъ, почёстье: 1) обѣденный столъ y жениха послѣ.
зарученья, 2) обѣденный столъ y новобрачныхъ на другой день послѣ
свадьбы, въ нѣкоторыхъ же мѣстностяхъ y родителей молодой-для
родственниковъ молодого".
„Хлѣбины, Красный столъ — обѣденный, дня черезъ два или три
послѣ свадьбы, столъ y отца невѣсты для новобрачныхъ; послѣ этого
стола, молодая получаетъ окончательно приданое отъ своихъ роди-
телей",
Теперь приведемъ нѣсколько примѣровъ объясненій, относящихся
къ другимъ сторонамъ народнаго быта.
„Борода́ зави́ть — окончить полевыя работы по уборкѣ сѣна или
хлѣба. Сѣнная борода завить — сгрести и поставить въ стогн сѣно.
Хлѣбная борода завить—сжать и убрать съ поля хлѣбъ. Обыкновенно,
во второй половинѣ или въ концѣ августа, для уборки остающагося
еще на поляхъ хлѣба, зажиточнѣйшіе крестьяне заколачиваютъ дѣ-
вушекъ, жонокъ и парней на бороду, т. е. просятъ дожать общими
силами въ одинъ день остающійся на полѣ хлѣбъ или убрать на
по́жнѣ сѣно. Такая уборка называется: борода, a звать на помочь
для уборки — звать на бороду. Говорятъ напримѣръ: y дѣдушки
Пантелѣя сегодня борода, или бороду завили, т. е. окончили жатву или
уборку сѣна. При окончательномъ дожинѣ хлѣба, оставляютъ на нивѣ
кучку стеблей съ колосьями, горсти въ три объемомъ, связываютъ всѣ
стебли лентой и срѣзываютъ колосья, a оставшуюся солому разгибаютъ
сверху въ стороны и кладутъ туда горсть земли, послѣ чего дѣлается

126

[169] собственно завитіе бороды: дѣвушки, распѣвая веселыя пѣсни,
собираютъ на межѣ около поля цвѣты, убираютъ ими оставленную
кучку соломы и землю вокругъ нея, и затѣмъ, вмѣстѣ со всѣми уча-
ствовавшими въ помочи, идутъ въ домъ хозяина и поздравляютъ его
съ окончаніемъ работы, a тотъ предлагаетъ имъ угощеніе, въ заклю-
ченіе котораго водятъ хороводы, поютъ пѣсни и играютъ въ разныя
игры".
Подъ словомъ Бѣжня узнаемъ, что на Сѣверѣ до сихъ поръ упо-
требительна въ народѣ игра, похожая на метаніе дисковъ y древнихъ:
„каждый участвующій бросаетъ покатомъ по землѣ деревянный кру-
жокъ, называемый бѣжня, и догоняетъ его: кто дальше закатитъ и
прежде всѣхъ догонитъ, тотъ выигрываетъ". Молить вѣтеръ—суевѣр-
ный обрядъ, соблюдаемый женщинами прибрежныхъ селеній Кемскаго
уѣзда по случаю ожидаемаго осенью возвращенія ихъ мужей и род-
ственниковъ съ мурманскихъ промысловъ: вечеромъ выходятъ онѣ всѣмъ
селеніемъ молить вѣтеръ, чтобы не серчалъ и давалъ льготу дорогимъ
лѣтникамъ; на слѣдующую же ночь отправляются къ берегу рѣчки
или ручья, моютъ котлы, бьютъ полѣномъ флюгеръ (чтобы тянулъ
повѣтерье), и при этомъ стараются насчитать трижды девять плѣши-
выхъ односельчанъ или иныхъ знакомыхъ, отмѣчая числа ихъ углемъ
на лучинахъ съ крестообразною вверху поперечкою; затѣмъ всѣ от-
правляются съ этими лучинами на задворки, выкрикиваютъ тамъ во все
горло : встокъ да обѣдникъ пора потянутъ, западъ да шалоникъ пора поки-
дать, тридевять плѣшей,всѣ сосчитанныя, пересчитанныя, встокова плѣшь
напередъ пошла,—бросаютъ лучинки назадъ себя черезъ голову, обра-
тясь лицомъ къ востоку, и припѣваютъ: встоку да .обѣднику каши на-
варю и блиновъ напеку, a западу шалонику спину оголю, y встока да
обѣдника жена хороша, a y запада шалоника жена померла. По окон-
чаніи этого припѣва осматриваютъ брошенныя лучины, такъ какъ въ
которую сторону легли онѣ крестомъ, съ той стороны будетъ вѣтеръ,
если же по которой-нибудь лучинѣ окажется вѣтеръ неблагопріятный,
то, посадивъ на щепку таракана, [170] пускаютъ ее на воду, приго-
варивая: поди тараканъ въ воду, подними тараканъ сѣвера, т. е. сѣ-
верные вѣтры, самые благопріятные для возвращающихся съ Мурман-
скаго берега".
„Уличный уставъ. Въ Архангельской губерніи почти каждый кре-
стьянинъ, независимо отъ фамиліи, подъ которой записанъ въ ревиз-
скихъ сказкахъ, имѣетъ еще такъ называемый уличный уставъ, т. е.
прозвище по-уличному, даваемое нерѣдко еще въ ребячествѣ своими
собратами, иногда въ насмѣшку, a иногда во какой-нибудь внѣшней
особенности. Такія же вторыя, только между крестьянами употреби-
тельныя названія имѣютъ, помимо офиціальныхъ, и весьма многія на-
селенныя мѣстности".

127

Наконецъ, остановимся на замѣчательномъ словѣ выть, которое об-
ратило на себя вниманіе уже со времени изданія академическаго Област-
ного Словаря, потомъ полнѣе объяснено Далемъ, a теперь въ трудѣ
г. Подвысоцкаго является еще въ болѣе точномъ толкованіи и обшир-
нѣйшемъ примѣненіи.
„Выть. 1) Старинная земельная мѣра (Обжа).—2) ѣда, количество
употребляемой за разъ ѣды (франц. repas). Давать одну выть въ день—
кормить по разу въ день. Заѣлъ три выти—съѣлъ втрое. Ѣшь, не ѣшь;
a за выть сочтутъ, т. е. будутъ считать, что ѣлъ. По три выти за
разъ охлестывать. Позолотить выть—полакомиться чѣмъ-либо послѣ
ѣды. Маловытное содержаніе—харчи, недостаточная, скудная пища.—
3) Пора ѣды и, въ связи съ этимъ, такъ какъ потребленіе пищи про-
исходитъ въ различные часы дня, извѣстное пространство времени;
говорятъ напримѣръ: въ три выти дрова свозилъ, т. е. въ періодъ вре-
мени, въ продолженіе котораго обыкновенно три раза ѣдятъ; по зи-
мамъ выти коротки, т. е. короткіе дни. Крестьяне, смотря по большей
иди меньшей продолжительности рабочаго дня, ѣдятъ 3—4 раза въ
въ день, или, по туземному выраженію, y нихъ 3—4 выти въ день:
1-я выть—завтракъ, между 4 и 6 часами утра, смотря по досугу и
работѣ; 2-я выть—обѣдъ; 3-я выть—между обѣдомъ и ужиномъ; 4-я
выть—ужинъ. У промышленниковъ въ морѣ двѣ главныя выти: 1-я,
когда придетъ къ обѣднику, т. е. [171] въ 9 часовъ утра, и 2-я,
когда солнце на шалоникѣ, т. е. въ три часа пополудни. Во втору
выть былъ я y eeo, a онъ, сказывали въ дому, ужъ со три выти спитъ
(т. е. три четверти дня). Поговорки: хоть звать не зови, только вытью
корми; каковъ y выти, таковъ и y дѣла; съ выти на выть, и не знаемъ
какъ быть; для одной выти да руки мыти; за кажду выть да руки мыть.
Въ приглашеніяхъ на угощеніе поморы зовутъ на выть (на такую-то),
напр., въ случаѣ спуска новопостроеннаго судна, является къ при-
глашаемому мальчишка-подростокъ и говоритъ: дядя (положимъ Пан-
телей) на первую выть звалъ тебя на лодейку спущаться, пожалуй-ко.—
4) Всякіе вообще съѣстные припасы. — 5) Позывъ на ѣду, аппетитъ.
У ево за все больша выть. Если нѣтъ выти, пущай и не ѣстъ. Замо-
рить выть — утолить аппетитъ. Маловытной^ не имѣющій аппетита.
Съ измала онъ y насъ такой маловытной".
Въ числѣ примѣровъ, приводимыхъ для подтвержденія словъ, въ
трудѣ г. Подвысоцкаго разсѣяно множество мѣстныхъ поговорокъ, въ
концѣ же помѣщенъ, расположенный въ азбучномъ порядкѣ по пер-
вому слову, списокъ загадокъ, употребительныхъ въ Архангельской гу-
берніи.
Къ достоинствамъ словаря г. Подвысоцкаго слѣдуетъ отнести и
то, что надъ каждымъ словомъ означено его удареніе, весьма важное
руководство для правильнаго воспроизведенія его, и что кромѣ того

128

при каждомъ словѣ показано, въ какихъ именно уѣздахъ губерніи:
оно слышано. Конечно, словарь еще значительно выигралъ бы въ
научномъ отношеніи, если бы составитель при словахъ, заимствован-
ныхъ y инородцевъ (которыхъ, особенно Финновъ, много въ Архан-
гельской губерніи), означалъ какому именно племени они принадле-
жатъ, но съ другой стороны надо согласиться, что такое дѣло во
многихъ случаяхъ представляетъ большія трудности и требуетъ об-
ширныхъ лингвистическихъ познаній, не легко соединимыхъ съ дру-
гими условіями, которыя нужны были для доставленія возможности къ
появленію такого словаря. Задача, какую предположилъ себѣ соста-
витель, сама по [172] себѣ удовлетворяетъ весьма важной потребности:
именно она состояла въ томъ, чтобы „изъ живого источника собрать
матеріалъ областного народного языка въ томъ видѣ, какъ онъ жи-
ветъ на мѣстѣ и въ связи съ дѣйствующими на говоръ этнографиче-
скими условіями". Эта задача выполнена составителемъ вполнѣ успѣшно;
мы обязаны ему первымъ въ русской филологической литературѣ цѣ-
лымъ словаремъ значительнаго объема по одному областному нарѣчію.
Если бы примѣръ этотъ нашелъ послѣдователей и мало по малу яви-
лись такіе же словари и по другимъ мѣстнымъ говорамъ нашего на-
рода, то какимъ богатымъ матеріаломъ могла бы располагать русская
филологія! — Дальнѣйшая научная разработка ихъ была бы уже дѣ-
ломъ сравнительно легкимъ и не замедлила бы послѣдовать. Поэтому
нельзя не цѣнить высоко настоящаго труда, какъ перваго въ своемъ
родѣ опыта, могущаго сдѣлаться началомъ весьма желательнаго раз-
витія- y насъ діалектологіи, столь богатой y нѣкоторыхъ другихъ на-
родовъ, особенно y Нѣмцевъ и Итальянцевъ. Трудъ г. Подвысоцкаго
представляетъ тѣмъ болѣе интереса, что въ немъ разработано нарѣчіе
края, бывшаго родиной отца нашей новой художественной литера-
туры, — нарѣчіе, котораго слѣды легко отыскать и въ собственныхъ.
сочиненіяхъ Ломоносова.
По всѣмъ выставленнымъ здѣсь качествамъ словаря г. Подвысоц-
каго, Отдѣленіе русскаго языка и словесности не обинуясь признало
его достойнымъ Ломоносовской преміи, которую и присуждаетъ ему
тѣмъ съ бо́льшимъ удовольствіемъ, что этотъ трудъ конечно заслу-
жилъ бы полное сочувствіе и одобреніе со стороны геніальнаго винов-
ника находящейся въ распоряженіи нашемъ преміи.

129

КЪ СООБРАЖЕНІЮ
БУДУЩИХЪ СОСТАВИТЕЛЕЙ РУССКАГО СЛОВАРЯ.
1858—1885.
I. ШВЕДСКІЙ АКАДЕМИЧЕСКІЙ СЛОВАРЬ.
[173] Въ Швеціи есть нѣсколько академій и ученыхъ обществъ,
какъ-то: Академія наукъ, Академія словесности, исторіи и древностей,
Академія свободныхъ искуствъ, Академія военныхъ наукъ, Земледѣль-
ческая, Музыкальная, Общество для изданія рукописей относительно
скандинавской исторіи — все это въ Стокгольмѣ; кромѣ того Ученое
общество въ Упсалѣ, Физіографическое общество въ Лундѣ, Общество
наукъ и словесности въ Готенбургѣ, Общество военнаго морского
искусства въ Карлскронѣ, и множество другихъ частныхъ обществъ
для разныхъ спеціально-ученыхъ, педагогическихъ, религіозныхъ, ху-
дожественныхъ и промышленныхъ цѣлей.
Изъ всѣхъ этихъ академій и ученыхъ обществъ для насъ особен-
ный интересъ представляетъ такъ называемая Шведская академія, о
дѣятельности которой и считаю нужнымъ сообщить нѣсколько свѣ-
дѣній. Эта академія основана въ 1786 году Густавомъ III. Уже самое
названіе ея показываетъ, что по цѣли учрежденія она сходствуетъ съ
академіями Французскою и нашею Россійскою, т. е. ей была дана
двоякая цѣль или, вѣрнѣе, даны двѣ цѣли, трудно соединимыя въ
дѣятельности одного и того же общества: академія обязана заниматься
краснорѣчіемъ и поэзіею, возвеличивая [174] память славныхъ сооте-
чественниковъ, и въ то же время не только заботиться о чистотѣ,
силѣ и благородствѣ родного языка, но и составить его словарь и
грамматику. Число членовъ должно всегда простираться до 18. Труд-
ность соединить обѣ разнородныя цѣли — причиною, что Шведская
академія вынуждена главнымъ образомъ посвящать себя одной изъ
нихъ: именно она, и по составу своему съ самаго своего учрежденія,
и по духу того времени, и по общественнымъ требованіямъ, поставила

130

себѣ на первомъ планѣ литературную задачу. Она задаетъ художе-
ственныя темы, разбираетъ представленныя на судъ ея сочиненія, на-
граждаетъ ихъ преміями, пишетъ похвальныя слова своимъ умершимъ
членамъ. Впрочемъ и другая цѣль Шведской академіи, т. е. филоло-
гическая, никогда не была вполнѣ выпускаема ею изъ виду: еще въ
концѣ прошлаго столѣтія она трудами своихъ членовъ Леопольда и
Чельгрена (Kellgren), хотя и поэтовъ по преимуществу, способствовала
къ уясненію и упрощенію правилъ правописанія, a въ 1830-хъ годахъ
издала грамматику отечественнаго языка. Что касается до словаря, то
эта задача находилась въ менѣе благопріятныхъ условіяхъ, и до сихъ
поръ остается еще далеко не разрѣшенною; сдѣлано только начало и
идутъ подготовительныя работы, хотя стокгольмская академія, учре-
жденная только тремя годами позже Россійской, существуетъ уже 97
лѣтъ. Своею медлительностью въ этомъ дѣлѣ она вновь доказала, что
напрасно, для достиженія окончательнаго совершенства, отлагать вы-
полненіе труда, который и въ менѣе безукоризненномъ видѣ могъ бы
удовлетворить первымъ потребностямъ и послужить побужденіемъ къ
дѣятельному продолженію дѣла. Въ 1850-хъ годахъ покойный непре-
мѣнный секретарь Шведской академіи баронъ Бесковъ (Beskow) пред-
ставилъ отчетъ о ходѣ ея словарнаго труда, и здѣсь сообщается въ
переводѣ извлеченіе изъ этой любопытной записки.
Баронъ Бесковъ умеръ въ 1868 году, 72-хъ лѣтъ отъ роду. Имя
его незабвенно въ исторіи шведской литературы, я особенно академіи.
Онъ принадлежалъ этому учрежденію сорокъ лѣтъ, и [175] изъ этого
числа около тридцати пяти былъ непремѣннымъ секретаремъ акаде-
міи. По своему независимому положенію, онъ смолоду могъ посвятить
себя почти исключительно литературѣ; будучи близокъ къ королевской
фамиліи5 онъ занималъ придворную должность, a въ 1830-хъ годахъ
принялъ было и мѣсто директора театра, но трудности этого управ-
ленія не согласовались ни съ характеромъ, ни съ главными занятіями
его, и онъ съ небольшимъ черезъ годъ попросилъ увольненія отъ
театра. Авторская дѣятельность Бескова была очень разнообразна; въ
молодости онъ не безъ успѣха испытывалъ себя въ разныхъ родахъ
поэзіи, но особеннымъ уваженіемъ пользуются его историческія драмы
и читанныя имъ въ академіи и внѣ ея, при разныхъ случаяхъ, біо-
графіи знаменитыхъ соотечественниковъ. Позднѣйшая половина его
поприща была преимущественно посвящена послѣднему роду сочиненій:
онъ написалъ около сорока біографій, отчасти государственныхъ людей,
но болѣе писателей и ученыхъ; всѣ онѣ отличаются истиннымъ оратор-
скимъ талантомъ, большимъ обиліемъ положительныхъ свѣдѣній, вѣрно-
стью оцѣнки всякаго дѣятеля и прекраснымъ языкомъ. По этой отрасли
литературы за Бесковомъ признано одно изъ первыхъ мѣстъ между
шведскими писателями. Какъ членъ академіи, онъ во все продолжи-

131

тельное время своего секретарства былъ душою этого учрежденія, но
и внѣ академіи онъ пріобрѣлъ большое значеніе, какъ человѣкъ, ко-
торый, и по своему общественному положенію, и по своимъ средствамъ,
могъ дѣлать много добра. Горячо любя литературу и искуство, онъ
поддерживалъ начинающіе таланты то дружескимъ пріемомъ и ободре-
ніемъ, то матеріальными, часто очень значительными пожертвованіями.
Такимъ образомъ смерть барона Бескова была для Шведской академіи
очень чувствительною потерей.
Множество начатыхъ, но неконченныхъ словарей, говоритъ одинъ
стокгольмскій журналъ по поводу его записки, уже доказываетъ,
какія усилія дѣлаемы были въ Швеціи для составленія сколько-ни-
будь полнаго лексикона; это еще болѣе подтверждаютъ [176] старанія
ученыхъ обществъ съ давнихъ временъ: особенно эпоха Густава Ш
отличалась усердіемъ въ разработкѣ родного языка. Тѣмъ не менѣе
ея стремленія не увѣнчались желаннымъ успѣхомъ, такъ какъ всѣ из-
вѣстные доселѣ шведскіе словари сравнительно не полны. Еще не
успѣли собрать той богатой жатвы словъ, какую могутъ доставить
разнообразныя областныя нарѣчія. Объ этомъ давно уже помышляли,
и- Ире въ свое время много сдѣлалъ по этому предмету, но вѣроятно
еще болѣе остается сдѣлать. Еще въ 1720-хъ годахъ Линдестольпе
говорилъ: „Очень желательно было бы, чтобъ заботливое правитель-
ство избрало ученыхъ и толковыхъ людей, въ провинціяхъ, изъ судей,
пасторовъ, бургомистровъ и др.,—которые бы записывали всѣ добрыя
старинныя слова, еще понынѣ употребительныя въ простомъ народѣ,
и идіотизмы, господствующіе въ каждой мѣстности, a также, чтобы изъ
древнихъ сагъ, хроникъ и уложеній собирали годныя къ употребленію
слова: послѣ чего можно бы учредить académie suédoise (по примѣру
парижской) для разсмотрѣнія отысканныхъ словъ". Однакожъ это
патріотическое и благоразумное предположеніе, въ которомъ вырази-
лась первая мысль о Шведской академіи, долго оставалось безъ испол-
ненія. Словарей послѣ того издано не мало, но между ними нѣтъ ни
одного вполнѣ удовлетворительнаго.
Большія—чтобъ не сказать непреодолимыя трудности — (такъ на-
чинаетъ Бесковъ) сопряжены съ работой, которая, болѣе всякой другой
требуя единства, поручается обществу, не только состоящему изъ чле-
новъ съ различными и часто даже противоположными взглядами, но
періодически измѣняющемуся въ своемъ составѣ. Эти трудности не
могли укрыться отъ вниманія членовъ, съ которыми учредитель ака-
деміи король Густавъ Ш совѣщался о задачѣ составленія словаря. Въ
соображенія ихъ входило между прочимъ то обстоятельство, что члены
Шведской академіи не живутъ, подобно французскимъ академикамъ,
почти всѣ въ столицѣ, a разсѣяны по всему краю, такъ что вопросы
по составленію словаря, даже различныя мнѣнія о правописаніи или

132

г) Это однакожъ не совсѣмъ точно: есть очень хорошій шведско-латинскій сло-
варь. Линдфорса, есть шведско-русскій словарь, изданный въ Финляндіи при пособіи
правительства; наконецъ послѣ составленія настоящей записки напечатанъ въ Сток-
гольмѣ довольно полный словарь Дали́на (на одномъ шведскомъ языкѣ), изъ котораго
самимъ составителемъ впослѣдствіи извлеченъ словарь меньшихъ размѣровъ (т. е. безъ
фразеологіи), но за то съ корнесловными поясненіями. Далинъ ум. въ 1873 году.
2) Или Литтрэ, имени котораго въ настоящее время нельзя здѣсь не прибавить.
[177] значеніи словъ, должны бы разсматриваться не иначе, какъ пе-
репискою. Далѣе было приводимо, что число членовъ Шведской ака-
деміи, 18, не равняется и половинѣ состава французскаго учрежденія,
которое, несмотря на то, употребило 60 лѣтъ на приготовленіе пер-
ваго изданія своего словаря; почему и можно бы ожидать, что на
шведскій потребуется вдвое болѣе времени (!);—что при Французской
академіи находился для этой работы получавшій особое жалованье
словарный комитетъ, члены котораго исключительно занимались сво-
имъ порученіемъ, тогда какъ члены Шведской академіи почти всѣ
либо несутъ разныя должности по службѣ гражданской, духовной или
учебной, либо живутъ частнымъ литературнымъ трудомъ и потому
могутъ посвящать академической дѣятельности немногіе только часы;—
что Французская академія въ дѣлѣ лексикографіи имѣла нѣсколько
счастливыхъ предшественниковъ, между тѣмъ какъ Шведская на пред-
стоящемъ ей поприщѣ не можетъ воспользоваться чужими пригото-
вительными работами *);—что въ Швеціи тогда не было какого-нибудь
лексикографическаго генія, который подобно Джонсону иДи Аделунгу а)
могъ бы взять на себя главное наблюденіе за такимъ трудомъ, и что
къ сожалѣнію превосходные лексикографы вообще рѣдки во всякой
литературѣ;—что поэты и ораторы, составляющіе двѣ трети всего
числа членовъ Шведской академіи, менѣе всѣхъ годны для работы,
въ которой много механическаго, и болѣе способны создавать и обо-
гащать языкъ, нежели собирать и распредѣлять входящія въ составъ
его реченія. На остальную же треть членовъ, какъ любителей сло-
весности, равнымъ образомъ нельзя разчитывать для такой задачи;—
что въ [178] члены поступаютъ люди по большей части уже пожилые,
дѣятельность которыхъ или уже вполнѣ опредѣлилась, или закончена
совершенно (изъ числа первыхъ академиковъ четверымъ было болѣе
70 лѣтъ, другимъ около 50 и 60), когда уже невозможно ожидать
новыхъ, незнакомыхъ имъ прежде утомительныхъ трудовъ; — что на-
конецъ языкъ, которымъ учредитель справедливо восхищался, языкъ,
пріобрѣтавшій тогда новый блескъ подъ перомъ писателей Густавова
вѣка, еще продолжалъ развиваться, — замѣчаніе тѣмъ болѣе основа-
тельное, что многіе изъ лучшихъ произведеній этихъ талантовъ
тогда или еще не были написаны, или по крайней мѣрѣ оставались
неизвѣстными публикѣ. Можно сказать, что языкъ, на который король

133

смотрѣлъ какъ на основу предположеннаго словаря, еще не вполнѣ
выработался,. когда надо было приступить къ этому труду.
Между тѣмъ, для исполненія воли своего покровителя, окружав-
шіе его писатели тотчасъ занялись существенными вопросами по со-
ставленію лексикона. Вскорѣ совѣщанія коснулись спорнаго пункта,
предмета, которомъ и теперь, по прошествіи столькихъ лѣтъ, мнѣ-
нія еще не вполнѣ согласились и по которому между лексикографами
конечно всегда будетъ разномысліе, — именно вопроса о томъ, какъ
поступать съ вошедшими въ языкъ иностранными словами. Встрѣти-
лось разногласіе и по другимъ предметамъ. Черезъ нѣсколько времени
Густавъ Ш скончался; избраніе одного новаго члена, не понравивша-
гося правительству, послужило поводомъ къ тому, что Академіи при-
казано было пріостановить свои занятія.
По возобновленіи ихъ чрезъ два года, Шведская академія при-
знала нужнымъ прежде всего опредѣлить начала правописанія. Она
издала по этому предмету сочиненіе, стоившее ей многолѣтнихъ со-
ображеній; трудность рѣшенія этой задачи оцѣнить всякій, КТО знаетъ,
что для образованнаго языка правила не могутъ быть составляемы
произвольно, но должны быть результатомъ вѣрныхъ наблюденій и со-
вершеннаго пониманія духа языка. Вѣроятно, безъ этого изданія уста-
новленіе точныхъ орѳографическихъ [179] законовъ замедлилось бы
еще надолго; важность труда академіи легко понять, сравнивъ разно-
образіе и произволъ, господствовавшіе въ правописаніи до появленія
его, съ тѣмъ по крайней мѣрѣ относительнымъ единообразіемъ, какое
замѣчается y хорошихъ шведскихъ писателей нашего времени. Мо-
жетъ быть, вліяніе этого труда было бы еще рѣшительнѣе, если бъ
черезъ нѣсколько лѣтъ не было повелѣно академіи и другимъ обще-
ственнымъ учрежденіямъ снова измѣнить правописаніе и писать иностран-
ныя слова такъ, какъ издавна было принято, вслѣдствіе чего прави-
тельственныя мѣста удержали старинное правописаніе, a въ общій
обычай вошло предложенное академіею г). Однакожъ въ новѣйшее
время вездѣ стали брать верхъ принятыя академіей основанія.
Другой важный трудъ, долженствовавшій предшествовать словарю,
составляла грамматика, которая поэтому и была издана академіею
вслѣдъ за сочиненіемъ о правописаніи. Французская академія по исте-
ченіи 200 лѣтъ еще не издала грамматики, — что́ доказываетъ, какъ
трудно обществу изъ разномыслящихъ дѣятелей согласиться въ осно-
ваніяхъ труда, требующаго въ малѣйшихъ частяхъ своихъ единства
и послѣдовательности. Въ примѣръ затрудненій, всегда встрѣчающихся
г) По старинному способу греческія, французскія и другія иностранныя слова
пишутся y Шведовъ съ точнымъ соблюденіемъ первоначальной ихъ орѳографіи, напр.
philosophie, lieutenant, capitaine; академія же установила писать: filosofi, löjtnant,
kaptén—по произношенію.

134

при совокупной работѣ многихъ, можно бы еще привести датское
Ученое общество, которое въ цѣлое столѣтіе не окончило своего сло-
варя, хотя могло пользоваться множествомъ приготовительныхъ ра-
ботъ и имѣло въ своемъ распоряженіи, между прочимъ, извѣстнаго
лексикографа *).
Если бъ Шведская академія была основана—такъ какъ La Crusca
и академія Испанская—главнымъ образомъ для разработки языка, то
она могла бы- исключительно посвятить себя филологическому труду.
Но мы видимъ совершенно противное. Предназначенная [180] съ са-
маго начала служить литературнымъ судилищемъ, она должна была и
въ дѣятельности своей, и въ избраніи своихъ членовъ руководство-
ваться прежде всего этимъ назначеніемъ. Съ наступленія октября мѣ-
сяца до годовщины своей (5-го апрѣля) академія бываетъ непрерывно
занята чтеніемъ и разсмотрѣніемъ сочиненій, представленныхъ къ со-
исканію наградъ: число ихъ простирается иногда до 30, 40 и даже
60-ти. Послѣ годичнаго торжества многіе изъ получившихъ преміи, a
часто и изъ неудостоенныхъ ими писателей просятъ о сообщеніи имъ
замѣчаній академіи; совѣщанія по этому предмету наполняютъ боль-
шую часть засѣданій въ послѣдующіе мѣсяцы; къ чему надобно при-
бавить, что и другіе авторы литературныхъ сочиненій или словарей,
грамматикъ, разсужденій о правописаніи и т. п. просятъ отзывовъ
академіи о своихъ трудахъ: слѣдовательно и ихъ необходимо подвер-
гать разбору и составлять о нихъ письменныя мнѣнія. Затѣмъ на
болѣе постоянныя занятія по словарю только и можетъ быть употре-
блено остальное время до 1-го іюня, когда начинаются академическія
вакаціи 2). Но само собою разумѣется, какъ медленно такой обширный
трудъ долженъ подвигаться при столь ограниченномъ времени и какъ
вредятъ успѣху его продолжительныя остановки, Не говорю уже о
томъ, что встрѣчающіяся недоумѣнія разсматриваются въ общемъ со-
браніи, и что, такъ какъ въ случаѣ разногласія вопросы рѣшаются
большинствомъ голосовъ, то окончательный приговоръ зависитъ отъ
случайнаго обстоятельства, сколько на лицо членовъ, раздѣляющихъ
такое-то мнѣніе. Гораздо благопріятнѣе для строгой послѣдователь-
ности въ частностяхъ было бы, если бъ работа, какъ во Французской
академіи, исполнялась комитетомъ изъ одномыслящихъ по главнымъ
вопросамъ членовъ: только въ такомъ случаѣ и можно бы достигнуть
(сколько вообще подобный трудъ допускаетъ это) двойетвенной цѣли—
единства и скорости въ работѣ.
[181] Между тѣмъ въ послѣднія десятилѣтія шведскій языкъ обо-
гатился многими реченіями и оборотами, извлеченными изъ библіи и
J) См. объ этомъ ниже особую замѣтку.
г) Вакаціи Шведской академіи продолжаются отъ 1-го іюня до 1-го октября.

135

изъ сагъ, или заимствованными изъ нѣмецкаго языка, какъ прежде
слова почерпались изъ французскаго. Составъ академіи не могъ не1
подвергнуться измѣненію сообразно съ новымъ литературнымъ направ-
леніемъ. Изъ членовъ, участвовавшихъ въ первыхъ совѣщаніяхъ о
словарѣ, почти никого уже не было въ живыхъ. Ихъ замѣнили новыя
лица, явились иные образцы краснорѣчія и поэзіи, предѣлы отече-
ственнаго языка раздвинулись, филологическія изслѣдованія проложили
себѣ невѣдомыя прежде стези, и потребность въ болѣе обширномъ
лексиконѣ сдѣлалась настоятельною.
Извѣстно, что при составленіи такого пособія для живого языка
есть два исходные пункта: можно либо, по примѣру Французской ака-
деміи, довольствоваться объясненіемъ употребленія словъ посредствомъ
придуманныхъ самими составителями примѣровъ, либо,% поступая какъ<
La Crusca, какъ Испанская академія, какъ Джонсонъ, Ричардсонъ и
друг., можно, такъ сказать, извлекать словарь изъ классическихъ писа-
телей приведеніемъ примѣровъ изъ ихъ сочиненій. Находя, что
послѣдній способъ ближе къ настоящей цѣли словаря, Шведская
академія рѣшилась измѣнить свой первоначальный планъ. Вслѣд-
ствіе этого необходимо было просмотрѣть всѣхъ хорошихъ пи-
сателей какъ въ прозѣ, такъ и въ стихахъ, за тотъ періодъ, въ ко-
торый сложился шведскій языкъ, т. е. отъ короля Густава I и вве-
денной имъ реформаціи до настоящаго времени; при чемъ надлежало
выписывать—во 1-хъ, старинныя, теперь забытыя слова, которыя за-
служиваютъ быть возстановленными; во 2-хъ, годные и по возмож-
ности полные образцы правильнаго употребленія современныхъ словъ,
и въ 3-хъ, указанія на исторію языка, которыя можно было получить
этимъ путемъ. Ясно, что приготовительныя работы для словаря та-
кого рода требуютъ несравненно болѣе труда и времени, нежели озна-
ченіе словъ съ особо составленными для нихъ примѣрами изъ совре-
меннаго языка. Сколько извѣстно академіи, [182] ни для какого швед-
скаго словаря еще не было изготовляемо такихъ сборниковъ словъ,
которые должны заключать въ себѣ какъ бы пересмотръ всего языка
за 300 лѣтъ слишкомъ. Такое измѣненіе плана принято окончательно
послѣ академическаго торжества 1836 года, и легко понять, что ака-
демія не иначе, какъ вслѣдствіе продолжительныхъ разсужденій, могла
рѣшиться на заключеніе, послѣ котораго она не только должна была
пожертвовать большею частью прежнихъ приготовительныхъ работъ,
но и отказаться отъ болѣе или менѣе близкаго окончанія своего пред-
пріятія. Итакъ, приступлено было къ составленію выписокъ изъ про-
изведеній старинной и новой литературы; до сихъ поръ просмотрѣно
400 томовъ и изъ нихъ извлечено до 128,000 образцовъ языка, въ
которыхъ множество словъ, не вошедшихъ въ изданные доселѣ сло-
вари. Такъ какъ пріисканіе примѣровъ для употребленія одного лишь

136

слова въ разныхъ его значеніяхъ иногда требуетъ просмотра нѣсколь-
кихъ писателей, то легко судить, сколько времени и труда потребно
на эти выписки. Безусловной полноты невозможно ожидать въ первомъ
опытѣ подобной работы, особенно въ живомъ языкѣ, котораго состав-
ныя части безпрестанно обновляются; это всего убѣдительнѣе доказы-
вается образцовымъ словаремъ La Crusca, 5-е изданіе котораго, вы-
шедшее черезъ 200 лѣтъ послѣ учрежденія этой академіи, потребо-
вало весьма значительныхъ дополненій и поправокъ.
Между тѣмъ собранныхъ образцовъ оказалось достаточнымъ для
приведенія матеріаловъ въ порядокъ, послѣ чего надлежало продол-
жать отдѣльные сборники для каждой буквы, чтобы по возможности
пополнять пропуски. Всякій, кто знакомъ съ подобною работою, мо-
жетъ засвидѣтельствовать, что всѣ болѣе замѣчательныя сочиненія
надобно перечитывать по нѣскольку разъ (иначе многія частности
ускользаютъ отъ вниманія) и что очень часто чтеніе остается безплод-
нымъ, потому что фразы, заключающія въ себѣ искомое слово, либо
оказываются слишкомъ длинными и не могутъ служить примѣрами
въ словарѣ, либо, отдѣленныя отъ цѣлаго, не довольно ясны. Слу-
чается также, что выписанные [183] образцы излишни оттого, что уже
пріисканы другіе примѣры для того же слова, такъ какъ и самая
счастливая память при чтеніи разныхъ писателей въ разное время,
иногда спустя цѣлый годъ, не можетъ удержать всего записаннаго.
Такимъ образомъ, по расположеніи выписокъ въ алфавитномъ порядкѣ,
многіе превосходные примѣры приходится отбрасывать, тогда какъ
ради словъ, для которыхъ еще не найдено образцовъ, необходимо
снова перечитывать тѣ же сочиненія, a для этого требуется напря-
женіе, на которое не всякій способенъ. Съ другой стороны, посред-
ствомъ приведенія примѣровъ словарь пускаетъ въ оборотъ множество
прекрасныхъ мыслей и важныхъ истинъ, выраженныхъ на родномъ
языкѣ; образцы же, почерпнутые изъ старинныхъ памятниковъ, объ-
ясняютъ производство и образованіе словъ, a указаніе ударенія при
каждомъ реченіи составляетъ также важное дополненіе къ изученію его.
Всякій, кто сколько-нибудь ознакомился съ литературою словарей
и понимаетъ трудность или, вѣрнѣе, невозможность составить совер-
шенно удовлетворительный лексиконъ живого языка, конечно не мо-
жетъ ласкаться надеждою произвести трудъ, который былъ бы исклю-
ченіемъ изъ общихъ правилъ, тѣмъ болѣе, что лексиконъ не имѣетъ,
какъ всякій другой ученый или литературный трудъ, своего особаго
круга ..читателей, a находитъ судей на всѣхъ возможныхъ ступеняхъ
образованія; то́, что одному кажется излишнимъ, другой считаетъ не
досказаннымъ, не говоря уже о безчисленномъ множествѣ другихъ
разногласій въ сужденіяхъ. Если бы задача была такъ проста, какъ
многіе воображаютъ, то безъ сомнѣнія она уже давно была бы рѣшена

137

какимъ-нибудь однимъ литераторомъ, который могъ бы посвятить ей
все свое время и всѣ свои силы, и которому при единствѣ и постоян-
номъ ходѣ работы легче было бы достигнуть цѣли. Если бы Швеція
произвела Джонсона или Аделунга, или если бъ Ире принадлежалъ
нашему времени и академія не воспользовалась такимъ талантомъ для
выполненія порученнаго ей дѣла, то конечно она заслужила бы обви-
ненія, иногда на нее возводимыя за неизданіе [184] словаря. Въ на-
стоящихъ же обстоятельствахъ она сдѣлала все, что отъ нея зави-
сѣло. Чрезвычайно рѣдко случается, чтобы литературный талантъ могъ
съ успѣхомъ быть употребленъ на составленіе словаря, и неизбѣжное
противорѣчіе между составомъ академіи, какъ литературнаго обще-
ства, и лексикографическою ея задачею въ высшей степени затруд-
няетъ замѣщеніе открывающихся въ ней вакансій. Конечно, естественно
желать, чтобъ достойнѣйшіе члены ея дѣятельно участвовали въ со-
ставленіи лексикона; но этого никакъ нельзя обратить имъ въ непре-
мѣнную обязанность. Она не исполнила бы возложеннаго на нее пер-
ваго долга пещись о поэзіи и краснорѣчіи, если бъ стала требовать,
чтобы такіе писатели, какъ напримѣръ: Чельгренъ, Оксеншерна, Фран-
це́нъ, Валли́нъ, Тегне́ръ, Гейеръ, оставили лиру или каѳедру, или,от-
казались отъ трудовъ, украшающихъ отечественную словесность, и
наперекоръ своему призванію подвергли бы себя тяжелому труду изъ
старыхъ и новыхъ сочиненій откапывать и выписывать слова, разстав-
лять ихъ въ азбучномъ порядкѣ, отмѣчать ихъ грамматическія свой-
ства и т. д.; что́ все конечно достойно уваженія, но для мыслителя и
поэта также мало сообразно съ его назначеніемъ, какъ если бъ зод-
чаго, создавшаго идею прекраснаго зданія, заставили самого склады-
вать матеріалы для строенія. Всѣ изложенныя трудности достаточно
объясняютъ замедленіе, происшедшее въ изготовленіи шведскаго сло-
варя.
Но теперь, когда академія, несмотря на ограниченныя средства
свои, уже приготовила значительную часть своего труда, для него
начинается новый періодъ. Приведеніе въ систему образцовъ и спи-
сковъ реченій (тѣ и другіе составляютъ уже около трехъ тысячъ ли-
стовъ), a также переписываніе ихъ въ алфавитномъ порядкѣ требуютъ
особыхъ сотрудниковъ, которые могли бы употребить на это всю свою
дѣятельность. Сто́итъ только взглянуть на списокъ академиковъ, чтобы
убѣдиться, что нынѣ, какъ и прежде, согласно съ основаніями учреж-
денія академіи, оказывается чрезвычайно мало такихъ членовъ, кото-
рымъ постороннія обязанности или другіе литературные труды не мѣ-
шали [185] бы заняться этимъ дѣломъ, и что сверхъ того эти не-
многіе по лѣтамъ своимъ уже выслужили право на пенсію, a слѣдо-
вательно и на отдыхъ. Притомъ, такая почти совершенно механиче-
ская работа справедливо покажется многимъ недостойною академика,

138

если бъ даже время и здоровье не служили къ тому препятствіемъ.
Итакъ необходимо прибѣгнуть къ помощи стороннихъ лицъ. Одна-!
кожъ здѣсь нельзя употребить обыкновенныхъ писцовъ: при редакціи<
каждаго слова надобно наблюдать много мелочей; нужно много вни-
мательности къ каждой части труда, въ которомъ встрѣчаются без-
престанныя ссылки, и малѣйшая неисправность можетъ произвести
неясность и замѣшательство; поэтому для окончательной редакція
цѣлой работы нуженъ человѣкъ, который съ лексикографическимъ
тактомъ соединялъ бы общее образованіе, особливо если предположить,
что для большаго удобства ему же впослѣдствіи поручено будетъ чте-
ніе первой корректуры при печатаніи словаря, такъ какъ соблюденіе
множества объяснительныхъ знаковъ, сокращеній, особенныхъ шриф-
товъ для разныхъ случаевъ подъ каждымъ словомъ и проч. требуетъ
нѣкотораго навыка въ лексикографическомъ дѣлѣ. Изъ опытовъ из-
вѣстно, что такому сотруднику по редакціи нельзя назначить въ воз-
награжденіе менѣе 600 руб. въ годъ. Помощника ему для переписки
словъ и примѣровъ въ алфавитномъ порядкѣ можно найти за 300 р.
Если прибавить 100 р. на наемъ, по мѣрѣ надобности, переписчиковъ
для техническихъ и научныхъ словъ, то составится годовая сумма въ
1,000 руб. для приведенія матеріаловъ въ порядокъ передъ оконча-
тельною редакціею словаря. Ясно, что если бъ можно было имѣть
болѣе сотрудниковъ, то дѣло пошло бы еще скорѣе. Помянутому ко-
митету Французской академіи ассигнована была немаловажная сумма.
Мы въ основаніе своей смѣты положили самый умѣренный разчетъ
(NB. переведенный здѣсь на русскія деньги), чтобы хоть сколько-ни-
будь ускорить работу.
Однакожъ эти сторонніе сотрудники должны будутъ работать подъ
надзоромъ особо избранныхъ академиковъ, которымъ предстоитъ не
только продолжать отдѣлку неконченныхъ частей словаря, [186] но и
просматривать весь трудъ и заниматься окончательной его редакціей.
Уже давно предполагалось составить, по примѣру Французской ака-
деміи, словарный комитетъ; но отъ этой мысли надобно было отка-
заться, потому что не предвидѣлось возможности доставить членамъ
его ни необходимаго при этомъ увольненія отъ другихъ важныхъ обя-
занностей, ни справедливаго вознагражденія за прекращеніе частно-
литературной дѣятельности. По настоящему положенію приготовитель-
ныхъ работъ конечно желательно было бы, чтобъ образованіе такого
комитета состоялось; но издержки, которыхъ оно бы потребовало, не
позволяютъ, по крайней мѣрѣ впредь до времени, думать объ осуще-
ствленіи этого плана. Между тѣмъ, здѣсь не излишне упомянуть, что
Французская академія, какъ видно изъ собранныхъ свѣдѣній, полу-
чаетъ 3,000 руб. сер. для своего словарнаго комитета, да сверхъ того
почти столько же на уплату стороннимъ сотрудникамъ, на покупку

139

книгъ и проч., всего около 6,000 руб. ежегодно, на расходы по этой
статьѣ. Такая сумма не покажется слишкомъ значительною, если со-
образить, какъ трудно между литераторами, уже избравшими опредѣ-
ленный кругъ дѣйствія, найти готовыхъ принять на себя однообраз-
ный трудъ составленія словаря. Многолѣтняя опытность достаточно
показываетъ, что изъ всѣхъ родовъ авторства, участіе въ этомъ трудѣ, «
даже и при сравнительно выгодныхъ условіяхъ, привлекаетъ наименѣе
дѣятелей. При всемъ томъ теперь представляется уже неизбѣжнымъ
назначить опредѣленное жалованье одному члену или и нѣсколькимъ
совокупно, съ тѣмъ, чтобы они болѣе дѣятельно участвовали въ трудѣ
и наблюдали за работою стороннихъ помощниковъ.Кажется, на этотъ
предметъ надлежало бы назначить по меньшей мѣрѣ 500 р. въ годъ.
Такимъ образомъ итогъ расходовъ на изготовленіе словаря составлялъ
бы по 1,500 руб. ежегодно.
Желательно было бы, чтобъ академія могла изъ собственныхъ
средствъ покрыть этотъ расходъ. Но это къ сожалѣнію невозможно,
потому что доходы ея, особливо въ послѣднія 20 лѣтъ, безпрестанно
были уменьшаемы, тогда какъ издержки увеличивались, [187] и то и
другое по причинамъ, отъ нея не зависѣвшимъ. Въ доказательство
представимъ краткій обзоръ ея экономическаго положенія.
Первоначально на содержаніе Шведской академіи ассигновано было
изъ государственной казны около 2,000 руб. сер.; но мало по малу,
вслѣдствіе разныхъ обстоятельствъ, сумма эта уменьшилась почти на цѣ-
лыя двѣ трети. Ежегодныя издержки академіи на награды и медали за
лучшія сочиненія, на изданіе ея записокъ, на публичныя собранія, на
наемъ квартиры для библіотеки, на жалованье секретарю и другимъ
лицамъ, уже равнялись означенной суммѣ, и потому академія давно
была бы вынуждена объявить себя несостоятельной къ исполненію
возложенныхъ на нее обязанностей, если бъ учредитель ея не даро-
валъ ей другого источника доходовъ, который, хотя и назначался имъ
на частное вспомоществованіе академикамъ, но, составляя ея собствен-
ность, могъ быть добровольно употребляемъ ею и на покрытіе издер-
жекъ, необходимыхъ для достиженія предлежавшей ей цѣли. Такимъ
источникомъ доходовъ было право располагать газетою, которая вна-
чалѣ пользовалась исключительной привиллегіей сообщать политиче-
скія извѣстія, распоряженія правительства и освобождена была отъ
взноса на почтѣ вѣсовыхъ денегъ, вслѣдствіе чего число подписчи-
ковъ въ самое благопріятное время возросло до 7,000. Но когда, послѣ
извѣстнаго переворота 1809 года, право изданія политическихъ газетъ
сдѣлалось общимъ и вмѣстѣ съ тѣмъ распространены на нихъ тѣ же
льготы, кругъ читателей офиціальной газеты уменьшился въ четыре
раза, и изъ выручаемой съ нея суммы уже ничего нельзя было откла-
дывать въ академическую кассу. Въ такихъ обстоятельствахъ тогдаш-

140

ній попечитель академіи разрѣшилъ отдать эту газету на откупъ за
2,500 руб, въ годъ.
Съ помощью этой добавочной суммы и съ пожертвованіемъ тѣхъ
денежныхъ пособій, которыми до сихъ поръ пользовались достойнѣй-
шіе члены академіи, она могла пополнять недостатокъ въ ассигнован-
ныхъ ей доходахъ. Но для значительныхъ издержекъ, [188] требую-
щихся, какъ выше показано, по изданію словаря, она не имѣетъ
средствъ, будучи прежде всего, на основаніи своего устава, литера-
турнымъ обществомъ, учрежденнымъ для поощренія лучшихъ писа-
телей и поэтовъ, для увѣнчанія преміями превосходнѣйшихъ сочи-
неній и для сохраненія въ біографіяхъ памяти знаменитыхъ заслу-
гами соотечественниковъ. Она не должна вмѣстѣ съ тѣмъ забывать,
что одною изъ цѣлей Густава III пр;и учрежденіи ея было: въ странѣ,
гдѣ литературная дѣятельность рѣДко обезпечиваетъ безбѣдное со-
стояніе и гдѣ молодые таланты часто изнемогаютъ подъ бременемъ
нищеты или отъ недостатка поощреній,—доставлять вспоможеніе ли-
цамъ, оказавшимъ услуги шведской литературѣ, или пещись о даль-
нѣйшемъ воспитаніи талантливыхъ юношей. Такимъ образомъ академія
способствовала къ тому, что такіе люди, какъ Гюлленборгъ, Чель-
гренъ, Леопольдъ, Розенстейнъ и другіе, могли въ лучшую пору жизни
почти исключительно посвящать себя литературѣ. Послѣ нихъ подоб-
ныя пособія производились Валлину, Франце́ну, Тегне́ру и друг., въ
такія эпохи ихъ дѣятельности, когда это хотя и незначительное вспо-
моществованіе было имъ очень важно. Нѣтъ надобности прибавлять,
что такія пособія въ настоящее время столько же или еще болѣе
нужны и желательны: всякому любителю литературы извѣстно, что
академія при Густавѣ III и въ послѣдующее время состояла на по-
ловину изъ членовъ, которые по своему общественному и экономиче-
скому положенію находились въ столь благопріятныхъ обстоятель-
ствахъ, что могли изъ собственныхъ средствъ производить пенсія;
теперь же большая часть сочленовъ не могутъ обойтись, если не по-
стоянно, то по крайней мѣрѣ временно, безъ выдаваемыхъ его пособій.
Такъ академія главнымъ образомъ изъ доходовъ съ офиціальныхъ
объявленій въ вѣдомостяхъ доставляла нѣкоторымъ изъ извѣстнѣй-
шихъ писателей Швеціи пособія, на которыя въ другихъ странахъ
ассигнуются значитёльныя суммы изъ государственной казны. Но ака-
демія, при назначеніи такихъ вспоможеній, не ограничивалась своимъ
собственнымъ составомъ: она поддерживала и [189] такіе таланты,
которые къ ней не принадлежали, каковы напримѣръ г-жа Ленгренъ,
Галленбергъ, Никандеръ, не говоря о другихъ, еще живыхъ писате-
ляхъ. Кромѣ того академія выдавала пособія оставшимся въ бѣдности
вдовамъ и семействамъ заслуженныхъ литераторовъ. Наконецъ, ака-
демія имѣла возможность воздвигать памятники нѣкоторымъ изъ

141

поэтовъ Швеціи, напр. Бельману, или по крайней мѣрѣ участвовать
въ сооруженіи монументовъ другимъ, какъ-то: Тегне́ру, Берцеліусу й
Гейеру, или же сохранять черты геніальныхъ писателей въ мрамор-
ныхъ изваяніяхъ, выполненныхъ отличнѣйшими художниками Швеціи»
Всѣ такіе знаки уваженія къ литературнымъ заслугамъ отражаютъ
на себѣ духъ учредителя; все это долги, уплаченные именемъ отече-
ства, согласно съ волею Густава, чтобы академія дѣйствовала для
„славы и безсмертія", почему и суммы, которыми располагала она,
конечно были употребляемы сообразно съ своимъ назначеніемъ.
Таково, съ нѣкоторыми сокращеніями, содержаніе записки Бескова.
Изъ донесенія, впослѣдствіи представленнаго академіею королю, видно,
что во вниманіи къ затрудненіямъ, которыя она встрѣчала* въ своемъ
предпріятіи, государственные чины, въ 1854 году, ассигновали ей на
четыре года дополнительную сумму по 1.200 руб. ежегодно. Получивъ
такимъ образомъ средства назначить особое вознагражденіе одному
изъ членовъ своихъ, который будетъ имѣть возможность постоянно
заниматься редакціею словаря, Шведская академія предложила эту
работу профессору Лундскаго университета Гагбергу (Hagberg) и для
того испросила ему на первый случай двухлѣтнее увольненіе отъ
должности. Отдавая королю отчетъ въ дальнѣйшемъ ходѣ трудовъ по
словарю, она указываетъ на число листовъ (2.500), наполненныхъ
выписками, и статей (30.000), обработанныхъ въ теченіе трехъ лѣтъ.
Но какъ шло составленіе и изданіе словаря со времени порученія
названному профессору? Нынѣ уже покойный Гагбергъ, извѣстный
очень удачными переводами изъ Шекспира, не былъ [190] въ собствен-
номъ смыслѣ филологомъ. По мѣрѣ изготовленія словарныхъ работъ,
онъ долженъ былъ посылать ихъ въ Стокгольмъ на разсмотрѣніе
учрежденнаго между тѣмъ особаго академическаго комитета. Главнымъ
членомъ этого комитета былъ покойный Рюдквистъ (Rydqvist), пріоб-
рѣтшій съ 1850 года почетное имя своимъ обширнымъ филологиче-
скимъ сочиненіемъ „Законы шведскаго языка" (Svenska sprâkets lagar)
Непривычка Гагберга къ лексикографическимъ трудамъ, отсутствіе
системы въ его работѣ и произвольность нѣкоторыхъ его взглядовъ,
которыхъ не могъ раздѣлять стокгольмскій комитетъ, естественно за-
медляли ходъ дѣла. Наконецъ однакожъ профессоръ представилъ
отдѣланное имъ собраніе еловъ на букву А, которое, по пересмотрѣ
комитетомъ, и было издано въ 1870 году въ видѣ перваго выпуска
Шведскаго академическаго Словаря, подъ заглавіемъ: „Ordbok öfver
Svenska Sprâket utgifven af Svenska Akademien". Между тѣмъ Гагбергъ
умеръ, и главное веденіе труда перешло въ руки Рюдквиста; онъ же
первымъ условіемъ поставилъ, чтобы прежде всего удовольствовались
составленіемъ полнаго алфавитнаго списка словъ, которыя. должны

142

войти въ лексиконъ, съ главными грамматическими обозначеніями, но
безъ-всякихъ дальнѣйшихъ поясненій и подробностей 1).
Изданный въ 1870 г. первый выпускъ Шведскаго академическаго
словаря, содержащій, какъ сказано, слова на букву А, заключаетъ въ
себѣ 358 стр. in 4° средняго формата. изъ иностранныхъ словъ при-
няты только вполнѣ усвоенныя языкомъ, передѣланныя, [191] издавна
въ немъ обращающіяся или вошедшія въ составъ собственно швед-
скихъ словъ, Остальныя чужеязычныя слова, заимствованныя въ но-
вѣйшее время, устранены до окончанія словаря и будутъ помѣщены
въ особомъ къ нему прибавленіи. Что касается плана и состава вы-
шедшаго выпуска, то объясненіе каждаго слова вмѣщаетъ въ себѣ
слѣдующія части: 1) краткія грамматическія замѣчанія; 2) производ-
ство слова и формы его въ родственныхъ языкахъ; 3) опредѣленіе
значеній слова съ примѣрами изъ современнаго языка и изъ писателей,
начиная съ прошлаго вѣка; 4) указаніе употребленія слова въ разныхъ
•сочетаніяхъ его или примѣненіяхъ, опять съ фразеологіею, иногда съ
приведеніемъ пословицы или поговорки; 5) въ случаѣ надобности за-
мѣтки по исторіи слова. Изъ древняго и стариннаго языка въ алфа-
витномъ порядкѣ помѣщены только такія слова, которыя могутъ слу-
жить къ объясненію словъ современнаго языка или которыя бы заслу-
живали быть возстановленными въ употребленіи. Итакъ начало словаря,
по положенному въ основаніе его плану, близко подходитъ къ требо-
ваніямъ настоящей лексикографіи, и самое выполненіе вообще удовле-
творительно; но, къ сожалѣнію, мало ручательствъ за приведеніе
предпріятія къ окончанію, какъ можно заключить изъ слѣдующихъ
словъ предисловія къ первому выпуску: „Исполненіе возложенной на
академію задачи остается, какъ оно и до сихъ поръ было, въ зави-
симости отъ обстоятельствъ, надъ которыми она невластна, особенно
же отъ недостатка не только матеріальныхъ средствъ, но и значи-
тельной руководящей силы, которая могла бы направлять все дѣло
въ области, все болѣе расширяющейся въ наше время при безпре-
станно возрастающихъ требованіяхъ какъ въ самой наукѣ, такъ и внѣ
ея, требованіяхъ, нисколько не уменьшаемыхъ въ приложеніи къ ли-
тературному обществу, которое нынѣ всего менѣе имѣетъ возможности
г) Начало этого труда и появилось въ Стокгольмѣ подъ заглавіемъ: Ordlista
•öfver Svenska Sprâket, utgifVen af Svenska Akademien. Въ 1874 году оно вышло
уже 2-мъ изданіемъ. Рюдквистъ умеръ въ Стокгольмѣ въ концѣ 1877 года. За нѣ-
сколько недѣль до его кончины я видѣлъ тамъ престарѣлаго филолога, но уже на
одрѣ неизлѣчимой болѣзни. Это было вскорѣ послѣ четырехсотнаго юбилея Упсаль-
скаго университета, на которомъ я присутствовалъ въ качествѣ делегата отъ нашей
Академіи наукъ. Здѣсь слѣдуетъ упомянуть также объ этимологическомъ словарѣ
шведскаго языка, составляемомъ доцентомъ Упсальскаго университета г.,.Таммомъ.
•Сколько мнѣ извѣстно, до сихъ поръ вышло ею два выпуска (1874 и 1875 г.), содер-
жащіе двѣ первыя буквы алфавита.

143

совершить подобное предпріятіе. Добросовѣстно ,взвѣсивъ все это и
лежащія въ основѣ того обстоятельства, академія, при изданіи настоя-
щаго 1-го выпуска словаря, не можетъ принять на себя передъ публикою
положительнаго [192] обязательства относительно продолженія или
окончанія его, и обѣщаетъ только со всею заботливостью, по улучшен-
ному плану, вести далѣе приготовительные труды для окончательной
обработки; однакожъ, и это только по мѣрѣ денежныхъ средствъ и
рабочихъ силъ. Первыя, въ довольно кругломъ размѣрѣ, составляютъ
необходимое условіе для надлежащаго выполненія дѣла, но не всегда
могутъ доставить послѣднія, для вызова которыхъ нужны часто осо-
бенно счастливыя обстоятельства или другія неизчислимыя напередъ
случайности".
Чтобы вполнѣ понять смыслъ этихъ словъ, надобно знать, что
Шведская академія давно была предметомъ нареканій и упрековъ за
медленность въ составленіи словаря, и что вслѣдствіе того она, на
одномъ изъ послѣднихъ сеймовъ, отказалась отъ суммы, которая еже-
годно отпускалась ей отъ правительства (5.000 риксд. = 2.000 руб. сер.).
Тѣмъ не менѣе дѣло въ то время не вполнѣ остановилось, какъ видно
изъ упомянутаго выше, изданнаго, согласно съ обѣщаніемъ академіи,
томика.
Изъ всего здѣсь сообщеннаго можно заключить, что причины,
почему Шведская академія до сихъ поръ еще не кончила давно
начатаго ею словаря, главнымъ образомъ состоятъ въ слѣдующемъ:
1) Изготовленіе словаря соединенными силами многихъ вообще
представляетъ большія затрудненія по недостатку при такомъ условіи
единства, необходимаго во всякомъ сложномъ предпріятіи, a особливо
въ предпріятіи этого рода.
2) Такая совокупная работа тѣмъ болѣе трудна для стокгольмской
академіи, что это общество основано преимущественно для поощренія
въ Швеціи изящной литературы; — что всѣ члены его обременены
другими, болѣе обязательными занятіями либо по государственной
службѣ, либо по литературѣ, которыя доставляютъ имъ средства къ
существованію или болѣе удовлетворяютъ ихъ духовнымъ потребно-
стямъ;—что многіе изъ нихъ уже въ такихъ лѣтахъ, когда человѣкъ
не чувствуетъ въ себѣ ни силъ, ни охоты къ напряженной дѣятель-
ности, и что, [193] наконецъ, между ними нѣтъ человѣка, который,
подобно Джонсону, Аделунгу или Литтрэ, соединялъ бы въ себѣ всѣ
качества для обширнаго лексикографическаго труда.
3) При такихъ обстоятельствахъ и такомъ взглядѣ на дѣло Швед-
ская академія прибѣгла къ единственному средству, которое еще
могло почетнымъ образомъ вывести ее изъ затрудненія: она передала
весь трудъ одному изъ живущихъ внѣ Стокгольма членовъ своихъ,
назначивъ особыя денежныя вознагражденія какъ ему, такъ и другимъ

144

стороннимъ сотрудникамъ, которые будутъ въ его распоряженіи для
окончательныхъ работъ по редакціи словаря.
Примѣръ Шведской академіи въ этомъ дѣлѣ чрезвычайно поучите-
ленъ для всѣхъ ученыхъ обществъ, которымъ предлежитъ рѣшеніе
однородной задачи. Вникнувъ во всѣ затрудненія, столь откровенно
его самою сознанныя, нельзя не согласиться, что они въ большей или
меньшей степени неизбѣжны для всякой коллегіи, и что если, несмотря
на то, задача составленія словаря иногда успѣшно выполнялась ака-
деміями, то такое явленіе принадлежитъ къ числу исключеній и было
всегда результатомъ особенно благопріятныхъ обстоятельствъ. Соста-
вленіе словаря, какъ и всякій другой обширный и многосложный
трудъ, требуетъ со стороны занявшагося имъ воодушевленія, изъ ко-
тораго рождается другое столь же рѣдкое и для такого предпріятія
необходимое свойство—неистощимое самоотверженіе и терпѣніе. Такое
плодотворное воодушевленіе къ дѣлу, для большей части людей вовсе
не привлекательному, дается только тому, кто къ этому дѣлу призванъ,
т. е. соединяетъ въ себѣ всѣ необходимыя для успѣшнаго выполненія
его свойства и надлежащую подготовку. Если и предположить, что
эти условія въ равной степени соединяются въ нѣсколькихъ членахъ
даннаго общества, то все-таки различіе ихъ взглядовъ, началъ и
другихъ особенностей составитъ почти непреодолимое препятствіе къ
единству и равномѣрности совокупнаго труда. Съ другой стороны,
самый способъ раздѣленія работы между сотрудниками представляетъ
задачу не легкую. Есть два главные [194] рода такого раздѣленія.
Можно либо раздать всю работу, на цѣломъ ея протяженіи, по разно-
роднымъ предметамъ, какъ-то: 1) по собиранію и размѣщенію словъ;.
2) по грамматическому ихъ опредѣленію; 3) по объясненію ихъ зна-
ченій; 4) по пріисканію къ нимъ примѣровъ и т. д., смотря по при-
нятому плану. Либо можно раздать работу по частямъ внѣшняго ея
состава, по буквамъ, съ тѣмъ, чтобы каждый сотрудникъ обработалъ
порученныя ему буквы по всѣмъ внутреннимъ отдѣламъ. Сравнивая
оба способа, нельзя не убѣдиться, что, если первый въ сущности ра-
ціональнѣе въ отношеніи къ цѣли единства, то онъ на практикѣ
менѣе удобенъ нежели второй, который доставляетъ возможность болѣе
скораго и живого труда, но за то подвергаетъ словарь той опасности,
что онъ можетъ состоять изъ частей, не совсѣмъ равномѣрныхъ между
собой по внутреннему содержанію и достоинству. Собственно говоря,
если дѣйствительно дорожить условіемъ строгаго единства, то коллек-
тивный трудъ надъ словаремъ можетъ быть допущенъ только развѣ
въ приготовительныхъ къ нему работахъ, именно въ чтеніи различ-
ныхъ писателей или памятниковъ, съ выборкою изъ нихъ словъ и
примѣровъ. Окончательная же редакція словаря должна быть предо-
ставлена одному лицу, разумѣется, при помощи нѣсколькихъ отдая-

145

ныхъ въ его распоряженіе помощниковъ. Если бъ Шведская академія
въ самомъ началѣ своего предпріятія поступила такъ, какъ она рѣ-
шилась сдѣлать послѣ долговременнаго опыта, то по всей вѣроятности
задуманный ею словарь давно былъ бы уже изданъ.
Кончая здѣсь первый отдѣлъ предлагаемыхъ мною соображеній, не
могу не упомянуть о трехъ статьяхъ И. И. Срезневскаго, относящихся
къ этому же предмету и помѣщенныхъ имъ въ Извѣстіяхъ 1854 года
подъ общимъ заглавіемъ: „Обозрѣніе замѣчательнѣйшихъ изъ совре-
менныхъ словарей". Эти статьи никакъ не должны быть выпущены
изъ виду при настоящемъ вопросѣ. Въ нихъ авторъ сперва разсматри-
ваетъ общія требованія, которымъ въ наше время долженъ удовлетво-
рять словарь отечественнаго языка, a потомъ разбираетъ важнѣйшіе
труды этого [195] рода y Французовъ, y Англичанъ и отчасти y Нѣм-
цевъ, сравнивая главныя начала, которымъ слѣдовали составители.
Я съ своей стороны преимущественно обращаю вниманіе на практи-
ческую часть- составленія словарей, представляю матеріалы къ рѣшенію
вопроса, какъ вести дѣло, и разсматриваю ходъ лексикографіи y
народовъ, не затронутыхъ или только слегка затронутыхъ И. И. Срез-
невскимъ. Такимъ образомъ наши труды по этому предмету, сходясь
въ общемъ своемъ направленіи, различаются въ точкѣ зрѣнія, съ ко-
торой каждый изъ насъ смотритъ на предметъ, и необходимо допол-
няютъ другъ друга въ дѣлѣ, занимающемъ Отдѣленіе.

146

II. ПРОГРАММА СЛОВАРЯ БРАТЬЕВЪ ГРИММОВЪ,
СОСТАВЛЕННАЯ
Яковомъ Гриммомъ 1).
1869.
[196] Все, что мнѣ надо сказать, изложу я отъ своего собственнаго
имени; когда Вильгельмъ впослѣдствіи возьметъ свое болѣе мягкое
перо, ему легко будетъ подтвердить и дополнить мое первое объясненіе.
Преданный безпрерывному труду, который привлекаетъ меня тѣмъ
сильнѣе, чѣмъ болѣе я съ нимъ знакомлюсь, чувствую въ преклонные
годы, что надъ нимъ обрываются нити другихъ начатыхъ мною ра-
ботъ, другихъ книгъ, съ которыми я долго носился и которыя теперь
еще держу въ.своихъ рукахъ. Какъ снѣгъ, иногда по цѣлымъ днямъ
падающій съ неба мелкими, частыми хлопьями, наконецъ непомѣрнымъ
слоемъ покрываетъ всю окрестность, такъ меня засыпаетъ масса словъ,
которыя тѣснятся ко мнѣ изъ всѣхъ угловъ и щелей. Иногда [197] мнѣ
хотѣлось бы подняться и разомъ все стряхнуть съ себя, но чрезъ
минуту не могу не опомниться. Безразсудно было бы стремиться упорно
къ менѣе важнымъ цѣлямъ и упустить высшую. ,
И если я достигну этой цѣли, значеніе которой кроется болѣе въ
самомъ предпринятомъ дѣлѣ, нежели въ моихъ способахъ, какая бѣда,
что я не пойду по потаеннымъ стезямъ, по которымъ хотѣлъ итти,
что будетъ недоставать подтвержденій, которыя привели бы къ тому
*) Предлагается здѣсь въ извлеченіи изъ Deutsches Wörterbuch. Erster Band.
Leipzig, 1854. Въ выводахъ предыдущей статьи утвердился я еще болѣе, найдя имъ
подкрѣпленіе въ мысляхъ Як. Гримма, развитыхъ имъ во вступленіи къ нѣмецкому
его словарю. Вопросъ чрезвычайно важенъ для нашей молодой литературы, и мы при
разрѣшеніи его не можемъ не принимать въ соображеніе взгляда одного изъ знаме-
нитѣйшихъ филологовъ нашего времени. Это не значитъ, чтобъ мысли его по этому
предмету во всемъ могли служить для насъ непреложнымъ руководствомъ; напротивъ,
есть между ними такія, съ которыми трудно согласиться, другія y насъ непримѣнимы;
но за всѣмъ тѣмъ въ идеяхъ Як. Гримма остается ев;е довольно такого, чѣмъ мы
можемъ и должны воспользоваться. Къ нѣкоторымъ мѣстамъ его программы прилагаю
особыя примѣчанія.

147

же результату? Они могли бы присоединиться, но въ нихъ нѣтъ'
крайней надобности. Я убѣдился, что основа органовъ человѣческаго
слова, прирожденныя намъ условія языка подчинены таинственнымъ
законамъ, которые естествознаніе вездѣ являетъ намъ неизмѣнными;
но въ то же время я понялъ, что въ языкѣ есть еще другой, болѣе
теплый и подвижной элементъ развитія его, усвоенія, перехода изъ
рода въ родъ и усовершенствованія,—элементъ, который вводитъ его
въ область исторіи и даетъ начало всему великому разнообразію ли-
тературы. Отношеніе языка къ естественнымъ звукамъ на безчислен-
ныхъ ступеняхъ должна показать преимущественно грамматика, a
изобразить приливъ и отливъ ихъ явленій во времени есть дѣло сло-
варя, для котораго богатѣйшіе сборники запасовъ языка такъ же не-
обходимы, какъ акты для исторіи.
Подобный трудъ тогда только можетъ итти успѣшно, если начало
его озарено свыше благодатнымъ созвѣздіемъ. Такое свѣтило стало
мнѣ ясно въ двухъ знакахъ, которые обыкновенно далеки другъ отъ
друга, но на этотъ разъ сблизились, движимые однимъ и тѣмъ же
внутреннимъ побужденіемъ, — въ быстромъ развитіи нѣмецкой фило-
логіи и въ живомъ сочувствіи народа къ родному слову, возбужден-
ныхъ укрѣпившегося любовью къ отечеству и неугасимымъ желаніемъ
ему болѣе твердаго . единенія. Что же y насъ общаго, если не языкъ
и литература.
Великіе. поэты доказали предъ цѣлымъ народомъ, какая сила въ
нашемъ языкѣ, a иноземное иго въ началѣ нынѣшняго столѣтія убѣ-
дило всѣхъ, съ какого гордостью мы должны держаться сокровища
родного языка. Съ той поры сознаніе искони кроющихся [198] и въ
немъ основныхъ законовъ было такъ облегчено, что оно вдругъ могло
сдѣлаться нагляднымъ при самыхъ простыхъ средствахъ. Это радушно
принятое сознаніе, къ счастію, встрѣтилось съ появленіемъ вызванной
санскритомъ сравнительной филологіи; не гнушаясь никакою принад-
лежностью языка, она тѣмъ болѣе не могла не отдать справедливости
отечественному слову, которое многими струнами еще откликалось на
болѣе полные звуки достопочтеннаго прародителя. Такъ при разныхъ
благопріятныхъ и неблагопріятныхъ обстоятельствахъ постепенно обра-
зовалась, въ большемъ объемѣ чѣмъ когда-либо прежде, нѣмецкая
филологія. Бывало, все, что съ трудомъ было издано изъ памятниковъ
нашей старины, могло совмѣститься въ какихъ-нибудь двухъ фоліан-
тахъ или квартантахъ; теперь же въ библіотекахъ цѣлыя по́лки
уставлены древне-нѣмецкими книгами, и уже книгопродавцы издатели
не боятся этой литературы. Сколько бы ни оставалось еще сдѣлать,
видно похвальное усердіе пополнить всѣ пробѣлы и вытѣснить плохія
изданія болѣе удовлетворительными. Уже источники нашего языка не
остаются закрытыми; ихъ ручьи и рѣки можно иногда прослѣдить до

148

самаго того мѣста, гдѣ они впервые пробились; но з& то впредь нѣ-
мецкая грамматика, нѣмецкій словарь, чуждые этихъ изысканій и
всѣхъ вызванныхъ ими требованій, не могутъ ни имѣть значенія, ни
служить къ дѣйствительной пользѣ.
Въ настоящее время уже и серьёзное настроеніе народа начинаетъ
отвращаться отъ всякаго поверхностнаго труда. При расположеніи къ
разработкѣ естественныхъ наукъ, которыя занимаютъ умъ и самыми
простыми средствами производятъ полезнѣйшія дѣйствія, народъ нашъ
вообще гнушается всѣмъ безполезнымъ и дурнымъ. На что ему вѣчные
ручные словари и извлеченія изъ сокровищницы нашего могучаго
языка, нашего древняго наслѣдія? Эти пособія только отталкиваютъ
отъ него и предлагаютъ безвкусный отваръ его силы и полноты, не-
способный ни питать, ни насыщать, какъ будто нельзя подойти къ
языку прямо и наблюдать его лицомъ къ лицу. Изслѣдованіе силъ
безконечной [І99] природы успокоиваетъ и возвышаетъ, но не есть ли
самъ человѣкъ благороднѣйшее ея произведеніе, не составляютъ ли
плоды его духа высшую дѣль? Теперь народъ болѣе прежняго же-
лаетъ наслаждаться своими поэтами и писателями, не только нынѣш-
ними, но и отжившими; надобно открыть шлюзы, чтобъ волны старины
доходили до настоящаго. Немногіе чувствуютъ призваніе къ изслѣдо-
ванію свойствъ древняго языка, но въ массѣ есть потребность, вле-
ченіе, любопытство узнать весь объемъ живой рѣчи, не раздробленной
и не разложенной. Грамматика для ученыхъ, словарь для всѣхъ;
рядомъ съ ученою и вмѣстѣ живою основой, онъ имѣетъ цѣль и на-
значеніе, которыя въ благороднѣйшемъ смыслѣ заслуживаютъ названія
практическихъ.
Теплое участіе народа было необходимымъ условіемъ появленія
этого нѣмецкаго словаря, который такимъ образомъ составляетъ рѣзкую
противуположность съ словарями другихъ ЯЗЫКОВЪ, возникшими въ
ученыхъ обществахъ и изданными на счетъ правительствъ, какъ было
во Франціи, въ Испаніи и въ Даніи; нынче академія словесности въ
Стокгольмѣ готовитъ шведскій словарь. На такое сотрудничество на-
добно смотрѣть различно, смотря по неодинаковому положенію наро-
довъ. Гдѣ, какъ во Франціи, языкъ вполнѣ опредѣлился утонченностью
общественнаго быта, тамъ онъ едва-ли и можетъ инымъ путемъ найти
и выяснить свой свѣтскій тонъ; по крайней мѣрѣ Dictionnaire de
l'académie утвердилъ его на нѣсколько поколѣній; когда-нибудь, ко-
нечно, сбросятъ его невыносимыя оковы; отъ истиннаго же понятія
словаря dictionnaire съ самаго начала былъ далекъ. Но въ другихъ
странахъ выгоды совокупнаго труда исчезаютъ передъ сопряженными
съ нимъ препятствіями и недостатками: посреди дѣятельности и со-
гласія могутъ возникать предлоги къ лѣни и раздору. ; Поэтому вся
дѣйствительная тягость труда должна бы быть предо ставлена въ руки

149

одного или нѣсколькихъ лицъ, сознающихъ въ себѣ настоящее при-
званіе къ дѣлу. Но тогда такой трудъ могъ бы развиваться и неза-
висимо, внѣ круга общества, которое бы взяло на себя только покрытіе
вполнѣ или отчасти издержекъ по предпріятію [200] и такимъ обра-
зомъ стало бы въ главѣ всего дѣла. Съ этой стороны нельзя конечно
отрицать благотворнаго участія ученаго общества въ составленіи сло-
варя. Но въ Германіи, яри маломъ уваженіи, которымъ пользовался
отечественный языкъ, академіи, охраняющія преимущественно класси-
ческую и восточную филологію, естественныя науки и исторію, никогда
не оказывали содѣйствія ни къ начертанію новаго, ни къ поддержанію
начатаго уже нѣмецкаго словаря. Отъ первыхъ нашихъ лексикогра-
фовъ до Аделунга и Кампе, вообще всѣ наши словари печатались
безъ всякаго общественнаго поощренія или пособія, и къ стыду на-
шему, памятники отечественнаго языка, по большей части, издавались
при самыхъ скудныхъ средствахъ, чуть не противъ воли бравшихъ
на себя издержки, почти безъ всякаго вознагражденія издателямъ А).
Перехожу къ частнымъ замѣчаніямъ:
1. Словарь есть азбучная роспись словъ какого-нибудь языка. По-
нятіе о немъ обнаруживаетъ основную разность древнихъ и новыхъ
яременъ. Выраженія Wörterbuch не знало еще 17-е столѣтіе; сколько
мнѣ извѣстно, первый употребилъ его Крамеръ (1719) по образцу
нидерландскаго woordenboek; отъ насъ оно перешло къ Шведамъ и
Датчанамъ. Но прекраснѣе несложное славянское словарь, словникъ,
рѣчникъ отъ слова, рѣчь. Греческое ρηματικον (т. е. βιβλίον) соотвѣт-
ствовало бы нынѣшнему значенію, но древними оно такъ не употре-
блялось.
Греки и Римляне не знали словарей, и названія, впослѣдствіи образо-
вавшіяся въ ихъ языкѣ: lexicon, glossarium, dictionarium, [201] voca-
bularium, заключаютъ въ себѣ другой смыслъ: Xe$tx6v (βιβλίον) отъ
AeSiç, dictionarium отъ dictio, есть сборникъ оборотовъ, выраженій;
glossarium объясняетъ старинныя, непонятныя реченія, содержитъ въ
себѣ глоссы; vocabularium предлагаетъ немногія только слова, собран-
ныя для учащихся или. вообще съ какою-нибудь особенной цѣлью.
Такъ Дюканжъ и Орбелинъ справедливо называютъ свои труды глос-
1) Въ русской литературѣ нельзя не признать благотворнаго значенія академіи въ
дѣлѣ выполненія задачи составленія словаря. Кажется, Я. Гриммъ выпустилъ тутъ
изъ виду весьма важную сторону вопроса, именно степень литературнаго развитія
націи. Безъ Россійской академіи, которая въ 11 лѣтъ составила свой первый словарь,
y насъ, можетъ быть, еще и до сихъ поръ не было бы подобнаго труда. Но точно
такъ же думается, что теперь, послѣ всѣхъ изданій академіи по этому предмету,
дѣло усовершенствованія русскаго словаря успѣшно можетъ быть ведено частными
лицами, лишь бы нашлись приготовленные къ тому люди, которые имѣли бы возмож-
ность посвятить ему всю свою дѣятельность.

150

саріями, французскіе академики свою превосходную выборку—diction-
naire; но отдѣльные, къ изданію какого-нибудь писателя приложенные
реестры не должны бы называться словарями. Если Французы когда-
нибудь дождутся полнаго словаря своего языка, то они конечно дадутъ
ему болѣе вѣрное названіе нежели dictionnaire или lexique. Понятіе
словаря, во всей его обширности, часто выражали еще заглавіемъ:
thésaurus, tesoro, trésor, Sprachschatz, или присоединеніемъ прилага-
тельнаго (totius latinitatis lexicon).
Самимъ древнимъ никогда не приходило на мысль собирать всѣ
слова своего языка, a тѣмъ болѣе языковъ сосѣднихъ варваровъ; они
любили только объяснять отдѣльные слои или ряды словъ,* преслѣдо-
вать въ нихъ извѣстные грамматическіе законы образованія или
выяснять темныя, забытыя выраженія. Ихъ этимологія, иногда замы-
словатая и мудреная, по большей части не знала правилъ науки,
Самая твердая память не могла бы удержать всѣхъ выраженій, ко-
торыя y Грековъ и безъ того способны были къ безконечному развитію;
a если бъ до этого и можно было постепенно дойти совокупными
усиліями многихъ, то оно ни къ чему не повело бы. Какая была бы
польза отъ собранія массы словъ, которое никого не интересовало и
могло быть распространено не иначе, какъ посредствомъ списковъ,
стоившихъ и много труда и большихъ издержекъ? Греки и Римляне
еще и не думали о сравненіи языковъ; они не чувствовали къ тому
ни малѣйшей охоты; не то, конечно, сдѣлали бы въ этой области изу-
мительныя открытія.
Рѣшительную перемѣну произвело только книгопечатаніе, преобра-
зовавшее всѣ науки; послѣдствія этого великаго изобрѣтенія [202],
какъ и паровой силы, до сихъ поръ неисчислимы. Какъ въ глубокой
древности письмо впервые доставило людямъ возможность употреблять
руку самымъ духовнымъ образомъ, дало имъ средства пересылать
свои мысли и передавать ихъ потомству, такъ распространеніе письма
въ печати удесятерило эти средства. Безъ этого изобрѣтенія, послѣ-
довавшее за нимъ возрожденіе классической литературы и реформація
были бы невозможны или, по крайней мѣрѣ, не вполнѣ успѣшны. Съ
тѣхъ поръ, какъ писанное печатается и повсюду читается, возникли
словари, и для языкознанія проложены совершенно новые пути; это
произошло конечно не вдругъ, a дѣлалось мало до малу, сперва слу-
чайно, потомъ все сознательнѣе: наконецъ, поняли, какъ важны полныя
хранилища языковъ. Въ филологическомъ направленіи нынѣшнихъ
миссіонеровъ, языкоученіе можетъ со временемъ пріобрѣсти такую
опору, что оно часто будетъ въ состояніи замѣнять отсутствіе или
утрату историческихъ памятниковъ богатствомъ и остроуміемъ своихъ
соображеній: это мы уже и теперь предвкушаемъ въ нѣкоторой сте-
пени. Но на участіе въ этой новой филологіи всѣ языки земного шара

151

имѣютъ равное право, и ни одинъ не долженъ быть презираемъ, точно
такъ, какъ всѣ слова равно принадлежатъ словарю и въ немъ поль-
зуются одинаковыми правами. Итакъ стремленіе къ полнотѣ въ соби-
раніи и разработкѣ составляетъ для словаря первую потребность :и
этимъ обусловливается всесторонность его употребленія. Ибо все, что
выходитъ изъ печати, назначено для всѣхъ безъ исключенія; что́
всѣмъ должно и можетъ служить, не имѣетъ права исключать или
отвергать что-либо.
Столько же необходимъ для словаря азбучный порядокъ, отъ
котораго зависитъ съ одной стороны возможность полнаго занесенія
и разработки словъ, a съ другой—вѣрность и скорость употреблен|я.
Кто располагаетъ богатыми матеріалами, долженъ въ точности знать,
куда ихъ помѣстить, и не быть принужденнымъ искать, чтобъ удо-
стовѣриться, включено ли уже такое-то слово, или нѣтъ: пчела напе-
редъ знаетъ, въ какую ячейку ей [203] положить медъ. Кому была
бы охота рыться въ словахъ, когда неизвѣстно, гдѣ ихъ найти? Уже
древніе въ своихъ ограниченныхъ сборникахъ соблюдали алфавитный
способъ размѣщенія, a кто теперь отъ него отступаетъ, тотъ грѣшитъ
противъ филологіи.
Но никакой порядокъ такъ не противенъ цѣлямъ словаря, какъ
расположеніе словъ по корнямъ, за которыми слѣдуютъ производныя
и сложныя "реченія; многіе даже при составленіи глоссаріевъ и спи-
сковъ не могутъ воздержаться отъ страсти систематизировать, и отни-
маютъ у грамматики то, что ей принадлежитъ. Заботиться и въ сло-
варѣ объ этимологіи естественно и неизбѣжно; но такъ какъ она,
безостановочно развиваясь, во всѣхъ направленіяхъ расширяетъ по-
знаніе корней, то порядокъ словъ не долженъ быть ею сбиваемъ; '
иначе всякая этимологическая находка влекла бы за собой измѣненія,
и въ словарѣ ни одно слово не стояло бы прочно на своемъ мѣстѣ.
Когда уже есть другіе словари, можно съ пользою располагать по
алфавиту и изслѣдованіе надъ корнями, какъ напр. Миклошичъ издалъ
разные труды этого рода, или Розенъ собралъ особо санскритскіе
корни х). Но одинъ азбучный порядокъ упрочиваетъ за отдѣльными
словами до времени ихъ независимость и нейтральность, которыхъ не
должно нарушать прежде завершенія разысканій, не относящихся къ
словарю.
2. Что составляетъ цѣль словаря? По обширности своего назна-
ченія онъ долженъ имѣть цѣль великую и далекую.
Онъ долженъ быть святилищемъ языка, хранить все богатство его
и содержать открытый къ нему доступъ. Собраніе словъ растетъ, какъ
соты, и становится драгоцѣннымъ памятникомъ народа, котораго про-
шедшее ,и настоящее въ немъ сливаются.
1) Здѣсь нельзя не вспомнить и нашего Шимкевича.

152

Языкъ есть общее достояніе и вмѣстѣ тайна. Сильно привлекая
ученаго, онъ возбуждаетъ и въ толпѣ естественное [204] къ себѣ
сочувствіе и охоту: „Какъ бишь такое-то слово, котораго я не при-
помню?"... „Этотъ человѣкъ странно выражается: что бы онъ хотѣлъ
сказать?".... „На это слово можно найти лучшіе примѣры: поищемъ
въ словарѣ".
Такая охота много облегчаетъ пониманіе. Словарю вовсе не нужно
стремиться къ пошлой ясности; онъ можетъ спокойно прибѣгать къ
обычной обстановкѣ, безъ которой наукѣ такъ же трудно обойтись,
какъ и ремеслу, и читатель либо уже приноситъ съ собой нужное
умѣнье обращаться съ нимъ, либо пріобрѣтаетъ къ тому навыкъ безъ
особенныхъ усилій. Спросите о чемъ-нибудь сапожника или булочника,
и онъ отвѣтитъ вамъ своими словами, которыя рѣдко потребуютъ
толкованія.
Да и нѣтъ никакой надобности, чтобы все было всѣмъ понятно,
чтобы каждое слово было объяснено каждому; пусть онъ пройдетъ
мимо непонятого: можетъ-быть, оно въ слѣдующій разъ сдѣлается ему
доступнѣе. Назовите хоть одну хорошую книгу, которой пониманіе
было бы всякому легко и не оставляло за собой неизмѣримой бездны
смысла. Содержаніе словаря обыкновенно бываетъ такъ полновѣсно,
что многое и ученѣйшихъ ставитъ въ тупикъ, или по крайней мѣрѣ
затрудняетъ. Въ безчисленныхъ случаяхъ и другіе читатели могутъ
оставлять въ сторонѣ то, что́ имъ не подъ силу, что́ не входитъ въ
ихъ кругозоръ или даже отталкиваетъ ихъ. Читатели всякаго званія
и возраста, на необозримыхъ пространствахъ языка, должны посту-
пать по обычаю пчелъ, спускаться только на тѣ травы и цвѣты, ко-
торые ихъ привлекаютъ и нравятся имъ.
Есть множество книгъ съ неудачно-придуманными заглавіями, ко-
торыя ходятъ по бѣлу свѣту и предлагаютъ самую пеструю и неудо-
боваримую смѣсь разнородныхъ знаній. Если бъ распространился
вкусъ къ простой пищѣ родного языка, то словарь могъ бы сдѣлаться
предметомъ домашняго. обихода, и его стали бы читать съ охотой,
иногда даже съ благоговѣніемъ. Только не надо сравнивать привле-
кательную силу рога изобилія, какъ обыкновенно называютъ словарь,
и оказываемую имъ пользу съ жалкими [205] услугами скуднаго
ручного словаря, который раза два въ годъ снимаютъ съ запыленной
полки, чтобы рѣшить споръ, какое изъ двухъ плохихъ правописаній
заслуживаетъ предпочтенія, или отыскать натянутый переводъ всѣмъ
извѣстнаго иностраннаго выраженія.
Какъ велико благотворное вліяніе словаря въ томъ смыслѣ, что
онъ противодѣйствуетъ людямъ, которые щеголяютъ чужеземными
языками, и заставляетъ живѣе чувствовать достоинство, часто даже
превосходство своего; a запасъ наглядныхъ примѣровъ, независимо

153

отъ прямой ихъ цѣли, усиливаетъ любовь къ отечественной литера-
турѣ. Блескъ древнихъ языковъ возвышали и поддерживали поэзія и
произведенія духа; кажется, словарямъ предназначено способствовать
къ упроченію новѣйшихъ "языковъ: вотъ еще причина, почему надо
стараться о распространеніи хорошихъ словарей. Если они не въ си-
лахъ охранять всѣхъ словъ, то по крайней мѣрѣ оберегаютъ большую
часть ихъ; не многіе изъ читателей какого-нибудь словаря станутъ
отрицать, какъ много они ему обязаны въ частностяхъ. Конечно,
всего живѣе слова передаются изъ устъ въ уста; и смотря по раз-
личію странъ, одно племя бываетъ развязнѣе другого и ловчѣе спра-
вляется съ языкомъ, нежели другое. Но брошенное сѣмя можетъ опло-
дотворять и запустѣвшія поляны.
Успѣхамъ языковѣдѣнія благопріятно все, что́ дѣлается для па-
мятниковъ, и поприще его неизмѣримо. Но безъ всякаго сравненія
важнѣйшую помощь оказываетъ ему словарь, который всѣ реченія
представляетъ на опредѣленномъ мѣстѣ въ такомъ удобномъ для
обзора порядкѣ, какого и самый неутомимый трудъ ничѣмъ не мо-
жетъ замѣнить. Словарь похожъ на вооруженное, готовое къ битвѣ
войско, съ которымъ можно совершать чудеса и противъ котораго
безсильны отдѣльные, хотя и самые отборные отряды. Я это испы-
талъ на себѣ, когда хотѣлъ построить древнюю грамматику еще безъ
помощи словаря, a теперь при полной азбучной разработкѣ языка
замѣчаю,.что только такимъ твердымъ и равномѣрнымъ шагомъ можно
дойти до самыхъ отдаленныхъ [206] мѣстъ, которыя иначе остались
бы въ сторонѣ. Подобно часамъ, словарь и для простолюдина долженъ
быть устроенъ съ тою же точностью, къ какой стремится астрономъ,
и вообще онъ можетъ быть вполнѣ полезнымъ только тогда, когда
удовлетворяетъ строгимъ требованіямъ науки.
3. До сихъ поръ понятіе и значеніе словаря разсматривались столь
общимъ образомъ, что выводы отсюда могутъ быть примѣняемы ко
всѣмъ языкамъ; теперь поговоримъ о нѣмецкомъ словарѣ въ особен-
ности.
(Здѣсь считаю нужнымъ передать только вкратцѣ слишкомъ част-
ныя для насъ замѣчанія Якова Гримма).
Объемъ словаря, говоритъ онъ, опредѣляется границами самого
языка. Подъ нѣмецкимъ языкомъ въ собственномъ смыслѣ надобно
разумѣть употребляемый тѣми Нѣмцами, которые остались въ поли-
тическомъ союзѣ. Этотъ языкъ раздѣляется на верхне- и нижненѣ-
мецкое нарѣчіе, между которыми передвижка звуковъ полагаетъ такое
рѣзкое различіе, что послѣднее изъ обоихъ болѣе сходно съ другими
германскими языками, нежели съ верхненѣмецкимъ нарѣчіемъ. По-
этому нижненѣмецкія реченія не могутъ найти мѣста въ нѣмецкомъ
словарѣ. Но за то для него чрезвычайно важно познаніе всѣхъ верхне-

154

Вопросъ о періодѣ времени, какой долженъ войти въ предѣлы словаря, осо-
бенно важенъ y насъ. Мѣра включенія въ него церковно-славянскихъ словъ всегда
будетъ самымъ затруднительнымъ пунктомъ задачи. Кажется, всего справедливѣе я
проще было бы отдѣлить на первый случай всю ту часть литературы, которая отмѣ-
чена церковнымъ шрифтомъ, и ограничиться тою, которая живетъ въ гражданской
грамотѣ. Русскій словарь обнялъ бы слѣдовательно, собственно говоря, только 18-ft я
19-й вѣкъ. Но къ нему надо бы еще присоединить: 1) русскія слова изъ древнихъ
нѣмецкихъ народныхъ говоровъ, и здѣсь Яковъ Гриммъ съ особенной
похвалой отзывается объ областныхъ словаряхъ: баварскомъ Шмеллера
и швейцарскомъ Стальдера, изъ которыхъ первый онъ ставитъ еще
гораздо выше послѣдняго. Упомянувъ потомъ объ эльзасскомъ и алле-
манскомъ отличіяхъ, онъ прибавляетъ: „однакожъ изъ всѣхъ этихъ
нарѣчій нельзя заимствовать непосредственно, т. е. безъ устраненія
звукового различія, съ которымъ отчасти теряется и прелесть ихъ\
4. Мы видѣли, какому ограниченію подлежитъ понятіе нѣмецкаго
словаря по пространству; спрашивается, какіе предѣлы должны быть
положены ему во времени?
Верхненѣмецкій языкъ распадается на три періода. Древнѣйші&
памятники его, отъ 7-го до 11-го столѣтія, образуютъ/древне-верхне-
нѣмецкій періодъ; отъ 12-го же до середины 15-го идетъ средне-
верхненѣмецкій; необходимо отличать оба эти періода какъ между
собой, такъ и отъ ново-верхненѣмецкаго, потому что формы стараго
языка полнѣе и благороднѣе формъ средняго, a эти чистотою далеко
превосходятъ нынѣшніе. Въ словарѣ часто нужно было прибѣгать къ
древне-верхненѣмецкому и даже къ готскому, чтобы добраться до
самой древней и правильнѣйшей формы какого-нибудь реченія. Еще
чаще, и особенно ради живости выраженій, вносимы были средне-
верхненѣмецкіе примѣры, такъ что иному читателю можетъ даже по-
казаться, что ихъ слишкомъ много. Необходимость ихъ понималъ
иногда уже Аделунгъ, но древне-верхненѣмецкіе приводитъ онъ рѣдко,
готскихъ y него вовсе нѣтъ.
Главное дѣло въ томъ, чтобы по возможности исчерпать объемъ
всего ново-верхненѣмецкаго періода и тамъ не только достигнуть по-
ниманія отдѣльныхъ выраженій, но и возбудить снова любовь къ за-'
бытымъ писателямъ. Всего ошибочнѣе было бы отвернуться отъ ста-
рины и самодовольно отмежевать нѣмецкому словарю тѣсное простран-
ство настоящаго, какъ будто какое-нибудь время можетъ быть понято
только изъ самого себя и обойтись безъ того, что́ устарѣло, вышло
изъ употребленія. Уже и y Гёте надо часто отличать прежній способъ
выраженія отъ позднѣйшаго, потому что онъ въ теченіе своей долгой,
богатой жизни постепенно обращался къ другимъ формамъ и словамъ.,
Еще чаще попадаются y Виланда слова, которыхъ новѣйшіе писатели
почти никогда или даже вовсе не употребляютъ *).

155

Каждый языкъ находится подъ вліяніемъ не только ближайшаго
къ нему круга, но отчасти и болѣе отдаленныхъ, обширнѣйшихъ кру-
говъ, которыхъ сознаніе еще не вполнѣ имъ утрачено, [208] какъ
иногда передъ памятью внезапно возстаютъ самые отдаленные пред-
меты. Невыносимыйъ стѣсненіемъ для языка было бы лишеніе его
права брать назадъ свою собственность и пользоваться. знаменатель-
ными словами, отъ древности получившими торжественность. Языкъ,
который, сверхъ своего наличнаго ходячаго запаса, не имѣлъ бы при-
береженной денежки и кое-какихъ рѣдкихъ монетъ, былъ бы бѣдный
языкъ; выставить эти сокровища есть дѣло словаря.
Съ тѣхъ поръ, какъ мы познакомились съ забытыми поэтическими
произведеніями среднихъ вѣковъ, a за ними еще открываемъ угасаю-
щую древне-верхненѣмецкую поэзію, намъ вдругъ представились въ
благопріятнѣйшемъ свѣтѣ и всѣ послѣдующія4 столѣтія, потому что
точное познаніе старины не допускаетъ пробѣловъ и въ позднѣйшемъ
времени. Геллерта и Гагедорна мы не понимаемъ безъ Каница и Гюн-
тера, a этихъ безъ Опица и Флеминга: какъ же намъ отказаться отъ
бо́льшаго могущества 16-го столѣтія? Языкъ Лютера, доселѣ живущій
въ библіи, не могъ бы быть вполнѣ изученъ, если бъ былъ вырванъ
изъ цѣпи явленій своего времени. Никакой нѣмецкій словарь не мо-
жетъ обойтись безъ Лютера и Гансъ-Сакса; слѣдовательно ему при-
надлежатъ и современники этихъ мужей, a если бъ онъ не выполнилъ
такого требованія, то не имѣлъ бы существеннаго достоинства и зна-
ченія.
5. Какіе y насъ предшественники и что ими сдѣлано?
(Пропуская здѣсь мало поучительныя для насъ замѣчанія Якова
Гримма о первыхъ начаткахъ и опытахъ нѣмецкихъ словарей, обратимся
къ тому, что онъ говоритъ о трудахъ Аделунга, Кампе и ихъ послѣдо-
вателей).
[209] По смерти Готшеда(1766), который незадолго передъ тѣмъ
издалъ неудовлетворительные образцы пространнаго нѣмецкаго словаря,
Аделунгъ взялся за это дѣло и въ послѣдующее время трудился надъ
нимъ неутомимо. Можно принять, что оно исключительно занимало его
во все продолженіе 70-хъ годовъ; второе изданіе, появившееся посте-
пенно въ 90-хъ годахъ, стоило уже меньшихъ усилій. Оно, до мно-
гимъ пропускамъ, которые не вознаграждаются кое-какими дополне-
памятниковъ исторіи и народной литературы, грамотъ, пѣсенъ, сказокъ, пословицъ и
т. п., 2) корни церковно-славянскіе, встрѣчающіеся въ производныхъ или составныхъ
русскихъ словахъ. Само собою разумѣется, что въ этотъ словарь должны бы войти и
тѣ церковно-славянскія слова, которыя употреблялись нашими свѣтскими писателями
послѣ введенія гражданской печати. Что касается до писателей духовныхъ, то изъ
ихъ трудовъ слѣдовало бы извлекать слова съ осмотрительностью.

156

ніями, стоитъ ниже перваго, a въ языкоизслѣдованіи не подвигаться;
впередъ, но стоять на мѣстѣ—почти то же, что итти назадъ.
Несмотря на употребленный имъ непомѣрный трудъ, скромный
ученый назвалъ первое изданіе опытомъ. Надо согласиться, что ни-
когда еще не было столь тщательно и настойчиво выполненнаго труда
по нѣмецкому языку, и этотъ словарь долженъ былъ произвести самое
благопріятное впечатлѣніе. Его главное достоинство заключалось, во-
первыхъ, въ богатомъ запасѣ словъ, который составленъ былъ, хотя
съ нѣкоторою сдержанностью, но за то въ строжайшемъ порядкѣ, и
превосходилъ по обилію всѣ прежніе сборники, a во-вторыхъ—въ спо-
койномъ и осмотрительномъ развитіи значеній, правда ужъ слишкомъ
широкомъ, но подкрѣпленномъ хорошо прибранными примѣрами. Все
здѣсь носитъ отпечатокъ невозмутимаго, равномѣрнаго труда, который
скоро достигъ высшей точки, какой только могъ достигнуть, и остался
свободнымъ отъ всякаго вліянія фантазіи..
Здѣсь, послѣ долгаго времени, снова соблюденъ былъ строгій азбуч-
ный порядокъ, и всѣ увидѣли его преимущества; но первый законъ
для словаря — безпристрастное принятіе и охраненіе всѣхъ выраженій—
принесенъ былъ въ жертву ошибочному взгляду Аделунга на свойства
нашей письменной рѣчи. По его мнѣнію, только употребительный въ
верхней Саксоніи утонченный нѣмецкій языкъ, какъ бы придворный
языкъ учености, можетъ служить нормою, хотя ни одинъ классическій
писатель не употреблялъ его. Изъ высокаго тона, такъ думалъ онъ,
языкъ спускается въ благородный, изъ благороднаго въ фамильярный,
[210] a потомъ въ низкій и простонародный; простонародный же не-
достоинъ вниманія языкоизслѣдователя, который низкое принимаетъ
въ соображеніе только изъ уваженья къ комическому: словъ этого
рода, говоритъ онъ, въ первомъ пылу допущено въ словарь слишкомъ
много. Сверхъ того словарь не глоссарій и не долженъ быть слишкомъ
щедръ на устарѣлыя слова. Такъ разсуждалъ Аделунгъ.
Между тѣмъ нѣмецкая поэзія достигла блестящаго развитія, a онъ
не показалъ ни малѣйшей воспріимчивости къ ней, и второе изданіе
его словаря нисколько не обогатилось тѣмъ, что́ всѣхъ воодушевляло.
Его равнодушіе должно было непріятно поражать всѣхъ людей съ
поэтическимъ настроеніемъ; наконецъ Фоссъ высказалъ долго сдер-
жанную хулу,—высказалъ ее умно и рѣзко, но несправедливо, потому
что не умѣлъ оцѣнить той обильной общеполезной жатвы, какую со-
бралъ Аделунгъ въ тѣсныхъ, добровольно назначенныхъ себѣ предѣ-
лахъ; Фоссъ лучше его былъ знакомъ съ литературой 16-го и 17-го
столѣтій, но въ древнемъ языкѣ познанія обоихъ были слишкомъ не-
достаточны, и нельзя назвать удачною такую хулу, изъ которой для
худящаго проистекаетъ еще большее осужденіе. Несмотря на частые
промахи Аделунга, доказывающіе незнакомство съ старинными фор-

157

мами языка, словарь его выдержитъ еще не одинъ порывъ вѣтра, еще
долго будетъ сохранять свое значеніе, и долго изыскатели будутъ съ
нимъ совѣтоваться.
Вскорѣ по окончаніи второго изданія Аделунга и послѣ долгихъ
приготовительныхъ работъ, явился въ 1807—1811 годахъ нѣмецкій
словарь Кампе, — тяжелый, далеко уступающій предыдущему трудъ,
вызванный желаніемъ съ одной стороны пополнить сборникъ недо-
стающими y Аделунга словами (которыя, при алфавитномъ порядкѣ,
легко было отыскать), a съ другой стороны, изъ угожденія неоснова-
тельному пуризму, изгнать изъ нѣмецкаго языка всѣ иностранныя
реченія. У Аделунга все какъ будто вылилось съ разу и зрѣло обду-
мано; . здѣсь же, вмѣстѣ съ Кампе работали двое сотрудниковъ раз-
ныхъ свойствъ и способностей; [211] они старались наскоро сработать
словарь, который могъ обойтись безъ учености, такъ какъ отбросилъ
всѣ этимологическія производства, и „рѣчь ежеминутно мучащаяся въ
родахъ" служила пищею торопливо схватывающей, a не спокойно-
прилежной дѣятельности собирателя.
Въ самомъ дѣлѣ, нельзя не сказать, что многія изъ пропущенныхъ
Аделунгомъ словъ помѣщены y Кампе и что въ набросанномъ со всѣхъ
сторонъ сорѣ могутъ скрываться годныя зерна, которыхъ расположеніе
въ азбучномъ порядкѣ заслуживаетъ благодарности; но не видно ни
плана, ни точности въ занесеніи какъ старинной, такъ и новой лите-
ратуры; выписки же обезображены множествомъ опечатокъ. Масса до-
полненій состоитъ преимущественно изъ сложныхъ словъ, какихъ, по
свойству нашего языка, можно образовать цѣлыя сотни. Исчисленіе
ихъ въ словарѣ доказываетъ не богатство языка, a только насиліе
синтаксису его. Что касается до частицъ, то конечно допустить при-
соединеніе каждой изъ нихъ къ простымъ словамъ во всѣхъ возмож-
ныхъ случаяхъ значило бы открыть широкій путь произволу; тогда,
языкъ сталъ бы походить на естественное дерево, y котораго сучья,
вѣтки и листья разрослись во всѣ стороны. Въ аналогіи данъ языку
могущественный законъ; но въ исключеніяхъ и отступленіяхъ отъ нея
опять-таки скрываются правила, которыя должны быть соблюдаемы. Я
не утверждаю, чтобы трудившіеся надъ словаремъ Кампе хотѣли со-
брать всѣ возможныя словосоставленія съ частицами, но для многихъ
словъ этого рода они довольствуются тѣмъ, что слѣдуютъ одной ана-
логіи или приводятъ такіе примѣры, которые не въ состояніи дока-
зать живого происхожденія сложнаго слова. Не всѣ подобныя слова
рѣшительно негодны, но они непріятны, когда не могутъ быть доста-
точно подкрѣплены, и большая часть ихъ возбуждаетъ сомнѣніе. Если
прибавимъ, что сверхъ этой страсти употреблять во зло способность
нѣмецкаго языка къ произведенію и составленію словъ, Кампе при-
держивается несноснаго пуризма, о которомъ скоро будетъ говорено

158

подробнѣе, что онъ съ другой стороны не воспользовался [212] болѣе
близкими и существенными дополненіями къ Аделунгову труду, ко-
торыя представляетъ наша литература, то трудно будетъ признаті
разсматриваемый словарь дѣйствительно годнымъ къ употребленію й
полезнымъ для успѣховъ нѣмецкаго языка. Поставленные передъ сло-
вами знаки конечно не заслуживаютъ одобренія и только увеличи-
ваютъ безжизненность, которого эта книга безъ того страдаетъ.
Нѣтъ надобности распространяться о прочихъ, со времени Аде-
лунга явившихся, нѣмецкихъ словаряхъ, ручныхъ, полныхъ словаряхъ
Морица, Гейнзіуса, Гейзе, Кальтшмидта и другихъ. Они различнаго
вида и устройства, предприняты съ благимъ намѣреніемъ и соста-
влены отчасти съ умѣніемъ; но я сомнѣваюсь, чтобы хоть одинъ изъ
нихъ оказалъ истинныя и прочныя услуги самому языку. Они считаютъ
потребностью описывать, извлекать и сокращать добытые доселѣ ре-
зультаты, вмѣсто того, чтобы возвышать и увеличивать ихъ. Зачѣмъ,
въ отсутствіи земледѣльцевъ, столькимъ ногамъ утаптывать обширную
ниву слова ? лучше бы ей было пролежать нѣсколько времени въ пару.
6. Иноземныя слова.
Всѣ языки, пока они въ здоровомъ состояніи, имѣютъ естественное
побужденіе отстранять отъ себя чужое, a если оно разъ уже вторг-
лось,—вытѣснять его снова или, по крайней мѣрѣ, сглаживать тузем-
ными элементами. Нѣтъ народа способнаго къ развитію всѣхъ воз-
можныхъ звуковъ, и всякій языкъ избѣгаетъ тѣхъ, которые ему не-
свойственны и противны. Что́ справедливо о звукахъ, то еще болѣе
относится къ словамъ.
Когда чуждое слово случайно западетъ въ воды какого-нибудь
языка, то оно носится по нимъ, пока не приметъ его цвѣта и, напе-
рекоръ своей натурѣ, не станетъ похоже на туземное. Это видно въ
особенности на множествѣ мѣстныхъ названій, но также и на другихъ
«ловахъ: Abenteuer, Armbrust, Eichhorn представляютъ совершенно
нѣмецкіе звуки, хотя не имѣютъ ничего общаго съ понятіями: Abend,
theuer, Arm, Brust, Eiche, Horn. Bce равно, что́ они повидимому зна-
чатъ; всякій знаетъ, [213] что они дѣйствительно выражаютъ, и слухъ
нашъ не возмущается ими. Иногда и чисто нѣмецкія, но затемнив-
шіяся выраженія этимъ же способомъ становятся яснѣе, хотя и безъ
смысла: такъ Moltwurf, съ тѣхъ поръ какъ перестали .понимать его,
превратилось въ Maulwurf 1).
*) Есть и y насъ примѣры словъ, осмысленныхъ народнымъ употребленіемъ или
просто измѣненныхъ по недоразумѣнію. Таковы взятыя первоначально изъ другихъ
языковъ: высокосный, шировары, крылосъ. Подобное нѣмецкому Maulwurf предста-
вляетъ наше прилаг. близорукій, передѣланное изъ близорокій иди правильнѣе близ-
зорокій (зоркій), которое до сихъ поръ сохранило свою настоящую форму въ Псков-
ской губ. (см. Опытъ областного словаря). Такое измѣненіе словъ, по требованію на-

159

Путемъ христіанства, латинской учености и сношеній съ сосѣдями,
иноплеменныя слова врывались къ намъ во множествѣ. Нѣкоторыя
были удачно и смѣло передаваемы по-нѣмецки, какъ-то: Taufe, Sünde,
Hölle, Ostern и др. Гораздо большее* число удержалось съ передѣлкою,
напр. Engel, Teufel, Priester, Altar и проч.; изъ peregrinus сдѣлалось
pilgrim, изъ pyrethrum Bertram 1). Ассимиляція была всего сильнѣе,
когда словамъ придавалась и наша своеобразная флексія, напр. глаголы
schreiben и preisen спрягаются въ прошедшемъ schrieb, pries.
Къ принятію иноземныхъ реченій наша старина побуждалась не
только ихъ связью съ преданіями церкви и школы, вмѣстѣ съ рази-
тельнымъ сходствомъ искони родственныхъ словъ, но также ихъ бла-
гообразіемъ и удобствомъ, или лѣнью пріискивать на своемъ языкѣ
соотвѣтствующія имъ выраженія.
Мало по малу отвращеніе къ чуждымъ звукамъ стало ослабѣвать
и уступать мѣсто педантической заботѣ , о сохраненіи полнаго ихъ
выговора; съ этимъ чутье къ родному языку еще болѣе притупилось,
и иноземнымъ словамъ безъ нужды облегченъ доступъ: [214] считали
какой-то заслугой оставлять свое и замѣнять его чужимъ.
Языкоизслѣдованіе и въ особенности словарь обязаны противодѣй-
ствовать безмѣрному и незаконному наплыву чуждыхъ элементовъ и
полагать строгое различіе между двумя весьма несходными видами
иноземныхъ словъ, хотя граница между ними иногда довольно неопре-
дѣленна.
Невозможно исключить всѣхъ тѣхъ, которыя давно укоренились
на почвѣ нашего языка и пустили изъ нея новые отпрыски; посред-
ствомъ многообразныхъ производствъ и составленій, они такъ срослись
съ нѣмецкою рѣчью, что мы безъ нихъ уже не можемъ обойтись. Сюда
относятся напр. имена всѣхъ завезенныхъ къ намъ изъ другихъ странъ
животныхъ и растеній, для которыхъ нѣтъ нѣмецкихъ названій: кто
бы хотѣлъ наприм. отказаться отъ словъ Rose, Röschen, Viole, Veilchen?
Сюда принадлежатъ также онѣмечившіяся уже лѣтъ тысячу тому на-
задъ реченія, какъ-то: Fenster, Kammer, Tempel, Pforte, Schule, Kaiser,
Meister, Arzt, которыхъ туземныя имена либо забыты, либо замѣнены
<болѣе опредѣлительными чужими названіями.
Напротивъ того, нѣмецкій словарь отвергаетъ множество изъ гре-
ческаго, латинскаго, французскаго и другихъ языковъ заимствован-
ныхъ словъ, которыхъ употребленіе y насъ сильно распространилось,
родной этимологіи, замѣтно y насъ особенно въ собственныхъ именахъ; такъ изъ
Сарскаго села народъ, еще прежде оффиціальнаго переименованія этого города, сдѣ-
лалъ Царское село; такъ въ нашихъ историческихъ актахъ, вмѣсто Стокгольмъ,
изстари писалось до самаго Петра Великаго Стеколна.
1) У насъ: налой, просвира, паникадило, исполать, вмѣсто: аналогій, просфора,
поликандило, исполлети́.

160

окончательно усвоенными нашему языку. Правда, они пытались утвер-
диться и занять мѣсто, которое оставалось свободнымъ или изъ кото-
раго они уже вытѣснили было туземное слово; но имъ не удалось въ>
собственномъ смыслѣ водвориться. Они y насъ во многихъ случаяхъ,
кажется, только гости и никто не замѣтитъ ихъ удаленія, какъ скоро
настоящее слово займетъ принадлежащее ему мѣсто. Хотя такія ино-
земныя выраженія и слышатся каждый день, но нѣмецкому языку до
нихъ дѣла нѣтъ, потому что y него есть свои, столъ же хорошія слова,
или что онъ не старается обозначать заключающихся въ нихъ понятій;
для чего напр. сталъ бы онъ пускать въ ходъ большое [215] число ино-
странныхъ цвѣточныхъ названій, употребительныхъ въ садахъ или
теплицахъ? Пусть остаются въ оборотѣ латинскія техническія названія.
Другія конечно болѣе касаются насъ; въ наукѣ и училищѣ, на войнѣ и
посреди мира, во вседневномъ обиходѣ, завелось такъ много иностран-
ныхъ словъ, что только съ помощію ихъ можно заставить понять себя,
Когда сдѣлается яснѣе сознаніе въ достоинствѣ нашего языка и уси-
лится знакомство со всѣми средствами, которыя онъ предлагаетъ намъ
для пріисканія болѣе опредѣлительныхъ и соотвѣтственныхъ выраженій,
тогда уменьшится и употребленіе иностранныхъ словъ. Вообще не надо
забывать, что чужеземныя стихіи занесены въ нашъ языкъ не изъ среды
народа, a введены въ намъ княжескими дворами, приверженными къ
иностраннымъ обычаямъ, принужденнымъ слогомъ присутственныхъ
мѣстъ и канцелярій, a также стремленіемъ всѣхъ наукъ приноравли-
вать свои термины къ иноземнымъ и предоставлять послѣднимъ пре-
имущество передъ каждымъ своимъ словомъ.
Этой привязанности къ иноземному, этого смѣшенія языковъ сло-
варь не долженъ поддерживать; онъ долженъ, напротивъ, честно про-
тиводѣйствовать имъ, стараясь однакожъ вмѣстѣ съ тѣмъ избѣгать
тѣхъ ошибокъ, въ которыя вводятъ непризнанные очистители слова.
Не умѣя вполнѣ оцѣнить красоту и богатство нашего языка, этотъ
докучный пуризмъ преслѣдуетъ и истребляетъ чужое, гдѣ бы оно ему
ни попалось; неуклюжимъ молотомъ куетъ онъ свое негодное оружіе.
Что́ языкъ давно уже имѣлъ, или въ чемъ вовсе еще не нуждается,
то этотъ пуризмъ старается навязать ему, надѣвая на него силою
платье, вывороченное на изнанку *).
а) Братья Гриммы, какъ и нѣкоторые другіе изъ нѣмецкихъ лексикографовъ, со-
вершенно изгнали изъ словаря иностранныя слова, кромѣ тѣхъ, которыя искони сли-
лись съ языкомъ; такъ вы y нихъ напр. не найдете именъ: Uniform, Universität. Дру-
гому правилу слѣдовала наша Академія въ своемъ словарѣ: въ немъ помѣщены всѣ
вошедшія y насъ въ общее употребленіе иностранныя слова. Такая метода русской
лексикографіи вполнѣ оправдывается потребностью нашей публики въ словарѣ, который
бы заключалъ въ себѣ весъ запасъ языка. У насъ еще нѣтъ удовлетворительныхъ сбор-
или по крайней мѣрѣ допускается, хотя они и.не могутъ считать<$

161

[216] 7. Собственныя имена.
Нашъ словарь строго осуждали за то, что онъ опускаетъ собственныя
имена нѣмецкія. Никакое другое обвиненіе не могло обнаружить та-
кого незнанія дѣла; но, говоря объ этомъ предметѣ, я долженъ отли-
чить имена мѣстъ отъ именъ лицъ.
Имена странъ, городовъ, мѣстечекъ, деревень, рѣкъ, рѣчекъ, горъ,
долинъ, низменностей, холмовъ, полей и лѣсовъ очень многочисленны,
и такъ какъ нашъ словарь долженъ бы заняться ими съ большею осно-
вательностію, нежели съ какою разсматриваютъ ихъ имѣющіеся гео-
графическіе словари, то отъ этого слишкомъ увеличился бы объемъ
изданія. Конечно, познаніе и объясненіе этихъ именъ чрезвычайно
важно для языка вообще; но при изслѣдованіи ихъ встрѣчается ве-
ликое затрудненіе. Эти наименованія мѣстъ произошли въ разныя
времена, и нѣкоторыя изъ нихъ восходятъ за эпоху переселенія нѣ-
мецкаго племени въ наши страны. Когда дѣло идетъ о кельтскихъ и
римскихъ остаткахъ въ предѣлахъ Германіи, то прежде всего слѣдуетъ
искать ихъ въ именахъ мѣстъ. Сверхъ того, въ большей части нѣмец-
кихъ земель племена въ разное время смѣнялись, и удаляющіяся или
вытѣсняемыя налагали на отдѣльныя мѣста печать своего особеннаго
нарѣчія. Отсюда слѣдуетъ, что исчисленіе именъ съ бо́льшимъ осно-
ваніемъ должно бы войти въ средне- или древне-верхненѣмецкій сло-
варь, нежели въ ново-верхненѣмецкій, отъ словъ котораго они бы
слишкомъ рѣзко отличались, несмотря на ихъ многократное подно-
вленіе. Но если впослѣдствіи кому-нибудь удастся, всего лучше въ осо-
бомъ сочиненіи, изслѣдовать ихъ точнѣе, то ново-верхненѣмецкій сло-
варь извлечетъ изъ нихъ болѣе пользы, чѣмъ могъ бы извлечь теперь
въ отдѣльныхъ случаяхъ.
[217] Личными именами, даваемыми ври крещеніи, ново-верхненѣмец-
кій языкъ чрезвычайно бѣденъ. Къ чему послужило бы помѣстить здѣсь
пятьдесятъ или сто нѣмецкихъ именъ, жалкій остатокъ безпредѣль-
наго богатства. нашей старины? Нельзя же было бы допустить ино-
земныхъ, по большей части библейскихъ, которыхъ число почти такъ
же велико. Относительно собственно-нѣмецкихъ надо повторить то,
что замѣчено было о мѣстныхъ названіяхъ: наши личныя имена также
возникли y разныхъ племенъ и потомъ уже распространились далѣе,
напр. Сигфридъ произошло въ другой мѣстности нежели Густавъ, Кон-
радъ не тамъ, гдѣ Фердинандъ; ихъ разсмотрѣніе не входитъ въ тѣс-
ный кругъ ново-верхненѣмецкаго словаря. Хотя они моложе прирос-
шихъ къ самой землѣ именъ мѣстностей, однакожъ также принадле-
никовъ иностранныхъ словъ, которые y Нѣмцевъ издаются подъ именемъ Fremd-
wörterbuch и такимъ образомъ дополняютъ словари, исключительно посвященные ихъ
собственному языку. Русскій словарь, въ которомъ не было бы употребительныхъ ино-
странныхъ словъ, представлялъ- бы весьма существенный пробѣлъ.

162

жатъ отдаленной старинѣ. Нѣкогда ихъ насчитывались не сотни, a
тысячи, такъ что одно собраніе ихъ, если бъ оно обнимало всѣ формы
и: видоизмѣненія, составило бы болѣе тома и только полнотою могло
бы дѣйствительно оживиться. Такой сборникъ. прольетъ когда-нибудь
неожиданный свѣтъ на всѣ части д времена нашего языка. Въ сло-
варь должны войти только нѣкоторыя ласкательныя форды именъ,
какъ-то: Benz, Kunz, Götz и друг., которыя болѣе въ связи съ осо-
бенностями нынѣшняго языка. Все прочее надо было исключить.
Наконецъ, позднѣйшія прозванія или родовыя имена (фамиліи),
какъ образованныя изъ употребительныхъ словъ, существительныхъ
или прилагательныхъ, мало поучительны, но весьма многія состоятъ
изъ названій мѣстъ, передъ которыми выпущено означеніе лица, напр.
Vogelweide, Keisersberg означаютъ человѣка изъ Фогельвейде, изъ
Кейзерсберга.
8. Языкъ пастуховъ, охотниковъ, птичниковъ, рыболововъ и т. д.
Л тщательно отыскивалъ всѣ слова древнѣйшихъ состояній народа,
находя, что они доставляютъ самые обильные матеріалы для исторіи
языка и нравовъ. Главные слѣды пастушескаго быта нашей старины
найдутся конечно въ Альпахъ Швейцаріи, Тироля [218] и Штиріи; y
Штальдера и y Шмеллера есть драгоцѣнныя, но еще недостаточныя
извѣстія: кто сообщитъ мнѣ новыя свѣдѣнія, заслужитъ живѣйшую
мою признательность. Всѣ выраженія егерей, сокольниковъ и птични-
ковъ привлекательны по своей свѣжести и простотѣ; они также вос-
ходятъ до глубокой древности и требуютъ внимательнаго разсмотрѣ-
нія; бѣднѣе повидимому языкъ рыболововъ, которые какъ будто такъ
же нѣмы, какъ животныя, ими преслѣдуемыя. Тѣмъ оживленнѣе по
всем вѣроятности бытъ моряковъ, но ново-верхненѣмецкое нарѣчіе
представляетъ весьма скудный запасъ словъ этого разряда: изъ нижней
Германіи и Нидерландовъ заимствованы мало-по-малу почти всѣ слова,
относящіяся къ мореплаванію, вмѣсто которыхъ наша старина конечно
имѣла многія собственныя, несходныя съ нынѣшними названіями. Но,
наравнѣ съ другими нижнегерманскими словами, и большая часть мор-
скихъ реченій не могли найти мѣста въ словарѣ. Бывшія y меня въ
рукахъ пособія для языка виноградарей, который мнѣ бы хотѣлось
изслѣдовать, не облегчили употребленнаго на эту часть труда. Жаль,
что и изданные по горнозаводскому языку сборники не исчерпываютъ
его и составлены безъ ученыхъ объясненій. Болѣе сдѣлано для словъ,
относящихся къ пчеловодству, садоводству и вообще къ земледѣлію,
словѣ, которыя не такъ рѣзко отдѣляются отъ остального состава
языка и болѣе извѣстны въ народѣ. To же можно сказать и о ре-
месленныхъ выраженіяхъ, на которыя еще Аделунгъ обращалъ вни-
маніе. Поваренныхъ и врачебныхъ книгъ издавна очень много, и между
ними есть полезныя для языкоизслѣдованія. Смѣшанный языкъ ни-

163

щихъ, воровъ и мошенниковъ, который отчасти состоитъ изъ нѣмец-
кихъ стихій, былъ собираемъ въ новѣйшее время часто и всего удовле-
творительнѣе; желательно, чтобы языкъ стариннаго ратнаго дѣла под-
вергнутъ былъ особенному изслѣдованію; нѣкоторыми сторонами онъ
сближается съ языкомъ стариннаго рыцарскаго сословія, другими—съ
охотничьимъ.
Въ нашемъ ученомъ сословіи нѣтъ уже болѣе своеобразнаго навыка
въ употребленіи и развитіи нѣмецкаго слова. Духовное [219] красно-
рѣчіе совершенно подчинено закону общаго хода языка и само себя
лишило, въ изреченіяхъ и пѣсняхъ, большей части своего древняго
могущества. Однакожъ между духовными какъ протестантской, такъ
и католической церкви, продолжаетъ обнаруживаться похвальное вни-
маніе къ народному языку и заботливость о собираніи его. Между за-
коновѣдами почти совершенно изгладились всѣ слѣды стариннаго бо-
гатаго судебнаго языка, который сохранялся еще до 16-го или 17-го
столѣтія; нынѣшній юридическій языкъ, болѣзненный и сухой, сильно
обремененъ римской терминологіей.
Долгое время врачи, болѣе всякаго другого сословія, заботились о
разработкѣ нѣмецкаго языка, можетъ быть оттого, что ихъ подстре-
кали къ тому туземныя названія болѣзней или лѣкарствъ, въ особен-
ности же травъ и животныхъ; пріятно видѣть, что со временн изо-
брѣтенія книгопечатанія преимущественно врачи переводили иностран-
ныя книги на нѣмецкій языкъ; составители нашихъ древнѣйшихъ
словарей были врачи же или естествоиспытатели. И въ нынѣшнее
время врачи, при частыхъ сношеніяхъ съ людьми всякаго рода, съ
которыми они разговариваютъ о самыхъ обыкновенныхъ предметахъ,
могли бы въ точности узнать весь объемъ языка и взять простое из-
ложеніе Гиппократа за образецъ, какъ сдѣлать разсказъ о болѣзняхъ
поучительнымъ и для искусства и для жизни; но, сколько мнѣ извѣстно,
въ послѣднія сто лѣтъ между ними не было ни одного языкоизслѣдо-
вателя. Вошедшіе во всеобщее употребленіе латино-греческіе термины
еще затрудняютъ ихъ движенія на родной почвѣ и отбиваютъ y нихъ
охоту воздѣлывать ее. — Химія выражается на ломаномъ латинскомъ
и нѣмецкомъ языкѣ; только въ устахъ Либиха она мастерски владѣетъ
словомъ. — Философамъ, которые понимаютъ точную связь между пред-
ставленіями и словами, должно бы быть сродно углубляться въ тайны
языка, но ихъ превосходство развивается болѣе изнутри и такъ много
зависитъ отъ особенности собственной натуры каждаго, что они мало
обращаютъ вниманія на общеупотребительный языкъ и часто безъ
[220] причины отъ него отступаютъ. — Всѣхъ болѣе соображается съ
нимъ Кантъ, и потому словарь не могъ не пользоваться его живою
рѣчью, насколько она относится къ области нѣмецкаго языка.
9. Непристойныя слова.

164

Раздѣлять языкъ вообще на возвышенный, благородный, дружескій,
низкій и простонародный — ни къ чему не ведетъ, и Аделунгъ этимъ
путемъ придалъ многимъ словамъ ложное значеніе. Какъ часто онъ
измѣняетъ призванію языкоизслѣдователя, говоря: „эти слова такъ
низки, что ихъ почти не стоило бы приводить", и какъ смѣшиваетъ
онъ всѣ эти разряды!
Прилагая непосредственно къ языку сословныя отношенія въ томъ
видѣ, каяъ они являются въ древне-нѣмецкомъ правѣ, я замѣтилъ
слѣдующую простую трилогію. Свободный человѣкъ занимаетъ сере-
дину, изъ которой съ одной стороны отдѣляется благородный, a съ
другой несвободный. — Такъ точно изъ свободнаго языка, изображаю-
щаго полную мѣру естественной способности слова, выходитъ съ одной
стороны благородная, a съ другой — несвободная рѣчь. — Благород-
ное называемъ мы также возвышеннымъ, высокимъ, утонченнымъ; не-
свободное — низкимъ (bas langage), плоскимъ, пошлымъ, мужиковатымъ,
грубымъ, жесткимъ. — Естественный языкъ заключаетъ въ себѣ рас-
положеніе къ обоимъ видоизмѣненіямъ — къ утонченной и къ грубой
рѣчи: изъ благороднаго языка устранена грубая стихія, изъ грубаго—
благородная: грубое, жесткое легко становится нечистымъ, грязнымъ
(sordidum, turpe), утонченное — украшеннымъ и чопорнымъ (ornatum,
molle) или даже соблазительнымъ (lubricum).
Природа научила человѣка скрывать отъ другихъ актъ произрож-
денія и испражненія, a также прятать служащія къ тому части; все,
что оскорбляетъ это чувство цѣломудрія и стыдливости, называется
непристойнымъ (obscoenum). A что не выставляется на глаза толпы,
того не захотимъ мы передать и слуху, того не станемъ произносить.
Но такое запрещеніе не безусловно: [221] такъ какъ эти отправленія
естественны, даже необходимы (naturalia non sunt turpia), то они не
всегда могутъ быть называемы, только тайно: въ извѣстныхъ обстоя-
тельствахъ позволительно означать ихъ и публично.
И здѣсь-то является различіе между украшенной и грубой рѣчью.
Грубая бываетъ часто расположена называть неприличныя вещи, не
прикладывая листа ко рту; утонченная же старается избѣгать какъ
этого, такъ и всего, что имѣетъ не только близкое, но и отдаленное
къ тому отношеніе, или стремится по крайней мѣрѣ прикрывать все
нечистое. Конечно, при этомъ надо имѣть въ виду различныя степени
и настроенія въ нравахъ народовъ. Свобода языка и поэзіи Грековъ
смѣло пользовалась грубою стихіей; римскому языку указаны были
болѣе тѣсные предѣлы, и въ этомъ отношеніи замѣчательно одно письмо
Цицерона (Farn. 9, 32). Неоспоримая, можно сказать, цѣломудренная
жесткость нѣмецкой литературы всего 16-го столѣтія далека отъ
французскаго распутства, отъ чопорности нашего нынѣшняго утончен-
наго общества (моднаго свѣта), которое, напримѣръ, боится произнести

165

такое слово какъ Durchfall (поносъ) и вмѣсто того употребляетъ чу-
жеземное Diarrhöe, подъ которымъ грекъ разумѣлъ совершенно то же
самое, что́ выражаетъ приведенное нѣмецкое слово! Давность употре-
бленія могла же, въ иномъ французскомъ реченіи, привести въ забве-
ніе самую грубую основу, напр. reculer, culbuter, culotte. Находить не-
приличнымъ честное древнее слово hose (франц. chausse) въ высшей
степени нелѣпо.
Помѣщать ли въ словарѣ зазорныя слова, или исключать ихъ? Въ
пособіяхъ, которыя даютъ одни лохмотья языка, можно и должно, не
колеблясь, опускать подобныя слова; это доставитъ такимъ словарямъ
хоть кажущееся достоинство. Иначе они подверглись бы упреку, что
съ намѣреніемъ принимаютъ въ себя то, что подобно многому иному
легко могло бы остаться въ сторонѣ.
Словарь не заслужилъ бы своего названія, если бы онъ умалчи-
валъ слова, вмѣсто того, чтобъ выставлять ихъ наружу. [222] Онъ не
скрадываетъ ни одного жесткаго словечка, ни одной дѣйствительно
живущей въ языкѣ формы, a тѣмъ болѣе — цѣлыхъ рядовъ названій,
которыя существуютъ съ незапамятныхъ временъ и по необходимости
придаются тому, что есть въ природѣ. — Такихъ реченій мы не
имѣемъ права устранять точно такъ же, какъ не можемъ уничтожить
естественныхъ предметовъ, которые насъ безпокоятъ.
Никому не пришло бы въ голову исключить ихъ изъ греческаго
или латинскаго словаря, обнимающаго весь составъ языка; и y Гейн-
риха Стефануса, y Форчеллини не пропущено ни одного непристой-
наго слова, которое можно было отыскать въ источникахъ. Какъ и
въ другихъ областяхъ языковъ, такъ и здѣсь обнаруживается несо-
мнѣнное древнее родство, и здѣсь находимъ общее достояніе почти
всѣхъ одноплеменныхъ народовъ. Языкосравненію вообще и полному
знанію связи нѣмецкихъ нарѣчій между собою вредило бы неспра-
ведливое ограниченіе собранія этихъ словъ, ученая разработка которыхъ
и безъ того уже уменьшаетъ впечатлѣніе ихъ непристойности. — Него-
дующій читатель легче примиряется съ неприличнымъ словомъ, когда
онъ рядомъ съ нимъ встрѣчаетъ соотвѣтствующее латинское или гре-
ческое. Нерѣдко также дурной смыслъ пропадаетъ, когда мы при-
близимъ слово къ его происхожденію, и первоначальное значеніе ока-
зывается благороднымъ,
Въ нѣмецкомъ словарѣ тѣмъ необходимѣе помѣстить и всѣ эти ре-
ченія, что они почерпнуты изъ источниковъ нашего древняго языка
и употреблялись людьми, которые, бывъ одарены болѣе крѣпкими
нервами, нежели говорящіе нынѣ, не отступали передъ рѣзкимъ, гру-
бымъ словцомъ, когда надо было придать силу тому, что они хотѣли
сказать. Правда, самое ихъ вреМя привыкло къ языку болѣе непри-
нужденному, суровому и безыскуственному, который, по нынѣшнимъ

166

понятіямъ, слишкомъ любилъ грязное; но какъ умѣли уже Кейзерс-
бергъ, Лютеръ и особенно Фишартъ умѣрять излишество, a гдѣ нужно
было, они смѣло давали волю языку. Еще и Гёте очень хорошо по-
нималъ, что [223] крѣпкое словцо иногда бываетъ чрезвычайно кстати.
Въ языкѣ нѣтъ ни одного слова, которое бы гдѣ-нибудь не было са-
мымъ лучшимъ и не стояло на своемъ мѣстѣ. Сами по себѣ всѣ слова
чисты и невинны; они только оттого стали двусмысленными, что упо-
требленіе смотритъ на нихъ съ боку и извращаетъ ихъ. Притомъ,
часто было бы невозможно . выразить гнѣвъ или презрѣнье, • сказать
насмѣшку, остроту, брань или проклятіе безъ задорнаго слова, которое
насильно срывается съ языка, и комизмъ потерялъ бы много силы и
разнообразія красокъ, если бъ онъ не могъ .свободно со всѣхъ сторонъ
запасаться выраженіями. Такъ поступалъ Аристофанъ, и слова его во-
шли въ глоссаріи.
Словарь пишется не для нравоученія; это. — научное предпріятіе,
которое должно удовлетворять самымъ многообразнымъ потребностямъ.
Даже въ библіи нѣтъ недостатка въ словахъ, которыя изгнаны изъ
утонченнаго общества. Koro смущаютъ нагія статуи или восковые ана-
томическіе препараты, ничего не опускающіе, тотъ пусть и въ этой
залѣ не останавливается передъ неприличными словами и разсматри-
ваетъ несравненно большее число другихъ.
10. Источники.
Сказано было, что словарь долженъ обнять весь верхненѣмецкій
письменный языкъ, отъ 15-го столѣтія донынѣ, за исключеніемъ соб-
ственныхъ именъ и, какъ само собою разумѣется, большей части обра-
щающихся между нами чужеземныхъ словъ- Количество книгъ, напи-
санныхъ и напечатанныхъ въ четыре столѣтія, неисчислимо; и конечно
принятое правило должно понимать въ такомъ смыслѣ, что никакая
книга. не устраняется преднамѣренно какъ. источникъ, ибо очевидно,
что нѣтъ возможности, . уже въ началѣ этого труда, дѣйствительно
обозначить всѣ книги или хотя большую часть тѣхъ, которыя будутъ
употреблены въ продолженіе его.
Нигдѣ нѣтъ полныхъ росписей этимъ книгамъ; между самыми опыт-
ными знатоками нѣтъ такого, которому всѣ онѣ были бы извѣстны, a
тѣмъ болѣе нѣтъ мѣста, гдѣ бы всѣ они были собраны, [224] Мно-
гихъ сочиненій, не только изъ первыхъ двухъ столѣтій, но и изъ по-
слѣднихъ,. нельзя найти даже и въ богатыхъ библіотекахъ. Наше
собственное собраніе книгъ, при всей своей ограниченности, имѣло по
необходимости то значеніе, что давно знакомыя намъ изданія, бывшія
y насъ подъ руками, предпочитались тѣмъ, хотя и лучшимъ, которыя
можно было бы достать въ другихъ мѣстахъ. Итакъ въ распоряженіи
нашемъ была только малая часть обширной нѣмецкой литературы, и
иногда въ несовершенныхъ изданіяхъ.

167

Изъ нѣкоторыхъ книгъ заимствованы нами только немногія мѣста;
изъ иныхъ даже только отдѣльныя выраженія, попадавшіяся намъ
случайно или съ намѣреніемъ отысканныя. Какая была бы.возможность
прочесть отъ доски до доски всѣ указанныя нами книги, сдѣлать изъ
нихъ извлеченія и занести эти выписки въ словарь? Назначенный ему
объемъ въ такомъ случаѣ распространился бы неимовѣрно.
Къ предположенной полнотѣ надо было стремиться совершенно въ
другомъ смыслѣ. Она должна состоять не въ утомительномъ накопленіи
отрывковъ, a въ точномъ отысканіи всѣхъ отдѣльныхъ словъ, при
которыхъ слѣдуетъ приводить достаточныя, хорошо прибранныя под-
твержденія—когда ихъ много, и не опускать даже самыхъ скудныхъ—
когда нельзя найти лучшихъ. Богатыя и господствующія слова должны
быть выясняемы; бѣдными и забытыми не надо пренебрегать.
Надлежало въ каждомъ столѣтіи призвать на помощь самыхъ мо-
гучихъ и знаменательныхъ свидѣтелей языка и внести въ словарь по
крайней мѣрѣ важнѣйшія ихъ сочиненія. Изъ Кейзерсберга, Лютера,
Ганса-Сакса, Фишарта, Гэте не было еще ни въ одномъ словарѣ пред-
ставлено хоть сколько-нибудь удовлетворительныхъ, a тѣмъ менѣе
обильныхъ извлеченій. Они и теперь не исчерпаны, но путь указанъ
и проложенъ. Къ полному употребленію сочиненій Гэте были, по
счастью, приняты самыя тщательныя мѣры; пусть изъ другихъ писа-
телей будетъ недоставать многаго: изъ Гэте должно быть опущено какъ
можно менѣе.
[225] Намъ предлежала между прочимъ задача представить все
богатство поэзіи, которая во всякомъ языкѣ дѣйствуетъ всего могу-
щественнѣе,—и гдѣ ни развернете нашъ словарь, вы найдете явственно
отдѣляющіеся стихи. Это обстоятельство—не маловажное, a существен-
ное, и должно доставить ему болѣе читателей. Уже присоединеніе къ
прозѣ стиховъ, которые все выясняютъ и какъ мѣсяцъ появляются
изъ-за облаковъ, составляетъ неоцѣненную выгоду. При этомъ стано-
вится также насравненно легче находить снова то, что разъ было
пріискано. Уже Аделунгъ и Кампе понимали, какъ необходимо по-
ступать такимъ образомъ, но они не довольно выписывали изъ стихо-
твореній. Линде и Юнгманъ въ своихъ превосходныхъ словаряхъ,
польскомъ и чешскомъ, составленныхъ съ примѣрнымъ прилежаніемъ,
затрудняютъ доступъ поэзіи.и печатаютъ ее, какъ прозу. Но трата
мѣста съ лихвой вознаграждается наглядностью.
Естественно было, .при самомъ началѣ работы, искать помощи для
просмотра источниковъ и изготовленія выписокъ: къ доставленію ея
ничего не было упущено со стороны издателей, съ готовностью при-
нявшихъ на себя и значительныя, сопряженныя съ тѣмъ издержки.
Такимъ образомъ произошли весьма полезные и дѣйствительно необхо-
димые сборники; но, несмотря на то, что для составленія ихъ. былъ

168

начертанъ и принятъ въ основаніе точный планъ, эти сборники, по
разнымъ свойствамъ писателей и по различію умѣнія и вкуса дѣлав-
шихъ выписки, вышли очень разнообразнаго достоинства. Нѣкоторыя
извлеченія были вполнѣ удовлетворительны, другія требовали бо́ль-
шихъ или меньшихъ исправленій. Иныя очень запоздали или и вовсе
не были доставлены.
11. Подтвержденіе словъ примѣрами.
Слова требуютъ примѣровъ, примѣры нуждаются въ надежномъ
ручательствѣ, безъ котораго значеніе ихъ было бы не полно. Не до-
вольно и самаго имени автора; надобно дать возможность отыскать
всякое мѣсто въ книгѣ, откуда оно взято. Такая легкость отысканія
очень пріятна читателю, потому что какъ ни искусно извлечены при-
мѣры, онъ не рѣдко чувствуетъ потребность [226] видѣть ихъ въ связн
съ предыдущимъ и послѣдующимъ: вникая глубже, онъ рядомъ съ
приведенными выраженіями находитъ еще что-нибудь такое, что со-
общено не было, и такимъ образомъ все становится ему понятно. И въ
классической филологіи принято за правило указывать на источники
всякаго заимствованія. Ссылки безъ надлежащихъ подкрѣпленій то
же, что случайно набранные, недостовѣрные, не присяжные свидѣтели.
Самымъ удобнымъ способомъ указаній представляются ссылки на томъ
и страницу. Само собою разумѣется, что съ старинными, особенно
книгами 16-го столѣтія, это не всегда возможно и что въ такомъ случаѣ
надобно придумать другой способъ указаній.
Могутъ замѣтить, что иногда помѣщено слишкомъ много выписокъ,
особенно изъ Лютера и изъ Гэте. Но надобно было вполнѣ и наглядно
показать вліяніе перваго на языкъ, и силу, съ какою второй владѣетъ
имъ; всякій согласится, что даже въ повторяющихся выраженіяхъ
каждый оборотъ заключаетъ въ себѣ особенный интересъ. При мно-
жествѣ словъ примѣры помѣщены въ такомъ изобиліи съ намѣреніемъ,
чтобы нельзя было сомнѣваться въ обширности употребленія этихъ
словъ; и наоборотъ, малое число примѣровъ даетъ знать, что слово
употребляется неохотно. Выписки должны не только сами по себѣ
нравиться своимъ содержаніемъ, но и раскрывать полную исторію
слова, давая проникнуть во всѣ изгибы его значенія.
12. Терминологія.
Между филологами давно утвердились латинскіе термины, которые
даже въ употребительныхъ сокращеніяхъ всѣмъ понятны и которыхъ
безъ неудобства нельзя измѣнять. Къ чему въ нѣмецкихъ или сла-
вянскихъ словаряхъ замѣнять ихъ туземными выраженіями? Такіе
новые термины не только были бы неясны для Нѣмцевъ и Славянъ,
но и мѣшали бы распространенію сочиненій въ другихъ странахъ.
Датчанинъ Раскъ испестрилъ свои труды неловкими грамматическими
наименованіями этого рода, a за нимъ многіе Исландцы стали приду-

169

мывать и другіе. Объ этихъ [227] нововведеніяхъ можно то же ска-
зать, что выше замѣчено было о неалфавитной системѣ звуковъ: ни-
какая память не удержитъ ихъ; они стоятъ пугалами только въ кни-
гахъ, которыя себѣ же во вредъ приняли эти безплодныя изобрѣтенія.
Хотя пуризмъ всегда спѣшилъ передавать эти выраженія на нѣмецкій
языкъ, однакожъ его неуклюжія составныя слова оставались безъ
пользы, и давнишнія названія всякій разъ возвращались на прежнее
мѣсто.
Буквами m. f. п. всего проще означаются роды: вмѣстѣ съ тѣмъ
эти три буквы однѣ уже показываютъ, что слово есть имя существи-
тельное; прилагательное, не способное принимать всѣ три рода, остается
безъ этого означенія. — Указывать въ словарѣ различіе склоненій,
кажется, излишне; всякое замѣчательное отступленіе отъ правилъ
обозначается особо, или слѣдуетъ изъ примѣровъ.
Глаголъ въ нѣмецкомъ языкѣ узнается по самому окончанію. —
Отдѣлять залоги дѣйствительный, страдательный и medium нѣтъ на-
добности, или вѣрнѣе — возможности, такъ какъ въ нашемъ языкѣ
совсѣмъ нѣтъ двухъ послѣднихъ формъ. Но кажется, вмѣсто того
чтобы принимать дѣйствительные и средніе глаголы, точнѣе было бы
противополагать между собою переходящіе и непереходящіе (transitiva
я intransitiva), потому что наши глаголы по большей частя способны
принимать и то и другое значеніе: называть переходящій глаголъ
имѣющимъ цѣль (zielend), a непереходящій — безцѣльнымъ (ziellos)
неудобно. Нидерландцы зовутъ первый побудительнымъ (bedi-ijend), a
второй безстороннимъ (onzijdig), что́ соотвѣтствуетъ названію neutrum
въ именахъ, однакожъ вовсе не указываетъ на непереходящее зна-
ченіе глагола: ходящій можетъ двигаться вправо или влѣво и слѣдо-
вательно непремѣнно направляется въ какую-нибудь сторону. — По
примѣру Нидерландцевъ нѣкоторые пробовали такъ называемый пра-
вильный глаголъ означать ровнотекущимъ (gelijkvloeîjend), a непра-
вильный—неровнотекущимъ (ongelijkvloeijend); но такъ какъ отступленія
именно показываютъ древнѣйшій законъ флексіи, [228] то кажется,
нельзя было выбрать менѣе удачнаго наименованія. — По важности
признаковъ такъ называемой неправильности, я всегда давалъ такимъ
формамъ мѣсто въ алфавитномъ порядкѣ, что́ всего явственнѣе вы-
ставляетъ ихъ; все же прочее видно изъ примѣровъ.
13. Опредѣленія.
Труднѣе будетъ оправдать присоединеніе къ слову латинскихъ
выраженій, объясняющихъ значеніе его, хотя необходимость латин-
ской терминологіи уже пролагаетъ имъ путь. — Въ обоихъ случаяхъ
одинаковая польза. — Можно бы видѣть въ томъ ошибочное возвра-
щеніе къ старинному обычаю, оставленному Аделунгомъ и всѣми
позднѣйшими лексикографами нашими. — Почти всѣ словари другихъ

170

языковъ, нынѣ появляющіеся, отвергаютъ помощь латыни, однакожъ
Boiste, напр., часто еще прилагаетъ латинское слово къ французскому..
Считаютъ всякій языкъ освобожденнымъ отъ школьнаго ига латыни
и видятъ какую-то честь въ томъ, чтобы объяснять его одними соб-
ственными средствами. — Составители словаря La Crusca конечно лю-
били свой родной языкъ, но они нисколько не затруднялись прида-
вать итальянскому слову латинское въ проводники и помощники..—;
Толкуемъ же мы готское или древне-верхненѣмецкое слово посред-
ствомъ нововерхненѣмецкаго; такъ точно почти нѣтъ надобности дока-
зывать, что всякое слово всего лучше объясняется не само собой, &
другими словами.
Чего достигаютъ отклоненіемъ помощи, какую намъ доставляетъ
извѣстнѣйшій и точнѣйшій изъ всѣхъ языковъ? Обременяютъ себя
самыми подробными и безполезными толкованіями.
-Когда я къ слову Tisch (столъ) приставлю лат. mensa, то на первый
случай сказано довольно, a что́ нужно еще прибавить, видно изъ по-
слѣдующаго. Вмѣсто того столъ опредѣляютъ такъ: возвышенная доска,
передъ которою стоятъ или сидятъ для отправленія на ней разныхъ
работъ, или еще: возвышенная или покоящаяся на ножкахъ плоскость,
передъ которою или y которой исполняютъ разныя занятія. — Впро-
чемъ и то правда, что [229] въ словѣ τράπεζα вм. τετράπεζα. не заклю-
чается ничего, кромѣ представленія четвероногости, — свойства, при-
надлежащаго одинаково и стулу и всякой другой утвари, устроенной
на этомъ числѣ ножекъ.
Опредѣленіе носа гласитъ: выдающаяся или возвышенная часть
человѣческаго или животнаго лица непосредственно надъ ртомъ, сѣ-
далище и орудіе органа обонянія. Опредѣленіе кисти руки: членъ y
человѣка для хватанія и держанія. — Это было бы коротко и ясно;
итакъ надо подробнѣе: крайняя часть руки y человѣческаго тѣла отъ
конца локотной кости до оконечностей пальцевъ со включеніемъ ихъ.
Подобныя опредѣленія относятся къ физіологіи, такъ точно какъ слѣ-
дующее было бы прямо взято изъ ботаники: лилія есть растеніе съ
цвѣткомъ, имѣющимъ видъ колокольчика, принадлежащее къ разряду
растеній съ шестью тычинками и однимъ пестикомъ.—О такомъ мно-
горѣчіи скучныхъ опредѣленій, которое со времени Аделунга напол-
няетъ нѣмецкіе словари, Фришъ и Штилеръ еще не имѣли ни малѣй-
шаго понятія и спасались отъ этого хлама употребленіемъ латинскихъ
словъ.
Это* вовсе не значитъ, чтобы языкоизслѣдователь вездѣ могъ обой-
тись безъ частностей, которыя заключаются въ объясненіи; наравнѣ
съ. другими признаками, отличающими предметъ, онъ ихъ выставитъ
на видъ, какъ скоро. въ томъ почувствуется надобность и когда нужно
будетъ связать съ ними развитіе какого-нибудь значенія; но въ большей

171

части случаевъ оказывается излишнимъ за каждымъ словомъ, котораго
понятіе разомъ передано латинскимъ выраженіемъ, исчислять еще всѣ
его свойства. :
Отъ прилагаемыхъ латинскихъ словъ никакъ нельзя требовать,
чтобы они во всѣхъ отношеніяхъ соотвѣтствовали нѣмецкимъ, что́
при различіи языковъ было бы невозможно. — Они должны какъ бы
только указывать путь къ центру слова, къ той точкѣ его главнаго
значенія, откуда уже можно свободно и непринужденно осматриваться
во всѣ стороны.—Какъ опредѣленіе не имѣетъ возможности исчислить
всѣ существенные и случайные [230] признаки предмета, такъ латин-
скій языкъ еще менѣе стремится исчерпать толкованіе слова; это
всего лучше можетъ быть достигнуто прибавленіемъ нѣмецкаго пояс-
ненія.
Нельзя также требовать, чтобы всѣ употребленныя въ словарѣ
латинскія выраженія *были понятны для всѣхъ его читателей; не по-
нимающіе по-латыни, перескакиваютъ ихъ и все-таки пользуются сло-
варемъ; точно такъ же, какъ не останавливаются на словахъ, которыя
по своему содержанію вовсе не привлекаютъ ихъ.—Для образованныхъ
женщинъ латинскія выраженія столько же мало будутъ помѣхою при
чтеніи словаря, какъ ихъ не отталкиваютъ отъ чтенія газетъ встрѣ-
чающіеся здѣсь юридическіе, военные и дипломатическіе термины. —
Каждый читатель приноситъ съ собой множество разнообразныхъ
условій пониманія, которыя облегчаютъ ему доступъ къ словарю: же-
ланіе руководить его на всякомъ шагу—не можетъ входить въ планъ
научнаго труда, который преслѣдуетъ высшія цѣли. — Способность
пользоваться словаремъ будетъ увеличиваться отъ самаго употребленія
его, Когда одной говорливой француженкѣ хотѣли навязать грамма-
тическія правила, то она съ живостью отвѣчала: mais je suis la gram-
maire en personne; такъ тотъ, кто самъ въ себѣ носитъ и предпола-
гаетъ способность къ языкамъ, можетъ совѣтоваться съ этою книгой,
не смущаясь латинскими реченіями х).
J) Съ мнѣніемъ Я. Гримма о безусловномъ превосходствѣ способа объясненія
словъ латинскимъ ихъ переводомъ нельзя согласиться. Для кого назначается словарь?
безъ сомнѣнія, для массы общества, для людей всѣхъ званій, между прочимъ и для
женскаго пола. Что такова именно мысль самого Я. Гримма о назначеніи словаря,
видно изъ многихъ мѣстъ его вступленія. Но латинскія объясненія даютъ словарю
характеръ ученый и дѣлаютъ цѣлую, весьма существенную часть состава его недо-
ступною большинству націи. Это конечно и было однимъ изъ основаній того упрека,
который германская критика уже сдѣлала словарю братьевъ Гриммовъ: она обвинила
его въ слишкомъ ученомъ характерѣ, въ непрактичности, и замѣтила, что съ этой
стороны онъ много уступаетъ Аделунгову лексикону, который, несмотря на свою
старину, остается покуда незамѣнимымъ. Такой взглядъ германскихъ критиковъ мо-
жетъ служить намъ весьма важнымъ указаніемъ относительно правилъ составленія
русскаго словаря: то, что слишкомъ учено для германской публики, конечно еще

172

[231] 14. Средства къ образованію словъ.
Никакой языкъ не можетъ развить въ себѣ всѣхъ звуковъ, или
сохранить безъ измѣненія тѣ, какіе въ немъ есть; такъ же точно ему
принадлежатъ далеко не всѣ формы, и многія, которыми онъ прежде
владѣлъ, съ теченіемъ времени утратились.—Уклоненіемъ различныхъ
нарѣчій изъ великаго круга исконнаго родства ихъ, отдѣльные языки
вступаютъ въ особые вновь образовавшіеся круги, которымъ можетъ
быть чужда своебытность остальныхъ. Такъ объясняется разнообразіе
происшедшихъ изъ одного источника языковъ. Въ каждомъ языкѣ
нарушенное равновѣсіе опять возстановляется.
Таково исторически пріобрѣтенное достояніе языка, какъ оно ни
богато или ни бѣдно; совсѣмъ другое — считающееся только возмож-
нымъ, вымышленное, но не дѣйствительное расширеніе его по всѣмъ
способамъ образованія. Тамъ, т. е. въ историческомъ [232] развитіи,
всѣ движенія языка естественны и непринужденны; здѣсь онъ являлся
бы искаженнымъ и изувѣченнымъ.
Кто бы могъ придать нашему языку хоть одну двугласную, которая
никогда не была ему свойственна? Легче, повидимому, размножать
употребительныя производства или соединять слова, которыя никогда
не бывали между собой связаны, но и этому противится обычай языка,
когда слово не оправдывается необходимостью или ловкостью его со-
ставленія. Одна возможность слова не есть еще доказательство его
дѣйствительности или годности.
менѣе было бы пригодно для русской. Вотъ почему мы въ своихъ лексикографиче-
скихъ трудахъ должны, кажется, еще болѣе брать въ примѣръ Французовъ, нежели
Нѣмцевъ: словари первыхъ отличаются особенно своею примѣнимостью къ потребно-
стямъ общества. Отсюда не слѣдуетъ, чтобъ намъ не нужно было принимать въ со-
ображеніе и началъ, которыми руководствуются Нѣмцы; но при этомъ мы должны
остерегаться ихъ умозрительныхъ увлеченій. На употребленный братьями Гриммами
способъ объясненія словъ одинаково со мной смотритъ и И. И. Срезневскій. Въ своей
статьѣ: „Обозрѣніе замѣчательнѣйшихъ изъ современныхъ словарей" *) онъ между
прочимъ говоритъ: „Едва ли, впрочемъ, убѣжденіе братьевъ Гриммовъ, по которому
значеніе большей части словъ совершенно ясно можетъ быть только тому нѣмду, ко-
торый очень силенъ въ латинскомъ языкѣ, можно считать дѣйствительнымъ убѣжде-
ніемъ, a не простымъ рѣшеніемъ, и то вынужденнымъ случайно отчасти неудачами
Аделунга въ опредѣленіяхъ словъ и непобѣдимостью трудностей этого дѣла, отчасти
нежеланіемъ входитъ въ подробности, принадлежащія не филологіи, a другимъ наукамъ",
Далѣе акад. Срезневскій справедливо указываетъ еще на затрудненіе,. происходящее
отъ того, что латинскій языкъ есть „языкъ мертвый, книжный, недостаточный для
выраженія всѣхъ понятій и условій быта народовъ новой Европы". Потомъ онъ раз-
суждаетъ о необходимости опредѣлять на родномъ языкѣ значеніе каждаго слова
безъ исключенія. Соглашаясь и съ этимъ, я съ своей стороны считаю однакожъ нуж-
нымъ сдѣлать здѣсь оговорку, что степень подробности и точности въ опредѣленіяхъ
можетъ быть очень различна и должна зависѣть отъ степени надобности въ каждомъ
отдѣльномъ случаѣ. Къ чему наприм. педантическая точность въ опредѣленіи обще-
*) Извѣстія II Отд. Акад. Наукъ, т. III, л. 10 (1854 г.).

173

Способность нашего языка къ словосоставленіямъ такъ велика,
что никакъ нельзя привести всѣхъ употребительныхъ, a тѣмъ менѣе
всѣхъ возможныхъ составныхъ словъ. По первой или второй части
каждаго такого составленія можно представить [233] себѣ цѣлые
ряды аналогій, но излишне было бы всякій разъ выставлять ихъ въ
словарѣ.
Правильнѣе всего будетъ помѣщать въ немъ всѣ употребительныя
и не противныя слуху образованія этого рода, не заботясь о странной
и дикой аналогіи другихъ; все то, въ чемъ еще не оказалось надоб-
ности при употребленіи языка, должно оставаться въ сторонѣ. Вообще
же словарь долженъ заботиться болѣе о производствахъ, нежели о
составленіяхъ, болѣе о простыхъ, нежели о производныхъ словахъ:
несоблюденіе этого основного правила было причиною того, что наши
нѣмецкіе словари, при всемъ ихъ мнимомъ богатствѣ, до сихъ поръ
остаются такъ бѣдны.
15. Частицы.
Особеннаго вниманія требуетъ присоединеніе частицъ къ другимъ
словамъ. Если вообще всѣ слова вначалѣ имѣли внутреннее значеніе,
которое впослѣдствіи было, такъ сказать, растянуто и разведено, то
кажется, надо согласиться, что оно въ частицахъ всего болѣе затем-
нилось, что частицы между всѣми простыми словами языка самыя
отвлеченныя, и слѣдовательно составлены позже другихъ. Если мы
примемъ глаголъ за корень и допустимъ, что непосредственно изъ
извѣстнаго слова столъ? Она становится только смѣшною и все-таки не достигаетъ
дѣли, потому что чѣмъ болѣе вы соберете частныхъ признаковъ, тѣмъ труднѣе будетъ
обнять ими всѣ возможные виды столовъ. Поэтому въ опредѣленіи такихъ понятій
всего лучше держаться самыхъ общихъ признаковъ, и наприм., при словѣ столъ
сказать только: „мебель (утварь) объ одной или нѣсколькихъ ножкахъ, служащая для
помѣщенія на ней предметовъ". Не вѣрнѣе ли это было бы, чѣмъ то, что сообщаетъ
Словарь церковно-славянскаго и русскаго языка: „широкая доска, утвержденная на
ножкахъ, на которую что-нибудь кладется или ставится?" Изъ этого опредѣленія вы-
ходитъ: 1) что столомъ собственно называется не весь столъ съ ножками, a только
доска, на нихъ утвержденная, т. е. то, что народъ мѣстами называетъ столешница;
2) что если эта доска будетъ узкая или круглая, то она перестанетъ быть столомъ, и.
3) что широкая скамейка, на которую положенъ напр. платокъ или поставлена бу-
тылка, тоже будетъ столъ. Выписанное опредѣленіе между прочимъ доказываетъ, что
не всякая поправка ведетъ къ лучшему, потому что въ словарѣ Соколова, изданномъ
за 13 лѣтъ до академическаго, слово столъ опредѣлено такъ: „Домашняя утварь, со-
стоящая изъ деревянной, мраморной или другой какой-либо доски, на ножкахъ утвер-
жденная и служащая. для разныхъ употребленій". Хотя и противъ этого опредѣленія
можно сдѣлать кое-какія замѣчанія, однакожъ кто не отдастъ ему преимущества пе-
редъ приведеннымъ выше? Что касается въ особенности до техническихъ терминовъ,
то словарь конечно не обязанъ во всей подробности объяснять или описывать выра-
жаемые ими предметы, что́ составляетъ дѣло науки. При именахъ растеніи доста-
точно, кажется, какъ и сдѣлано въ нашемъ академическомъ словарѣ, объяснять ихъ
латинскимъ названіемъ, прибавляя по-русски только слово: растеніе.

174

него произошло причастіе, изъ причастія прилагательное, a изъ при-
лагательнаго существительное: то за частицами должно будетъ при-
знать преимущественно номинальное значеніе; оно же всего рѣши-
тельнѣе выразилось въ нарѣчіи и въ предлогѣ. Когда и предлогъ
застываетъ, когда онъ утрачиваетъ силу управленія, то остается одна
адвербіальная частица, какъ самая безжизненная стихія языка. Таковъ
самый правильный ходъ, но конечно онъ не единственный: мы часто
видимъ, что глаголъ переходитъ въ существительное или въ нарѣчіе,
я эта частица становится управляющею, т. е. опять возводится на
степень предлога.
Какъ греческій языкъ, такъ и нѣмецкій пользуется неимовѣрною
«свободой составлять слова съ помощію частицъ, и едва ли можно
найти болѣе обширное поприще для аналогіи. Если говорятъ [234]
anregnen, anschneien, то почему же нельзя также сказать anblitzen,
anleuchten и т. д.? Потому и принято нами за правило: для такихъ
«образованій всегда ожидать достаточнаго подтвержденія.
16. Объясненіе словъ.
Въ основѣ всѣхъ отвлеченныхъ значеній слова лежитъ чувственное
и наглядное, которое при происхожденіи его было первымъ. Это его
тѣло, иногда закрываемое духовно, распространенное или улетученное;
но его необходимо всякій разъ отыскать и развить; иначе словообъяс-
неніе будетъ недостаточно. Это значеніе кроется обыкновенно въ про-
стыхъ глаголахъ.
Ясно, что изъ чувственнаго содержанія слова возникаютъ, при его
употребленіи, нравственныя и духовныя представленія, изъ которыхъ
юно мало-по-малу заимствуетъ богатство своихъ отвлеченныхъ зна-
ченій. Нельзя принять обратнаго случая, чтобы напр. изъ разнообраз-
ныхъ понятій tractare, adhibere, explanare проистекло названіе чув-
ственнаго дѣйствія.
Указывать и прежде всего выставлять эти чувственныя значенія—
было въ цѣломъ словарѣ однимъ изъ стараній нашихъ; но невозможно
было вездѣ итти этимъ путемъ, потому что есть много простыхъ гла-
головъ, которыхъ чувственное значеніе уже непонятно и приняло уже
постороннюю примѣсь, и кромѣ того есть большое число такихъ словъ,
y которыхъ въ основаніи производства нѣтъ глагола, или къ которымъ
онъ, по крайней мѣрѣ, не можетъ быть пріисканъ безъ глубокихъ
изслѣдованій. Такъ въ глаголѣ sein (быть) не видно чувственной
.основы, на которой онъ утверждается, и трудно съ достовѣрностью
указать ее при глаголахъ geben (давать) и finden (находить). Озна-
чало ли geben—класть въ руку или, можетъ быть, лить въ сосудъ?
Заключалось ли въ finden понятіе: замѣтить, узнать или только по-
дойти? Или какого глагола, и слѣдовательно какого смысла можно
искать въ существительныхъ: дитя, сынъ, дочь? Ихъ значеніе всѣмъ

175

извѣстно, но не какъ отвлеченное, приложенное къ понятіямъ, которыя
они выражаютъ. Еще труднѣе рѣшить, какое представленіе [235] пер-
воначально скрывалось въ словахъ: вѣра и грѣхъ, свободный или
глупый, и въ безчисленномъ множествѣ другихъ; всего же темнѣе
остается смыслъ частицъ. Здѣсь словообъясненіе всегда можетъ по-.
двигаться только медленными шагами и должно оставаться на по-
верхности.
Но каково бы ни было словотолкованіе, никакой словарь не мо-
жетъ обойтись безъ него; уже прежде было сказано, что мы въ са-
мыхъ рѣдкихъ только случаяхъ прибѣгали къ опредѣленіямъ, обыкно-
венно же старались разомъ давать объясненіе посредствомъ латинскаго
слова. Это только первая жатва въ области слова, гдѣ солома срѣ-
зается надъ землею; изслѣдованіе словъ должно проникать глубже и
вырывать самый корень.
17. Словоизслѣдованіе.
Этимологія составляетъ соль или пряность словаря; безъ этой при-
правы предлагаемая имъ пища была бы не вкусна, хотя иное и пріятнѣе
было бы сырое или не пересоленое.
Словопроизводство нажило себѣ. дурную славу, потому что въ преж-
нее время, естественно, его искали въ одной игрѣ словъ и употребляли
во зло. Долго оно только предугадывало свои правила и не сознавало
ихъ; и теперь еще безпрестанно отыскиваются новыя.
Можно понимать слово изъ него самого и изъ ближайшаго къ
нему круга, но можно также брать на помощь родственныя семейства
и ряды словъ, a оттуда уже переходить къ смежнымъ нарѣчіямъ и
языкамъ. Какъ скоро замѣтили и наконецъ обозрѣли связь нѣсколь-
кихъ языковъ, то явилось, съ неизвѣстными прежде законами и вы-
водами, сравненіе языковъ, которое, какъ выше было сказано, утвер-
дилось научнымъ образомъ только съ помощію книгопечатанія и сло-
варей.
Латинскій и греческій языки представляютъ намъ драгоцѣнное
собраніе классическихъ памятниковъ, изъ которыхъ можно почерп-
нуть множество грамматическихъ правилъ, отчасти примѣнимыхъ къ
нашему собственному языку. Только прежде привыкли навязывать эти
правила насильно и подчинять имъ всѣ домашнія [236] требованія,
вмѣсто того, чтобъ и этимъ предоставлять ихъ законную силу. Фило-
логія, возникшая изъ знакомства съ санскритомъ, болѣе справедлива,
и признаетъ за всѣми остальными языками равныя права. Однакожъ
чистота и глубокая древность его источниковъ доставляетъ ему есте-
ственное и заслуженное уваженіе, такъ что этотъ языкъ, кажется,
призванъ разрѣшать сомнѣнія относительно звуковъ и корней; но су-
дилище, прежде разъясненія спорнаго дѣла, должно принять въ сооб-
раженіе и силу доводовъ, которые оно представляетъ. Какъ ни велики

176

надежды, возбуждаемыя санскритомъ въ изумленномъ изслѣдователѣ,
какъ ни вѣрны многія производства, которыя изъ него извлечены или
еще могутъ быть заимствованы, — все-таки каждый изъ исконно-род-
ственныхъ языковъ сохраняетъ свою собственную прозрачность, которая
должна имѣть силу въ надлежащихъ случаяхъ. Мнѣ кажется, что
внутренніе, съ значеніемъ словъ тѣсно связанные результаты, часто
заслуживаютъ предпочтенія передъ самыми остроумными догадками,
основывающимися на однихъ звуковыхъ отношеніяхъ и на перемѣнѣ
или опущеніи отдѣльныхъ согласныхъ. Съ нашими нѣмецкими словами
надобно прежде всего пробовать, нельзя ли ихъ объяснить дома, на
родной почвѣ, что́ конечно заставляетъ подвигаться не столь быстрыми,
но за то часто болѣе вѣрными шагами.
Если корень многихъ словъ донынѣ еще ясно виденъ, то почему
бы нельзя было собственными средствами доискаться и помутившагося
или затемненнаго? По моему мнѣнію, этимологія, подвигаясь впередъ,
должна быть все болѣе склонна и способна не увеличивать, a умень-
шать число корней; она будетъ находить средства къ облегченію пе-
рехода отъ одного корня къ другому и къ поддержанію между ними
сообщенія по проведенному мосту. При этомъ въ каждомъ языкѣ
отдѣльные корни должны чрезвычайно распространиться по объему и
богатству производствъ.
На волнистомъ морѣ языковъ слова всплываютъ и снова погру-
жаются, въ этимологіи растутъ и расплываются. Часто одна форма въ
правильномъ разнообразіи проходитъ чрезъ цѣлые ряды [237] словъ,
и потомъ опять встрѣчаются рѣзкія различія, пробѣлы и пропасти,
такъ что сходство, которое, казалось, уже въ рукахъ y насъ, вдругъ
ускользаетъ. Въ нѣмецкомъ словарѣ мы считали обязанностію отыски-
вать всѣ средства и пріемы, предлагаемые собственнымъ нашимъ язы-
комъ, и такого взгляда будутъ требовать отъ насъ даже тѣ, которые
не ждутъ отъ этого словаря много добра и далеко не все здѣсь
одобрятъ. Съ успѣхами изслѣдованія получатся новые результаты, къ
которымъ будутъ служить побужденіемъ самые недостатки честно ве-
деннаго труда.
18. Нравы и обычаи.
Для объясненія многихъ словъ необходимо было обращать вни-
маніе на бытъ и воззрѣнія старины и древности, которыхъ точнѣйшее
изученіе много зависитъ отъ знанія языка. Потому-то словари област-
ныхъ нарѣчій, если они составлены съ трудолюбіемъ и тонкимъ
умомъ Шмеллера, служатъ столь важнымъ матеріаломъ для исторіи и
нравовъ какъ настоящаго времени, такъ и прошлыхъ столѣтій.
Если трудъ нашъ когда-либо будетъ приведенъ къ концу, то очень
будетъ полезно, по примѣру Дюканжа, приложить къ нему разнаго
рода списки и росписи, по которымъ можно бы было обозрѣть всѣ

177

отдѣльные обычаи, a также замѣчательныя слова и выраженія отдѣль-
ныхъ званій, расположенныя въ строгомъ порядкѣ.
19. Форма буквъ и печать.
(Хотя эта статья повидимому относится только къ внѣшней сторонѣ
нѣмецкаго словаря, однакожъ я рѣшился и ее сохранить въ извлеченіи,
какъ любопытный историческій очеркъ употребительнаго въ Германіи
письма, имѣющій притомъ косвенное примѣненіе и къ нѣкоторымъ сто-
ронамъ нашей орѳографіи.
Чтобы предлагаемыя здѣсь замѣчанія были понятнѣе для русскихъ
читателей, считаю нелишнимъ напомнить, ,что y Нѣмцевъ до сихъ поръ
употребляется двоякій шрифтъ: одинъ готическій, т. е. угловатый или
ломаный, a другой подобный латинскому — круглый. Я. Гриммъ рѣши-
тельный противникъ перваго и доказываетъ исторически всю его несо-
стоятельность; ученые Германіи въ этомъ отношеніи [238] мало-по-малу
переходятъ на сторону славнаго филолога; при всемъ томъ осуждаемый
имъ шрифтъ все еще остается тамъ господствующимъ).
Естественно было устранить изъ нашего словаря тотъ безобразный
шрифтъ, который большей части нашихъ книгъ придаетъ столь вар-
варскій наружный видъ въ сравненіи съ книгами всѣхъ другихъ обра-
зованныхъ народовъ и останавливаетъ ихъ распространеніе.
Къ сожалѣнію, этотъ испорченный и некрасивый шрифтъ назы-
ваютъ даже нѣмецкимъ, какъ будто всѣ злоупотребленія, какія y насъ
въ ходу, можно извинить, наложивъ на нихъ штемпель нѣмецкаго
происхожденія. Но такое мнѣніе ни на чемъ не основано, и всякому
образованному человѣку извѣстно, что въ средніе вѣка во всей Европѣ
и для всѣхъ языковъ употреблялось одно только письмо, именно ла-
тинское. Съ 15-го и 16-го столѣтій писцы начали заострять круглыя
очертанія на поворотахъ и придѣлывать крючки къ большой буквѣ,
которая встрѣчалась почти только въ заглавіяхъ и въ началѣ от-
дѣловъ.
Изобрѣтатели книгопечатанія выливали свои буквы совершенно
такъ, какъ находили ихъ въ рукописяхъ, и такимъ образомъ первыя
печатныя книги 15-го вѣка сохранили тѣ же угловатыя острыя буквы,
все равно были ли онѣ на латинскомъ, французскомъ или нѣмецкомъ
языкѣ. Этими же буквами печатались потомъ и всѣ датскія, шведскія,
чешскія, польскія книги. Но въ Италіи, гдѣ писцы болѣе придержи-
вались круглаго письма, имѣя передъ глазами прекрасныя древнія
рукописи классиковъ, въ Италіи еще въ 15-мъ столѣтіи .болѣе чистый
вкусъ возвратилъ во многихъ книгопечатняхъ неискаженныя буквы
для латинскаго или народнаго языка, и отъ другихъ народовъ зави-
сѣло послѣдовать этому примѣру. Латинскаго письма нельзя было не
измѣнить, и въ 16-мъ столѣтіи благородный почеркъ проникъ и въ тѣ
классическія сочиненія, которыя выходили изъ французскихъ и нѣ-
мецкихъ типографій; ученые дорожили этимъ. Напротивъ, дурной

178

шрифтъ удержался для народа, который уже привыкъ [239] къ нему,
во Франціи только на нѣкоторое время, но въ Германіи рѣшительно
и упорно; этимъ самымъ утвердилось вредное различіе между латин-
скими и общеупотребительными буквами, Vulgarbuchstaben, которое
стало господствовать не только въ типографіяхъ, но и въ школахъ.
Но этого общеупотребительнаго письма никакъ нельзя называть нѣ-
мецкимъ, потому что оно, кромѣ Германіи, было въ ходу также въ
Англіи, Нидерландахъ, Скандинавіи и y Славянъ латинской церкви.
Англичане и Нидерландцы мало-по-малу отказались отъ него совер-
шенно. Поляки также оставили его, нынѣшніе Чехи и Шведы по
большей части; въ настоящее время оно, внѣ Германіи, держится
еще въ чешскихъ и шведскихъ газетахъ, въ Даніи, Лифляндія и
Финляндіи, гдѣ однакоже всѣ писатели расположены перейти, a по
большей части уже и перешли къ чистому латинскому шрифту.
Сначала всѣ буквы имѣли видъ прописныхъ; такъ высѣкали ихъ
на камнѣ; для скорописи на папирусѣ и пергаменѣ связывали и умень-
шали буквы, отчего очертанія ихъ болѣе или менѣе измѣнялись. Изъ
начальныхъ буквъ, которыя на рукописяхъ расписывались кистью,
проистекла вычурная и искаженная форма большой буквы, которая
еще и въ древнѣйшихъ печатныхъ книгахъ не набиралась, a вноси-
лась красками. Въ латинскихъ книгахъ, кромѣ иниціаловъ, только
собственныя имена означались большою буквою, какъ дѣлается и те-
перь для облегченія читателя. Въ теченіе 16-го столѣтія ввелось,
сперва шатко и неопредѣленно, a потомъ уже рѣшительно — злоупо-
требленіе распространять это отличіе на всякое существительное,
вслѣдствіе чего оно уже не достигало своей цѣли: собственныя имена
сдѣлались незамѣтны во множествѣ существительныхъ и вообще письмо
получило пестрый, неуклюжій видъ, такъ какъ большая буква зани-
маетъ вдвое или втрое болѣе мѣста, нежели маленькая. Я увѣренъ,
что обезображенное письмо было въ тѣсной связи съ безполезнымъ
размноженіемъ большихъ буквъ; въ этомъ искали мнимой красоты и
тѣшились какъ самыми крючками, такъ и размноженіемъ ихъ.
[240] Едва ли кто изъ читателей этого словаря будетъ недоволенъ
его латинскими и маленькими буквами или по крайней мѣрѣ не
примирится съ ними легко; всякій же безпристрастный конечно согла-
сится, что онѣ пріятнѣе для глазъ и сберегаютъ много мѣста. Если
хоть одно поколѣніе пріучится къ новому способу письма, то въ по-
слѣдующемъ никто и не подумаетъ возвращаться къ старому. Кто
находитъ, что все равно какъ поступать въ подобныхъ вопросахъ, и
*) Я. Гриммъ давно употребляетъ большія буквы только въ началѣ строки и въ
собственныхъ именахъ. Даже послѣ точки но серединѣ строки онъ пишетъ маленькую
букву.

179

всякій дурной обычай считаетъ неизмѣнною особенностью націи, тотъ
не можетъ ни къ чему прикасаться и въ каждой порчѣ языка дол-
женъ видѣть дѣйствительное улучшеніе. Но въ языкѣ нѣтъ ничего
малаго, что бы не имѣло вліянія на великое, ничего неблагороднаго,
что бы не наносило чувствительнаго вреда доброй его натурѣ. Вѣдь
мы выводимъ же изъ обыкновенія на домахъ щипцы и выдающіяся
балки, a на волосахъ пудру: зачѣмъ же намъ на письмѣ удерживать
всякую дрянь?
20. Правописаніе.
Латинское письмо издавна перешло въ нашъ языкъ со стороны, и
не безъ опасности оно было примѣнено къ нѣмецкимъ звукамъ; очень
было дурно, что небрежный и превратный способъ писанія, вмѣсто
того, чтобъ примирить оба начала, ввелъ постепенно несообразности,
которыхъ сперва нигдѣ не было. Въ послѣднія три столѣтія нѣмецкое
письмо представляетъ такую шаткую и позорную непослѣдователь-
ность, какой не видано ни въ какомъ языкѣ, и поправить дѣло чрез-
вычайно трудно. Къ этимъ несообразностямъ всѣ привыкли съ дѣтства,
и никого не встрѣчаютъ такъ дурно, какъ того, кто противъ нихъ
возстаетъ. Отступленія въ мелочахъ только слегка осмѣиваютъ и еще
терпятъ кое-какъ, но кто предлагаетъ коренныя преобразованія; тотъ
можетъ быть увѣренъ, что встрѣтитъ величайшее равнодушіе и невѣ-
жество. Какая нужда до измѣненій писателю, который заботится
только о безпрепятственномъ и непринужденномъ выраженіи своихъ
мыслей, которому тяжело было бы задерживать и себя самого и сво-
ихъ читателей недоумѣніями въ формѣ, которую, какъ ему кажется,
онъ давно побѣдилъ. Только втайнѣ безпокоитъ его мозоль на ногѣ,
когда онъ иногда вдругъ замѣтитъ y себя неточное или невѣрное вы-
раженіе. Совершенный переворотъ можетъ, повидимому, произойти
только тогда, когда, при подготовленной грамматической основѣ, въ
воспріимчивую эпоху, ему окончательно будетъ проложенъ путь сло-
варемъ. Настоящій словарь можетъ только имѣть въ виду изрѣдка
пробивать дорогу и подготовлять преобразованіе. Языкъ не можетъ
терпѣть въ себѣ ничего нечистаго, что́ противится естественному его
теченію. Въ области его нѣтъ приказаній и, какъ есть république des
lettres, такъ и о словахъ и способѣ писанія ихъ окончательно рѣ-
шаетъ обычай и народный судъ; начальство и правительство могутъ
только подавать добрый примѣръ, тайъ же точно, какъ они иногда
подавали дурной. Справедливо было прежде всего обратить вниманіе
на основательное опасеніе издателей, что публика, готовая принимать
частныя улучшенія правописанія, испугалась бы слишкомъ сильнаго
потрясенія того, что издавна принято и утверждено обычаемъ. При
всей предоставленной намъ свободѣ, мы охотно подчинились благора-
зумнымъ ограниченіямъ: почти всегда умѣренныя и постепенныя ре-

180

формы принимались, a слишкомъ крутыя встрѣчали сопротивленіе.
Во всѣхъ ли случаяхъ мы держались надлежащей мѣры, покажетъ
время.
21. Удареніе.
Аделунгъ въ своемъ второмъ изданіи означилъ произношеніе мно-
гихъ отдѣльныхъ словъ посредствомъ удареній, но сомнительно, до-
ставилъ ли онъ тѣмъ этому изданію преимущество передъ первымъ.
Такое обозначеніе не совсѣмъ сходно съ употребительнымъ въ латин-
скомъ языкѣ и въ сущности мало приноситъ пользы. Ново-верхненѣ-
мецкое удареніе падаетъ такъ однообразно, что оно почти всегда и
безъ того извѣстно: въ простыхъ словахъ [242] оно бываетъ на ко-
ренномъ слогѣ, въ составныхъ слѣдуетъ также опредѣленнымъ пра-
виламъ.
(Здѣсь въ подлинникѣ слѣдуетъ краткое развитіе этихъ правилъ,
подкрѣпленное примѣрами. Такъ какъ въ русскомъ языкѣ, напротивъ,
удареніе чрезвычайно разнообразно и законы его до сихъ поръ еще
вполнѣ не изслѣдованы, да если и будутъ опредѣлены, должны ока-
заться довольно сложными, то ясно, что русскій словарь наоборотъ не
можетъ обойтись безъ удареній).
22. Раздѣленіе труда.
Когда два каменщика вмѣстѣ всходятъ на лѣса и одинъ рабо-
таетъ справа, a другой слѣва, то стѣны, колонны, окна и карнизы
дома подымаются съ обѣихъ сторонъ совершенно единообразно, по-
тому что все напередъ указано въ чертежѣ и размѣривается по снурку.
Случается также, что, по натянутому холсту пишутъ два живописца,
одинъ ландшафтъ, a другой фигуры, и первый оставляетъ послѣднему
сколько нужно простора для разстановки и развитія ихъ. Можно бы
подумать, что такимъ же образомъ и передъ словаремъ стоятъ два
человѣка, которые, начертавъ себѣ опредѣленный планъ, кладутъ
слоями и вправляютъ слова, поперемѣнно подаютъ другъ другу камни
и передаютъ изъ рукъ въ руки инструменты, и что одинъ занимается
этимологіей и формой, a другой значеніемъ словъ.
Но изслѣдованіе словъ требуетъ сосредоточенной умственной ра-
боты и уединеннаго размышленія; кто нашелъ происхожденіе слова,
тотъ видитъ и проистекающія отсюда значенія, a кто съ одушевле-
ніемъ углубился въ значенія, тотъ долженъ составить себѣ понятіе и
о происхожденіи и корнѣ слова. Одно условливаетъ другое, и нити
рвутся, какъ скоро выпустишь ихъ изъ рукъ. Иногда грунтъ, приго-
товленный однимъ изъ трудящихся, не былъ бы занятъ фигурами,
придуманными другимъ, иногда такого грунта было бы недостаточно
для этихъ фигуръ. На этомъ поприщѣ самыя сродныя мнѣнія легко
расходятся, и уступчивое согласіе столь же вредно, какъ упорная
настойчивость. Требовать, чтобы каждый изъ трудящихся подвергалъ

181

свое оконченное изслѣдованіе суду сотрудника, было бы противно
чувству [243] самостоятельности, да притомъ такой-, судъ былъ бы
неисполнимъ, потому что тутъ исправленіе сто́итъ столько же труда,
какъ и самая работа: вмѣсто того, чтобъ мнѣ шагъ за шагомъ итти
по слѣдамъ другого и снисходительно взвѣшивать всѣ его пріемы,
лучше я не буду беречь самого себя и одинъ пойду тѣми же путями.
При томъ, когда оба работника стоятъ слишкомъ близко другъ къ
другу, то они не свободны въ употребленіи инструментовъ.
Ясно, что участіе съ равными правами въ трудѣ словаря возможно
только тогда, когда каждый изъ сотрудниковъ возьметъ на себя опре-
дѣленныя части цѣлаго и на всемъ пространствѣ этихъ частей будетъ
обращаться съ полною свободой.. Что онъ отдѣлаетъ должно 6esb
предварительнаго просмотра сотрудника входить въ составъ всей ра-
боты. Выборъ такихъ частей или отдѣловъ можетъ быть предоставленъ
почти случаю, такъ какъ все въ области языка равно трудно и равно
привлекательно. Но непримѣтно сообщество обращается къ взаимной
пользѣ тѣмъ, что каждый изъ обоихъ сотрудниковъ съ своей точки
зрѣнія, но при тѣхъ же средствахъ, въ то же.время и, можно ска-
зать, въ той же атмосферѣ, смотритъ, какъ товарищъ его выполняетъ
общій планъ, <и такимъ образомъ достигается необходимое единство
цѣлаго труда. Они подобны двумъ поварамъ, которые, смѣняясь noj
недѣльно, подходятъ къ тому же очагу и готовятъ одинакую пищу
въ той же самой посудѣ; пусть публика сама замѣчаетъ, гдѣ иногда
•одинъ положитъ слишкомъ мало соли, a другой пересолитъ; надѣюсь,
что ни тотъ, ни другой не дастъ кушанью пригорѣть.
Въ первую недѣлю была моя очередь. Когда надо было приступить
жъ труду, я сказалъ Вильгельму: „Я возьму A, a ты возьми В". —т
Это для меня слишкомъ скоро, отвѣчалъ онъ: дай мнѣ начать съ
D. — Это казалось очень удобнымъ, потому что буквы A, В, С должны
были составить первый томъ, и справедливо было предоставить каждому
сотруднику особые томы. Но въ продолженіе работы оказалось, что
букву В лучше разбить, [244] чтобы не дать первому то́му слишкомъ
•большого объема. Вотъ почему мнѣ приходилось отдѣлать еще и по-
рядочную долю второго тома.
23. Сторонняя помощь.
Когда, наконецъ, дѣло должно было завязаться, то выступавшее,
все еще не вполнѣ вооруженное словесное войско, въ рядахъ котораго
открывались порожнія мѣста, не получало подкрѣпленій съ разныхъ
сторонъ, откуда оно наиболѣе ожидало ихъ. Ящики съ карточками,
устроенные друзьями, которые ежедневно обращаются съ источниками
языка, оставались пусты или нетронуты: такъ было трудно поддер-
жать, въ виду обширности предпріятія, первоначальный жаръ и не
дать ему превратиться въ лѣнивую дремоту. Тѣмъ пріятнѣе была
неожиданная помощь.

182

(Упомянувъ здѣсь о двухъ принесенныхъ ему въ даръ богатыхъ со-
браніяхъ словъ, которыя составлялись не съ этою цѣлью, Я. Гриммъ
называетъ потомъ 83 человѣкъ, дѣлавшихъ, по его порученію, разныя
выписки собственно для словаря. Между этими лицами, прибавляетъ
онъ, было человѣкъ 12 профессоровъ, 2—3 пастора; всѣ остальные были
филологи, и ни одного юриста или врача, чѣмъ опять подтверждается
сказанное выше на стран. 163-й. Не всѣ изыскатели равно ясно созна-
вали цѣль задачи, не всѣ работали съ тою же постоянною настойчи-
востью, такъ что многіе важные писатели едва только половиною своихъ
трудовъ вошли въ словарь).
III. СЛОВАРНЫЕ ТРУДЫ ДАТЧАНЪ.
1860.
[245] Есть хорошій словарь датскаго языка, составленный покойнымъ
Мольбекомъ. Сверхъ того, болѣе ста лѣтъ тому назадъ Королевское
Общество наукъ въ Копенгагенѣ предприняло словарь; но онъ и до
сихъ поръ не конченъ. Еще въ 1745 г., вскорѣ послѣ основанія
Общества, въ немъ возникъ вопросъ о составленіи словаря; — но не
прежде какъ черезъ 30 лѣтъ, именно въ 1776 году, окончательно
согласились въ основаніяхъ этого труда: положено было составлять
словарь по идеѣ англичанина Джонсона. Въ самомъ началѣ уже дѣло
шло вяло, редакторы мѣнялись, и къ концу 1780 г. отпечатана была
только буква А. Первый же томъ (до конда буквы Е) явился не
прежде 1793 г., при чемъ тогдашній редакторъ подавалъ надежду,
что весь трудъ будетъ конченъ чрезъ 15 лѣтъ. Но какимъ образомъ
это могло осуществиться, когда на одинъ первый томъ употреблено
было болѣе времени? Дѣйствительно, словарь и послѣ подвигался тихо;
назначенная для изданія его комиссія дѣйствовала безъ всякаго оду-
шевленія и усердія, пересматривала изготовленныя буквы медленно,
часто мѣнялась въ своемъ составѣ и избирала редакторовъ не всегда
удачно, такъ что выходившія части словаря справедливо подвергались
строгой критикѣ и не удовлетворяли требованіямъ науки. Такъ про-
должается дѣло до сихъ поръ: отпечатана только 7-я часть словаря,
доведенная до буквы U; наконецъ, уже виденъ берегъ, но это будетъ
мозаика, весьма неудовлетворительная въ цѣломъ, какъ и въ частяхъ»
Въ числѣ нынѣшнихъ [246] членовъ словарной комиссіи есть люди
съ высокимъ ученымъ достоинствомъ и съ громкими именами, но они
не могутъ смотрѣть съ любовью на дѣло, начатое безъ нихъ и успѣхъ
котораго отъ нихъ уже не зависитъ. Еще въ началѣ нынѣшняго сто-
лѣтія шла рѣчь о томъ, чтобъ оставить это дѣло; однакожъ, ученое

183

общество не сочло себя въ правѣ отказаться отъ предпріятія, на ко-
торое было положено столько трудовъ й издержекъ и которое, сверхъ
того, было начато и ведено по волѣ правительства.
Словарь датскаго Общества наукъ служитъ новымъ доказатель-
ствомъ истины, въ которой мы и прежде уже убѣдились: что такое
сложное и трудное дѣло, болѣе всякаго другого требующее постоян-
ныхъ, напряженныхъ усилій и единства въ исполненіи, не можетъ
быть съ успѣхомъ ведено многими; не можетъ быть также поручаемо
тому или другому лицу, которое не чувствуетъ особаго къ тому вле-
ченія и принимается за это дѣло не по призванію, a по какимъ-ни-
будь внѣшнимъ соображеніямъ. Вообще въ умственныхъ трудахъ,
требующихъ присутствія одной мысли и таланта, коллективная работа
невозможна. Идея, будто цѣлое ученое общество можетъ общими си-
лами трудиться за однимъ какимъ-нибудь предпріятіемъ, ошибочна.
Фенелонъ желалъ, чтобы Французская Академія составила піитику;
но, замѣтилъ г. Вильмень, разсуждая со мною объ этомъ *), есть ли
возможность, чтобы люди, имѣющіе каждый свой самостоятельный
образъ мыслей, сошлись по такому предмету, который допускаетъ
наиболѣе разнообразія мнѣній и вкуса? На вопросъ мой Якову Гримму,
кѣмъ онъ замѣнитъ покойнаго брата своего въ изданіи словаря, онъ
отвѣчалъ мнѣ, что будетъ стараться обойтись безъ сотрудника, потому
что только братъ его и былъ способенъ трудиться съ нимъ вмѣстѣ,
не мѣшая ему.
Въ Копенгагенѣ нашелъ я человѣка, который въ тишинѣ и не-
извѣстности съ изумительнымъ терпѣніемъ трудился надъ словаремъ
[247] своего народа. Это г. Леви́нъ, уже лѣтъ тридцать собиравшій
матеріалы для такого труда. При мнѣ онъ быль занятъ выписываніемъ
словъ и выраженій изъ писателей, изъ историческихъ и юридическихъ
актовъ. Составившіяся такимъ образомъ карточки — каждая носитъ
одно только слово съ одною выпискою — распредѣляются по шкапи-
камъ, изъ которыхъ въ каждомъ по 96-ти ящичковъ. Въ выпискахъ
г. Левину помогаютъ два студента, и, по его увѣренію, такіе два
молодые сотрудника могутъ очень легко быть пріучены въ совершен-
ствѣ къ подобному труду. Если г. Левинъ съ своимъ рѣдкимъ трудо-
любіемъ и любовію къ избранному дѣлу соединяетъ такую же свѣт-
лость мысли и пониманіе дѣла, то можно надѣяться, что трудъ, ко-
торый онъ совершаетъ въ одиночествѣ, далеко превзойдетъ словарь
Общества наукъ 2).
J) Во время моего заграничнаго путешествія въ 1860 году.
2) Недавно я прочелъ въ одной шведской газетѣ о смерти Левина въ маѣ
1883 года. Ему было лѣтъ 75. Къ этому извѣстію прибавлено, что онъ оставилъ бо-
гатое собраніе матеріаловъ для словаря.

184

IV. РУССКО-ФРАНЦУЗСКІЙ СЛОВАРЬ.
Н. П. Макарова (Спб. 1867 г.).
1868.
[248] Потребность въ подробномъ русско-французскомъ словарѣ
ощущалась y насъ очень давно и недостатокъ такого пособія, при
значительной распространенности y насъ французскаго языка, служилъ
однимъ изъ прискорбныхъ доказательствъ того, какъ бѣдна наша
учебная и ученая литература и какъ мало y насъ охотниковъ пред-
принимать серіозные многолѣтніе труды.
Наконецъ нашелся человѣкъ, задумавшій составить такой словарь
обоихъ языковъ, который въ не слишкомъ большомъ объемѣ предста-
влялъ бы возможно-полное и надлежащимъ образомъ разработанное
содержаніе. И эта нелегкая задача выполнена г. Макаровымъ въ за-
мѣчательной степени успѣшно. Употребивъ на то не болѣе трехъ
лѣтъ, г. Макаровъ подалъ отрадный примѣръ настойчивой дѣятель-
ности. Словарь его удовлетворяетъ бо́льшей части требованій, суще-
ствующихъ для пособій этого рода, и можно, кажется, съ увѣрен-
ностью предсказать, что онъ сдѣлается надолго необходимою книгою
для всякаго, кто захочетъ изучать одинъ изъ двухъ языковъ съ
помощію другого; особенно будетъ [249] онъ нуженъ при перево-
дахъ съ русскаго на французскій, и всего болѣе для учащагося юно-
шества.
Одно изъ главныхъ достоинствъ въ подобномъ трудѣ есть пол-
нота, — полнота, во 1-хъ, въ собраніи словъ объясняемаго языка, во
2-хъ — въ объясненіи этихъ словъ и въ указаніи всѣхъ случаевъ
разнообразной передачи ихъ на другомъ языкѣ. Въ обоихъ отноше-
ніяхъ новый словарь довольно близко подходитъ къ цѣли своей, и
притомъ въ объясненіи словъ г. Макаровъ постоянно держится ра-
зумной системы: сначала идутъ соотвѣтствующія русскому слову, въ
разныхъ значеніяхъ его, французскія слова, a потомъ, въ такомъ же
порядкѣ, относящіяся къ каждому значенію фразы. Co стороны фра-
зеологіи этотъ словарь отличается рѣдкимъ богатствомъ. Особеннаго
вниманія заслуживаютъ въ немъ пословицы, въ бо́льшей части слу-
чаевъ передаваемыя пословицами же; только тогда, когда недостаетъ
подобозначащихъ, ихъ замѣняетъ объясненіе; то и другое всякій разъ
обозначается особымъ указаніемъ. Такимъ образомъ трудъ г. Мака-
*) Т. е. съ тѣхъ поръ, какъ исчезъ изъ продажи весьма хорошо составленный
словарь И. И. Татищева, изданный въ 1824 году Глазуновымъ.

185

рова, выполненный съ добросовѣстностью и знаніемъ дѣла, долженъ
быть признанъ заслуживающимъ одобренія. Само собою разумѣется
однакожъ, что въ изданіи такого объема неизбѣжны недосмотры и
неисправности. Отдавая полную справедливость достоинствамъ словаря,
считаю себя не въ правѣ умолчать о нѣкоторыхъ пропускахъ и прома-
хахъ, которые въ немъ замѣчены мною. Остановиться на нихъ обя-
занъ я тѣмъ болѣе, что самъ авторъ выразилъ желаніе узнать недо-
статки своего словаря для исправленія ихъ въ будущемъ.
Хотя г. Макаровъ и внесъ въ свой трудъ многія общеупотреби-
тельныя русскія слова, которыхъ, по крайней мѣрѣ до толковаго
словаря Даля, не было въ нашихъ лексиконахъ (напримѣръ: обусло-
вливать, объединять, научный, клумба и др.), однакожъ и въ раз-
сматриваемомъ словарѣ мы не находимъ еще многихъ словъ; нѣко-
торыя изъ нихъ, правда, еще новы, но и тѣ уже пріобрѣли или по
крайней мѣрѣ болѣе и болѣе пріобрѣтаютъ право гражданства. Г.
Макаровымъ, между прочимъ, пропущены слѣдующія [250] слова 1):
бытовой, водораздѣлъ, главенство*, голосованіе*, дословный, завзятый,
законоположеніе, замкнутость, издѣльный (—ая повинность), коре-
ниться, крѣпостникъ *, мѣропріятіе, набросокъ *, накидокъ * (esquisse),
настроеніе, непререкаемый, обрядовый, общеніе, орудовать, отступное,
передвиженіе, плоскогорье, полноправный *, правомѣрный, представи-
тельство, пререканіе, принудительный, противовѣсъ (—вѣсіе) *, прохо-
димецъ *, равноправный, самовосхваленіе *, самодуръ, самодѣятель-
ность, самообольщеніе *, самосознаніе *, самоуправленіе *, сдержанность *
(и сдержка), собственникъ *, сопоставлять, сторонникъ, стушеваться,
суть (имя сущ.), творчество, хлыщъ*, цѣлесообразный *, человѣчный,
численность.
Кромѣ того забыты еще нѣкоторыя слова другого рода, хотя не
столь употребительныя, болѣе спеціальныя, но также несомнѣнно при-
надлежащія къ составу языка: они частью встрѣчаются y писателей
не слишкомъ давняго періода (напр. заимословіе, нѣщечко), частью
слышатся въ общежитіи (взбуровить, ерунда, калика, живейный, не-
умѣлый, обознаться, посовѣть, раздробь), частью же извѣстны какъ
научные или ремесленные термины (хрусталикъ, засидки а).
Наконецъ, между вошедшими въ русскій языкъ иностранными сло-
вами недостаетъ y г. Макарова нѣкоторыхъ весьма замѣтныхъ. Ко-
нечно, не всѣ употребляемыя современными писателями иноязычныя
слова заслуживаютъ сохраненія, но многія не хуже прежде-утвердив-
шихся; въ этомъ отношеніи важно имѣть въ виду степень потребности
г) Обозначаю звѣздочкой такія слова, которыхъ нѣтъ ни въ одномъ изъ вышед-
шихъ до сихъ поръ русскихъ словарей.
2) Описаніе засидокъ (Lichtbraten) на одной петербургской фабрикѣ см. въ
„Русскомъ Инвалидѣ" 1866, № 232.

186

въ словѣ, и кажется, современный лексикографъ не можетъ отвергать
такихъ словъ, какъ напр., солидарность, организовать, централизація,
соціальный, принципъ, или: кепи, керосинъ р проч., которымъ одна:
кожъ въ словарѣ г. [251] Макарова менѣе посчастливилось, чѣмъ
другимъ, въ родѣ амплуа, ангажировать, сидръ, папироска и т. п.
Объясненія и переводы въ новомъ словарѣ вообще вѣрны и удачны.
Есть въ немъ однакожъ слова, которыя объяснены не во всѣхъ своихъ
значеніяхъ или вообще не совсѣмъ полно и не довольно точно. Вотъ
тому примѣры.
„Говоръ, le bruit de gens qui parlent". Здѣсь упущено изъ виду
значеніе, усвоенное этому слову въ послѣднія десятилѣтія, именно:
patois, jargon (мѣстное нарѣчіе).
„Грамотность, l'écriture et la lecture". Ho грамотность означаетъ
преимущественно умѣнье читать и писать.
„Дѣятель, acteur, agent". Очевидно, что ни то, ни другое изъ
этихъ французскихъ словъ не годится для передачи столь обще-
употребительныхъ выраженій: дѣятель общественный, дѣятель такой-то
эпохи. Надобно было перифрастически объяснить употребленіе этого
слова.
^Задатокъ, les arrhes". Русское слово употребляется въ смыслѣ
гораздо обширнѣйшемъ, напр. въ выраженіи: задатки будущаго раз-
витія.
„Наплясаться, danser tout son soûl, jusqu'à satiété". Это только
собственное значеніе слова; но есть еще и другое: натерпѣться, на-
маяться.
„Направленіе, direction". Надо было прибавить: tendance.
„Насущный, — хлѣбъ, le pain quotidien". Ho русское прилагательное
соединяется не съ однимъ словомъ хлѣбъ\ въ предисловіи къ своему
словарю самъ г. Макаровъ употребилъ выраженіе: „одна изъ насущ-
нѣйшихъ потребностей". Quotidien не выражаетъ коренного значенія
слова насущный, которое прямо переведено съ греческаго è7cioooioç
(на существованіе нужный). Слѣдовало прибавить: vital, и потомъ
приведенное выраженіе съ объясненіемъ его: besoin impérieux или т. п.
„Оброчный, de redevance, payant une redevance". Забыто реченіе
оброчныя статьи.
„Печать, le cachet, sceau; le scellé; impression; les caractères".
[252] Здѣсь недостаетъ еще presse, въ значеніи котораго слово пе-
чать въ недавнее время стало удачно употребляться.
„Починъ, le commencement, étrenne; frontière". И тутъ недостаетъ
недавно приданнаго слову значенія: initiative.
„Присяжный, de serment, assermenté; le juré, membre du jury". He
объясненъ терминъ присяжный повѣренный, котораго не находимъ и
подъ словомъ повѣренный.

187

„Протестъ, protêt". Слово взято только въ самомъ спеціальномъ
своемъ значеніи, какъ коммерческій терминъ, тогда какъ общій смысль
его остался не означеннымъ.
„Путевой, de voyage". He занесено реченіе путевой дворъ, которое
начали употреблять въ значеніи французскаго gare du chemin de fer
(нѣмецкаго Bahnhof).
„Разбирать". Между многими приведенными при этомъ глаголѣ
значеніями забыто одно, соотвѣтствующее выраженію: быть разборчи-
вымъ (напр. въ пищѣ), être difficile dans le choix de...
„Разборчивый". Здѣсь напротивъ указано значеніе, ускользнувшее
при глаголѣ разбирать, но не приведено то, которое встрѣчается, напр.,
въ выраженіи: довольно разборчивый почеркъ.
„Разводить". Забытъ случай употребленія этого глагола съ твори-
тельнымъ: руками.
„Рознь, la différence, diversité". À divergence въ смыслѣ разно-
мыслія, несогласія, désunion, division?
„Сводиться, être mené (du haut en bas)". He показано значеніе
слова въ выраженіяхъ, подобныхъ слѣдующему: всѣ эти толки сво-
дятся къ одной главной мысли.
„Черный". Не выставлено названіе черная рыба, которымъ озна-
чаются всѣ виды мелкой рыбы въ отличіе отъ крупной, называемой
красною, какъ и показано подъ этимъ послѣднимъ словомъ.
Фразы, которыхъ переводъ вообще свидѣтельствуетъ объ основа-
тельномъ знаніи французскаго языка, помѣщены не всегда въ надле-
жащемъ мѣстѣ; напр., выраженія: „Онъ очень занятъ собою, онъ за-
нятъ чтеніемъ" должны бы находиться не подъ неопредѣленнымъ
[253] наклоненіемъ занимать, a подъ причастіемъ занятой, такъ какъ
оно поставлено, по общему правилу автора, особо.
Особо поставлены также косвенные падежи личныхъ мѣстоименій,
и г. Макаровъ справедливо указываетъ въ предисловіи на это преиму-
щество своего словаря. Но на томъ же основаніи слѣдовало бы по-
мѣщать особо и тѣ глагольныя формы, которыя своими начальными
буквами отличаются отъ неопредѣленнаго наклоненія. Такъ нужно
бы, кромѣ здать, итти, молоть, стлать, братъ, жать, мять и т. п.
выставить на своемъ мѣстѣ, по азбучному порядку, и формы: зижду,
шелъ, мелю, стелю^ беру, жму, жну, мну и проч.
Выше сказано было, что нѣкоторыя фразы встрѣчаются не тамъ,
гдѣ ихъ должно искать. Въ примѣръ того приведу еще одинъ случай.
Пословица: „не всякое лыко въ строку" помѣщена подъ словомъ
всякій, тогда какъ настоящее мѣсто ей было бы подъ словами лыко
или строка. Притомъ и объясненіе этой пословицы: „II ne faut pas
regarder de trop près, или: il faut être indulgent quelquefois" не co-
всѣмъ удовлетворительно. Подъ словами лыко и строка читатель не

188

найдетъ разгадки, почему въ народномъ изреченіи соединены эти два I
понятія. Имя сущ. строка переведено только словомъ ligne, но въ
сущности смыслъ его гораздо обширнѣе: оно значитъ вообще рядъ
{напр. въ шитьѣ), и на этомъ основаніи употребляется также, когда
рѣчь идетъ о плетеніи лаптей. Мастеръ этого дѣла отбрасываетъ тѣ
лыки, которыя кажутся ему недовольно чисты и гладки для употре-
бленія въ строку или полосу. Вотъ начало пословицы. Уже позднѣе
въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ стали говорить: „Не всякое слово въ
строку". Снегиревъ объясняетъ пословицу о лыкѣ такъ; „не всякія
мелочи, пустяки вводить въ дѣло". Даль даетъ ей слѣдующее толко-
ваніе, принятое и въ разбираемомъ словарѣ: „не будь чрезмѣру строгъ
и взыскателенъ". Кажется, точнѣе былъ бы такой переводъ: „не
всякое слово, необдуманно сказанное, сто́итъ вниманія и должно вмѣ-
няться".
[254] Указавъ на нѣкоторые частные недостатки въ словарѣ г.
Макарова, охотно сознаю однакоже, что они не могутъ и не должны
заслонять собою огромной массы всего хорошаго, что́ въ немъ заклю-
чается. Безъ критическихъ указаній со стороны, такой обширный
трудъ никогда не можетъ приблизиться къ желаемому совершенству.
Въ настоящемъ же случаѣ они казались мнѣ тѣмъ нужнѣе, что не-
утомимый авторъ уже перешелъ къ другому однородному предпріятію:
онъ готовитъ въ тѣхъ же или, можетъ быть, еще въ бо́льшихъ раз-
мѣрахъ французско-русскій словарь. Пожелаемъ ему въ этомъ новомъ
предпріятіи такого же успѣха, какого заслуживаетъ недавно изданный
трудъ его.
V. ПЛАНЪ СЛОВАРЯ ВЪ НОВОМЪ РОДѢ.
Die Silbenanalyse als sprachliches Lehr und Lern-Mittel. Ein Beitrag zur Reform
der Lexicographie, von A. Castle Cleary. In ihrer Anwendung auf das Deutsche
mit Belegen aus andern europäischen Sprachen dargestellt von I. Th. Dann, Ph.
D. London, 1877 (8°, 48 стр.).
[255] Автору изданной подъ этимъ громкимъ заглавіемъ брошюры и
нѣмецкому ея переводчику показалось, что словари, составленные
въ азбучномъ порядкѣ, не годятся, потому что неудобны для чтенія,
такъ какъ при такомъ расположеніи между словами нѣтъ связи: по-
этому гг. Клири и Даннъ предлагаютъ другой порядокъ, основаніемъ
котораго должно служить прежде всего словопроизводство, a потомъ
извѣстныя созвучія внутри и въ концѣ словъ, такъ что словарь, по
этой методѣ составленный, былъ бы чѣмъ-то въ родѣ словаря рифмъ.

189

„Устроенный такимъ образомъ словарь", говоритъ на стр. 32-й г.
Даннъ, „имѣлъ бы ту неоцѣненную выгоду, что фактически предста-
влялъ бы словарь рифмъ въ первоначальномъ значеніи (?) этого слова,
a не просто алфавитный, убійственный для духа рутинный словарь".
Не совсѣмъ понятно однакожъ, какъ соединить принятый сперва,
принципъ корнесловія съ расположеніемъ по созвучіямъ. Для большей
ясности спишемъ съ той же 32-й стр. нѣсколько примѣровъ изъ
представляемаго переводчикомъ, для образца, списка словъ въ томъ
порядкѣ, въ какомъ онъ предполагаетъ размѣщать ихъ:
Arg,
ragen
fragen
kragen
prügeln
tragen,
Arche
Rache,
Rachen,
brach, (adj.)
Fracht
Krach и T. д.
[256] Изъ этого видно, что мысль автора нельзя назвать особенно
счастливою. Читатель, ожидающій, по заглавію брошюры, разрѣшенія
важнаго вопроса, испытываетъ полное разочарованіе. Въ ней очень
много словъ и разглагольствія, но мало дѣла. Самая основная идея
совершенно ошибочна; словари издаются не для чтенія, a для спра-
вокъ, и главное условіе ихъ цѣлесообразности заключается въ лег-
кости отысканія каждаго слова, a этого-то именно удобства и недо-
ставало бы прежде всего словарю, составленному по мысли г. Клири.
Было много опытовъ этимологическихъ словарей: они имѣютъ свое
неоспоримое значеніе, но для практическаго употребленія самый
годный словарь есть, конечно, чисто алфавитный, что́ было сознано и
убѣдительно высказано еще Яковомъ Гриммомъ. Брошюра г. Данна,
вдобавокъ, не щеголяетъ и основательностью свѣдѣній; для примѣра
достаточно указать на его замѣчанія о русскомъ и славянскихъ язы-
кахъ. Такъ на стр. 20-й, выписавъ фразу: „огонь, воздухъ, земля и.
вода суть четыре стихіи", онъ увѣряетъ, что „только въ словѣ воздухъ
удареніе падаетъ на коренной слогъ"; a на стр. 28-й, замѣтивъ, между
прочимъ, что наша буква г произносится 5-ю различными способами,
онъ говоритъ: „Древнеславянскій языкъ имѣетъ сорокъ два начертанія,
и хотя намъ совершенно неясно ихъ истинное произношеніе въ устахъ
Рюрика, не нынѣшнихъ поповъ (nicht in der heutigen Popen Munde),,
однакожъ мы можемъ по пріемамъ сына судить о нравѣ отца и при-
нять за вѣроятное, что въ вѣкъ Чингисхана и Тамерлана было въ
этомъ отношеніи (?) столько же мало единства языка, какъ и въ наше
время. Польскій и чешскій находятся въ нѣсколько лучшемъ, сербскій
и кроатскій въ немного худшемъ положеніи, и одно несомнѣнно, что
во второстепенныхъ языкахъ славянской семьи фонетицизмъ (вѣроятно,
въ правописаніи) имѣетъ такъ же мало простора, какъ и въ моско-
витскомъ"!

190

[257] ПРИЛОЖЕНІЕ КЪ СТАТЬѢ:
КЪ СООБРАЖЕНІЮ БУДУЩИХЪ СОСТАВИТЕЛЕЙ РУССКАГО
СЛОВАРЯ.
1870.
МНѢНІЕ СПЕРАНСКАГО О НОВОМЪ ИЗДАНІИ СЛАВЯНО-РОССІЙ-
СКАГО СЛОВАРЯ 1).
I. О правилахъ.
Комитетъ принялъ къ сочиненію словаря нѣкоторыя правила; но принялъ
ихъ на первый случай, слѣдовательно впослѣдствіи они могутъ измѣниться.
Когда же измѣнятся? Когда словарь будетъ сочиненъ, и слѣдовательно на-
добно будетъ его передѣлывать.
Мнѣ кажется, главное состоитъ въ правилахъ, не на первый разъ, но на-
всегда твердо установленныхъ. Безъ сего все сочиненіе непрестанно будетъ
колебаться. Безъ сего нельзя членамъ и разсматривать пробныхъ листовъ:
ибо важнѣйшая часть сего разсмотрѣнія именно должна состоять въ сообра-
женіи исполненія съ правилами.
Для установленія сихъ правилъ надлежало бы, кажется, прежде всего
собрать и разсмотрѣть правила, кои наблюдаемы были въ другихъ государ-
ствахъ; не мы первые сочиняемъ словарь: нужно посмотрѣть, на какихъ осно-
ваніяхъ составляли его въ Академіи Делла Круска, въ Парижской и Джон-
сонъ въ Англіи. To, что тамъ придумано основательно, принять; другое смѣ-
нить своимъ. Первое и важнѣйшее изъ сихъ правилъ есть установить съ
точностію предѣлы словаря по двумъ главнымъ вопросамъ: для кого и для
чего онъ сочиняется? Мнѣ кажется, онъ сочиняется для людей, знающихъ
языкъ русскій (всѣ изъясненія и опредѣленія его составляются по-русски), и
•слѣдовательно не для того, чтобъ [258J учить русскому языку иностранцевъ
или дѣтей, но для того: 1) чтобъ мнѣніемъ цѣлаго ученаго сословія утвердить
истинное значеніе русскихъ словъ, и разрѣшить сомнѣнія въ разнообразномъ
или спорномъ ихъ употребленіи; 2) чтобъ изъяснить нѣкоторыя слова русскія
обветшалыя или мало употребительныя; 3) чтобъ изъяснить такъ называемыя
слова славянскія, т. е. церковныя. Посему въ Славяно-Россійскій словарь не
должно допускать никакихъ словъ иностранныхъ, исключая только греческихъ
а) Въ протоколахъ Россійской Академіи за 1831 годъ найдено мною мнѣніе М.
М. Сперанскаго, незадолго передъ тѣмъ избраннаго въ дѣйствительные члены ея. Не-
лишнимъ считаю помѣстить здѣсь въ видѣ приложенія эти замѣчанія знаменитаго
своимъ умомъ человѣка.

191

словъ церковныхъ и малаго числа словъ, принятыхъ не обычаемъ, но закономъ,
какъ-то: сенатъ, и тому подобныхъ; для иностранныхъ же словъ приложить
къ словарю алфавитную роспись, съ краткимъ изъясненіемъ реченій, болѣе
или менѣе употребительныхъ, но къ составу языка не принадлежащихъ. Это
не есть гоненіе на слова иностранныя: обычай иХъ ввелъ, обычай и выведетъ;
но Академія не должна, мнѣ кажется, укоренять ихъ, давая имъ право гра-
жданства и вводя ихъ въ составъ нашего языка. Изъ снисхожденія къ обычаю
она можетъ удѣлить имъ мѣсто при своемъ языкѣ, но мѣсто отдѣльное, озна-
чивъ ихъ въ особой росписи.
Издательный комитетъ въ защиту ихъ приводитъ то, что они обрусѣли, и
что безъ нихъ обойтись невозможно. Пусть они и остаются въ употребленіи;
но сіе не даетъ имъ права на помѣщеніе въ словарь Славяно-Россійскій —
иначе назовите его словаремъ реченій